Искатель. 2009. Выпуск №2

Ангел тяжело вздохнул и покачал головой:

— Ты очень плохой объяснялыцик, Ангел Тьмы. Я ничего не понял…

— Очень жаль. Ключевые слова: «свобода воли и выбора», «по образу и подобию», — помнишь? Запомни это, а теперь — смотри. Я давно уже чувствовал изменения.

Ангел встрепенулся. Облачный обрыв по-прежнему вздымался в сияющую высь, мыльные пузыри душ продолжали подниматься из бездны, но что-то изменилось в мире. Ангел взглянул на душу человека на краю Тропы и понял — что. По белоснежному контуру растекалась сияющая золотая кайма, а вниз от него лились еле заметные золотые обручи, и от них исходило ощущение силы.

— Он зондирует Ад любовью, — бас демона внезапно показался мягким, почти ласковым. — Коридор достиг Дна, и не будь я чертом, что-то по нему поднимается!

Ангел напряг глаза и шумно вздохнул: действительно, по золотому колодцу стремительно взлетала, светлея, человеческая душа. Душа женщины.

— Иисус любовью искупил грехи всего человечества, этот своей любовью искупил грехи своей женщины. Не так уж и плохо для человека, — тихо произнес ангел.

Душа, принимая человеческие очертания, поднималась выше и выше, и чем ближе к Тропе она была, тем более буйно вел себя демон:

— Получается! У них получается! Провести мне месяц в фонтанах Рая, они выигрывают! УР-Р-РА-А!!! — орал он, когда женщина серебристой пылью оформлялась перед мужчиной, и вдруг замолк, прошептав:

— Затаи дыхание, Ангел Добра! Ты присутствуешь при историческом моменте!

Ангел и в самом деле затаил дыхание: они обретали плоть. Сначала это были облака пыли, которые компоновались в быстром вращении, пока не оформились в два человеческих тела. Они стояли, счастливые и обнаженные, молча, и глядели друг другу в глаза.

Внезапно с треском рвущейся материи синева позади них разошлась, и сквозь пробоину показались голубое небо, ласковое море, золотой песок пляжа, сочная зелень растительности. Люди оглянулись на эту картину. Серый кирпич дороги ложился прямо на песок. Женщина быстро обернулась к мужчине и, улыбнувшись еще шире, крепко сжала его ладонь.

Они вместе шагнули на манящий пляж.

Пространство сошлось позади них, Тропа продолжала виться в бесконечность.

— Получилось!!! Нет, ты видел?!! Прям как в старые добрые времена! — бушевал демон, и ангел с выступившими на глазах слезами печально подумал, что демон — он и есть демон, зло, иначе чего бы ему радоваться случившемуся?

— Да, — грустно подтвердил он. — Видел. Они прогневили Бога: проявили свою гордыню, пренебрегли Его гостеприимством и законами. И за это Он изгнал их из Рая.

Демон тяжело вздохнул:

— Ты все-таки ничего не понял… Нет. Они просто выдержали экзамен. Они доказали, что достойны, что обладают свободой выбора и могут ею распоряжаться. И за это…

И тут мягкий баритон заполнил Вселенную:

— И за это я подарил им землю.

Андрей Федосеенко

ВОЗВРАЩЕНИЕ

1

Раскаленные пески тянулись вдаль завораживающими блеклыми волнами. Легкий ветерок перемещал песчинки, незримо двигая барханы, и их тихий шелест проповедовал тщетность и суетность человеческих метаний перед лицом вечности.

Я привык к этим песням, иногда даже специально спускался сюда, присаживался на вершину понравившейся дюны, устремлял взгляд поверх этого блеклого застывшего моря, в точку на той линии, где оно сходилось с насыщенно-синим небом, и просто слушал, без всяких мыслей, без всякой предвзятости. Иногда сами собой приходили раздумья, чаще пески создавали лишь настроение, и я уходил умиротворенный, но, странно, — не унылый, даже счастливый… и очистившийся. Будто находил в этой песне тысячелетней бесконечности если не прощение за что-то, то, по крайней мере, успокоение насчет незначительности каких-то былых своих поступков.

