Тихий омут

— Ребенка.

Да уж… И почему это он решил, что Вера не сможет отказаться от его предложения? И не от таких отказывалась.

— Вот сейчас все брошу — и рожать побегу, — раздраженно буркнула она. — Все, вторая минута на исходе. Прощайте, господин Сотников.

— Подожди! — заволновался тот. — Ты не поняла! Не надо рожать, я суррогатную мать найду, надо только клетку твою, одну клетку, а деньги хорошие… Ну, хочешь, сама сумму назови.

— Так, — сказала Вера строго. — Так, мне все ясно. Крутой, деньги, можете себе позволить… А почему бы вам не жениться и не нарожать себе детей традиционным способом?

— Да я два раза женат был, — хмуро признался господин Сотников и опять покосился в сторону дядек. — Обе не захотели детей. Ни сами, ни с суррогатной матерью. Да и наследственность там была… не очень.

— А с чего вы взяли, что у меня наследственность — очень? — удивилась Вера. — Может, у меня стригущий лишай, плоскостопие и эпилепсия?

— Смеешься, да? — неуверенно спросил господин Сотников. — Нет, обследование пройти, конечно, придется… Но это ж и так видно, что здоровая. Спортом занимаешься. Ведь занимаешься, да? Бегаешь, как «Энерджайзер». И утром, и вечером. Да нет, здоровая, чего там… Да и красивая какая. Если девочка родится, так это тоже важно. В смысле — чтобы внешность.

— А в смысле — чтобы внутренность? — сдерживая злость, поинтересовалась Вера. — В смысле извилин и общего состояния психики? Почему вы решили, что ребенок пойдет в маму, а не в папу?

— Ну так и пусть, — согласился господин Сотников, нисколько не обидевшись на ее выпад. Может, просто не понял. — Я же тоже не урод. И с извилинами у меня полный порядок. Да тебе-то чего переживать. От тебя — только клетка, остальное — мои проблемы.

Вере вдруг стало его жалко. Вот ведь бывают такие мужики, которым позарез дети нужны. Сами родить не могут, жены — не хотят… Трагедия.

— А Сашка тоже два раза женат был? — неожиданно для себя спросила она.

— Не, Сашка не был. Да ему зачем? У него уже Витька есть… Ну, племяш наш, сын Ленки, сестры нашей. Она во Францию когда еще умотала, замуж там вышла, а Витьку Сашке оставила. Сначала вроде бы как на время, а получилось, что насовсем. Витька Сашку папой зовет.

— Константин Дмитриевич, а вы уверены, что вы с Сашкой родные братья? — опять неожиданно для себя спросила Вера, пристально рассматривая господина Сотникова.

— Ничего себе! — изумился тот. — Еще бы не уверен! Мы же близнецы! Ты что, не видишь, что ли? Мы ж как под копирку! Нас же вообще никто не различает! Только мама и Сашкин Витька!

— Странно, — задумчиво сказала Вера. — По-моему, ничего общего… Просто совершенно разные люди. А почему сестра оставила ребенка именно Сашке, а не вам? Или бабушке?

— Ну, оставила и оставила… Откуда я знаю? У матери и оставила, а Сашка потом забрал. Ты мне лучше по делу ответь: ты как, согласна?

Вера опять оглянулась на противоположный берег, где два туловища все суетились вокруг Сашки, подумала, поставила ногу на колесо бродячего джипа и заявила:

— Господин Сотников! У меня к вам встречное предложение. Не могли бы вы немножко подержать меня за ногу? Вот в этом месте, если вы не против. Это… как бы вам сказать… ну, что-то вроде теста.

— Чего это я против? Тем более, что такие ноги… сроду таких не видал. Только на картинке, но там нарисованные, — сказал господин Сотникова и ухватил холодную Верину ногу большой горячей ладонью.

Ладонь была правда горячая, но нога почему-то не согревалась. Ноге в этой горячей ладони было даже как-то неуютно. А когда ладонь поползла вверх, к колену, ноге стало и вовсе противно, она даже чуть не брыкнула господина Сотникова сама собой, без всякого Вериного веления.

Господин Сотников следил за собственной рукой, как зачарованный.

И тут у него в кармане журавлиным голосом закурлыкал мобильник. Господин Сотников выпустил Верину ногу, вынул носовой платок, тщательно вытер руку, а потом уже достал из кармана телефон. Немножко послушал, сердито буркнул что-то невразумительное и сунул трубку Вере.

— Ну? — сказала Вера в трубку и оглянулась на противоположный берег. Сашка показывал ей кулак, а трубка сердито сопела в ухо. — Ну, что такое? Случилось что-нибудь?

Сашка стукнул кулаком себя по колену здоровой ноги, а трубка сказала его злобным голосом:

— А ты считаешь, что ничего не случилось?!

— Считаю, — подтвердила Вера, вдруг развеселясь ни с того ни с сего. — Абсолютно ничего! Можешь себе представить? И вот что я тебе должна сказать, Александр: вы с господином Сотниковым никакие не близнецы. И, скорее всего, не братья. И вообще не родня, хотя бы даже дальняя.

Она отдала мобильник господину Сотникову, помахала рукой Сашке, подмигнула слегка обалдевшим от обилия впечатлений дядькам и собралась убегать, но тут господин Сотников всполошился.

— Вера, подожди! Ты куда?! Ты ж ничего не ответила! Что ты решила-то? Хоть телефон скажи! Может, потом поговорим! В нормальной обстановке!

Вера остановилась, оглянулась и немножко понаблюдала, как господин Сотников хромает за ней, размахивая мобильником, а другой рукой цепляясь за свой многострадальный тазобедренный сустав. Ребенка ему… А если у ребенка будет врожденный вывих бедра? Телефон ему… А если… Нет, почему. Это можно. Это даже полезно будет.

— Семь-пять-четырнадцать-ноль-три — крикнула она так, что, наверное, и на другом берегу услышали. Ну, что ж, им тоже полезно будет. — Запомнили? После двадцати ноль-ноль! Обязательно ждите ответа!

И понеслась к дому, как наскипидаренный «Энерджайзер», не обращая внимания на ошалелые лица пока еще немногочисленных прохожих и ласточкой перелетела через многочисленные противотанковые рвы, вырытые якобы для какого-то кабеля. Все-таки еще под душ надо, и волосы потом долго сушить, и позавтракать нормально, а то до перерыва терпеть, и юбку она вчера забыла погладить… И часы! Надо найти запасные часы, без часов она не умела жить, совершенно не ощущала времени. Вот, например, сколько времени она потеряла с этими идиотами? Час? Полтора? Может быть, все два?! Ужас! Тогда она точно опоздает! Чтоб они провалились! А настроение у нее было почему-то замечательное.

Глава 2

— Фольклор! Истоки родной речи! Жемчужное месторождение русского языка! Совсем ничего не знают! Ни-че-го! Как же это можно? И это — будущие педагоги! — Мириам Исхаковна бросила на подоконник сумку и полезла в шкаф за своей чашкой, не переставая горестно причитать: — Даже былин не знают! Даже пословиц не знают! Особенно девки! Сидят, глазками хлопают, губки надувают, причесочки ручками трогают!.. Мерзавки тупые!

— А жемчужное месторождение — это где? — спросила Вера, с треском сдирая с шоколадки фольгу.

Вообще-то у нее было прекрасное настроение, к Мириам цепляться она не планировала, но ведь Мириам сама напрашивается. Девки ей не нравятся, ишь ты. Мерзавка тупая.

Мириам Исхаковна дернулась, как ужаленная, грохнула посудой в шкафу, резко повернулась и с ужасом уставилась на Веру:

— Вы что, даже этого не знаете, Верочка, дорогая?!

— Не-а, — безмятежно ответила Вера и сунула в рот сразу половину шоколадки.

— Жемчуг образуется в морских раковинах, которые водятся в определенных широтах, — флегматично заметил Георгий Платонович Отес, не отрываясь от газеты. — Главным образом, в теплых водах. В Индийском океане, например. У побережья Японии тоже водятся. Но японцы уже давно научились разводить таких раковин на специальных морских фермах.

— Георгий Платонович, при чем тут японцы? — возмутилась Мириам Исхаковна. — Мы говорим о русском народном творчестве! Самобытном!

— Ни при чем, — покладисто согласился Отес. — Если о самобытном — тогда, конечно, японцы ни при чем.

Он невинно глянул поверх газеты, перевернул страницу и опять уткнулся в текст. Отесу было семьдесят пять лет, до нынешнего литературоведения он прошел огни, воды, медные трубы, горячие точки, холодные льдины и все остальное. Индийский океан и японское побережье он наверняка тоже прошел. Отес был умен, как бес, добр, как ангел небесный, студенты его боялись и обожали, за глаза звали «Отес родной», даже самые безбашенные учили его литературоведение всерьез, всерьез же расстраивались, если получали тройку, а двоечников у него вообще не было. Вера смутно сожалела, что Георгию Платоновичу уже семьдесят пять. Мириам об этом не помнила и строила ему глазки.

— Месторождение жемчуга — в навозе, — вдруг подал голос Петров, открыл глаза, потянулся и зевнул во весь рот. — Навозну кучу разгребая, петух нашел жемчужное зерно… Вера! Ты даже этого не знаешь!

— И этого не знаю, — согласилась она. — А вот что я знаю совершенно точно: через полтора часа второй курс, и трое с дневного на пересдачу, и Семенова с утра на после обеда попросилась, ей ребенка не с кем было оставить… Я ж тут до вечера застряну, а дома только шоколад и пачка соли. Между прочим, ты меня на базар обещал отвезти, а сам дрыхнешь.

— Ну, разбудила бы, — ответил Петров и с кряхтением полез из кресла. — Обещал — отвезу. Подумаешь, полтора часа… За полтора часа мы три базара объедем.

— Принято говорить не «базар», а «рынок», — как бы между прочим заметила Мириам Исхаковна. — «Рынок» — это по-русски. А «базар» — это по-турецки, кажется. Или по-арабски. В общем, как-то по-восточному.

— Ну, вам виднее, — согласился Петров. — По-восточному так по-восточному. Хотя… минуточку…

Он полез в карман, вытащил плотно сложенный полиэтиленовый пакет, неторопливо развернул его, удивленно уставился на крупную черную надпись на желтом фоне и с недоумением спросил:

— Это разве арабская вязь? Гляньте, Мириам Исхаковна! По-моему, это все-таки не по-восточному.

На боку пакета было написано BAZAR. Мириам Исхаковна обиделась.

— Ну, уж точно — не по-русски, — начала она склочным голосом, на глазах закипая. — Уж чего-чего, а кириллицу от латынщицы я могу отличить!

— Латынщица — это кто? — с любопытством спросила Вера, с треском разворачивая вторую шоколадку.

— Вы и этого не знаете! — со злобным торжеством заорала Мириам Исхаковна, мигом поворачиваясь к ней.

— Не знаю, — призналась Вера и виновато повесила голову. — Даже не слышала никогда.

Петров заржал. Отес невинно смотрел поверх газеты. Мириам Исхаковна задыхалась от гнева. Наконец отдышалась, закрыла глаза и трагически прошептала:

— И такие люди преподают в университете. Учат будущих педагогов. Интересно, чему могут научить? Пить чай с шоколадом в рабочее время? Спать посреди дня в деканате? Сводить со студентами личные счеты? По базарам шляться?

— По рынкам, — подсказал Петров, старательно рисуя на своем пакете толстым красным фломастером новую надпись: RYNOK.

Мириам Исхаковна открыла глаза, схватила с подоконника свою сумку и потопала из комнаты, на ходу угрожающе пообещав:

— Я чай пить не буду!

Дверь за ней оглушительно хлопнула, Отес сложил газету и с удовольствием отметил:

— Вы хулиганы, молодые люди.

— Ну, уж прям, — обиделась Вера. — Я ж не виновата, что ни одной латынщицы в глаза не видела. И не слышала никогда. А вы слышали, Георгий Платонович?

— Ну, как сказать, — задумчиво отозвался Отес. — Кажется, ее все-таки по-другому звали. Давно это было.

Они с открытой симпатией поулыбались друг другу, а Петров отобрал у Веры шоколадку, сунул ее в рот и важно, хоть и несколько шепеляво, объявил:

— Я догадался, в чем дело. Она тебе шоколад не может простить. У нее диета, а ты тут нарочно фольгой шуршишь. А что за личные счеты со студентами? Вот этого я не понял.

— А я Кошелькова только что зарезала. Наверное, нажаловался уже.

Кошельков был любимчиком Мириам Исхаковны, надеждой и опорой русского народного творчества, красавцем мужчиной и клиническим идиотом.

— У-у-у, это серьезно, — загрустил Петров. — Это жди разборок. У него же мама не то в газете, не то на телевидении… Склочная — базар отдыхает. И рынок тоже… А за что ты его?

— А за руки хватает.

— Как это? — в один голос удивились Петров и Отес.

— Да как всегда, — недовольно сказала Вера. — Сел отвечать, ручонку через стол тянет, мои пальцы потрогать норовит, а сам через каждое слово: «Вы понимаете? Вы понимаете?» Конечно, не понимаю. Никто бы не понял. Абсолютную ахинею несет.

— А Исхаковна говорит, что у него исконная русская речь. Или посконная? — Петров повспоминал и нерешительно уточнил: — Или сермяжная. В общем, жемчужное месторождение: тудыть, мабуть, надысь… Инда взопрели озимые.

— Надо же! — искренне удивилась Вера. — А с остальными он нормально. В смысле: отстой, о-кей, непруха, сидюшник… За «клаву» с нуля бабок немерено забашлял. И все такое… Может, не надо было его резать? По крайней мере, бытовую психологию он превзошел. Молодец. Хотя за руки хватал. Идиот.

— А не родись красивой, — злорадно заявил Петров.

Вера помрачнела.

— Ты поспал? — ласково спросила она.

— Поспал… — Петров насторожился.

— Поразвлекался?

— Поразвлекался. Немножко.

— Шоколадку мою слопал?

— Слопал. Но она маленькая была.

— Спасибо сказал?

— Э-э-э… забыл.

— Скажи, — потребовала Вера.

— Спасибо, — сказал Петров.

— Ну и что ты сидишь? — возмутилась Вера. — Кто обещал меня на базар отвезти?! И на рынок тоже! В доме пачка соли и литр кипяченой воды! А шоколадку ты слопал! А я, между прочим, не на диете! А почти через час еще группа, и еще двоечники, и наверняка Кошельков опять припрется! Смерти ты моей хочешь! Вот все Тайке расскажу!

— У-ф-ф-ф… — Петров перевел дух и помотал головой. — Умеешь ты человека до нервного срыва довести. Посмотришь — вся такая… такая вся… неземное создание. А как чего — так сразу и сожрешь. Главное — за что? Не характер, а серная кислота.

— Петенька, у умных людей не бывает ангельского характера, — подал голос Отес. — Они все знают, все понимают, все анализируют и всех нас видят насквозь. И от этого характер неизбежно портится.

— Но у вас-то не испортился, — недовольно заметил Петров.

— Но я ведь и не такой умный, как Вера Алексеевна, — возразил Отес.

Настроение у Веры поднялось.

— Конечно, не такой, — весело сказала она, подталкивая Петрова к выходу. — Вы гораздо умнее.

Отес недоверчиво хмыкнул, покачал головой и опять взялся за свою газету, а Вера в который раз со смутным сожалением подумала, что ему уже семьдесят пять. Зачем он так рано родился? Родился бы лет хотя бы на сорок позже — и… Да ничего не «и». Женился бы на какой-нибудь Тайке. И был бы счастлив. И Тайка, конечно, тоже была бы счастлива. А Петров куда бы делся? А Петров женился бы на Вере. И Вера тоже была бы счастлива. Наверное. Во всяком случае, дети у нее были бы не хуже, чем у Тайки. При таком-то отце. С такой-то наследственностью.

— Ты чего молчишь? — осторожно спросил Петров, выруливая со стоянки за университетом. — Сердишься? Или устала сегодня?

— Встала рано, — неохотно ответила она. — Побегала немножко больше, чем надо. Да еще и попрыгала. Да еще и поплавала… Кроссовки новые испортила. Заколку потеряла. Правда, тезке клиентов нашла. Ой, да! Ее же предупредить надо! Совсем забыла.

Вера выудила из сумки мобильник, на всякий случай проверила счет и с некоторым душевным трепетом позвонила своей лучшей — и единственной — подруге, коллеге, и к тому же — полной тезке.

— Вера Алексеевна, — бодро начала Вера без вступления. — Должна предупредить. Тебе сегодня звонить будут. Ты же с двадцати ноль-ноль дежуришь? Ну вот. Не знаю… Скорее всего — двое… Может быть, четверо… Или шестеро. Но шестеро — это вряд ли. Ну что ты орешь? Да ничего не сумасшедшие, так, некоторые отклонения… лаковые штиблеты и черные костюмы в пять утра… Я сумасшедшая?! Ты это официально заявляешь? Ладно, тогда я тоже позвоню. Попозже. Ты, главное, их выслушай, а потом мне о впечатлении расскажешь. Что — сама? Сама… Вода утром очень холодная, а больше никаких впечатлений.

Тезка орала ей в ухо грубые слова, но Вера слушала не внимательно. Потому что кроме впечатления от холодной воды очень явственно вспоминала еще одно — горячую руку. Вот ведь наваждение…

— Я потом еще позвоню, — торопливо сказала она, почему-то испугавшись, что тезка сейчас прочтет ее мысли. Ее впечатления. — Потом, ладно? Петров меня на базар везет, мы уже подъезжаем… Пока.