Хотя почему «каких-то»? За время моих многочисленных путешествий я не раз обагрял свой меч кровью. В основном это была кровь врагов — как благородных противников, так и негодяев, реже — кровь друзей: по ошибке или косвенно. Не за это ли я ждал прощения высших сил?

Странно, но что-то подсказывало, что нет.

И я даже знал — что.

В последнее время со мной происходят странные вещи; возможно, я схожу с ума или просто притащил с собой в Кэта проклятие какого-нибудь жреца, храм которого разрушил. С каждым днем это начинает меня беспокоить все сильнее и сильнее, и вот мои мысли уже постоянно возвращаются к нему — так колесо, двигаясь по окружности, продавливает колею и уже не может из нее выбраться, лишь с каждым оборотом глубже уходит в землю, — и я начинаю чувствовать, что это становится смыслом моей жизни. Вчера наступил момент, когда я больше не мог держать все в себе. И вот сейчас я шел, чтобы поделиться своими проблемами.

Я двигался неторопливо — пустыне претит скорость, и ты волей-неволей поддаешься ее настроениям — по старой, выложенной каменными плитами дороге. Плиты во многих местах потрескались, и в трещины набился песок, он же ручейками змеился по дороге, увлекаемый ветром, набивался через открытые борта моих сандалий, и, будь кожа моих стоп не такой загрубевшей, он вызывал бы неприятные ощущения.

Солнце белой монетой сияло слева, но прохладный северный ветер, веющий мне в спину, смягчал его жар, приятно освежал мое тело. Короткие блеклые шорты, белое полотно на голове, спускающееся до лопаток и перехваченное голубой лентой, черные очки — писк «песчаной моды» в Кэта, а я всегда слыл пижоном.

Перебравшись через бархан, наползший на дорогу, я оказался у спуска в широкую ложбину. Слева, словно кости огромного ящера, выбеленные солнцем, из песков поднималась полуразрушенная колоннада. Чуть далее белел слоновой костью круглый павильон. Дорога проходила в стороне от строений и скрывалась за выходом из ложбины. Там, я знал это, раскинулся невидимый отсюда оазис с виллой Андрахия Кинтариуса.

Последний раз я был у него позавчера; расставаясь, мы договорились о встрече на сегодня. Время конкретно не назначали, просто — после полудня; но он, как всегда, ждал меня — среди колонн я видел его невысокую фигуру в белой римской тоге. Меня всегда поражала эта его особенность — знать, когда придут гости, но, привычно скрыв эмоции под маской невозмутимости, я начал спускаться к древней постройке. Ноги проваливались в песок, окончательно замедляя движение.

Пробравшись мимо пары-тройки полуутонувших в барханах обломков колонн, я ступил на занесенные песком, потрескавшиеся ступени и поднялся на фундамент колоннады. Справа и слева тянулось по двойному ряду старых каменных, мраморных и алебастровых столбов, целых и осколков с неровными краями. Они составляли с пустыней единую композицию, подтверждая ее главный постулат: значение имеют лишь вечность и песок, все остальное исчезает…

Андрахий Кинтариус стоял спиной ко мне и глядел на обломок колонны, лежавший поперек колоннады. Солнечные лучи отражались от его лысины и, будто заблудившись, терялись в складках его тоги.

— Разрушение село с нами за один стол, — проговорил он, не оборачиваясь. — Это новый обломок. Он упал сегодня ночью, впервые за… я даже не знаю, за сколько лет. Сколько себя помню. Да и пески вели себя спокойнее — никто здесь не убирал, как ты понимаешь, но и песка было мало, а последние несколько дней пустыня будто решила наверстать упущенное. Тебе не показалось, что пески стали глубже и колоннада тонет? — Он повернул ко мне свое изрезанное морщинами лицо шестидесятипятилетнего мужчины, впрочем, сколько я его помню, он всегда выглядел так.

Я посмотрел налево, песок там действительно поглотил края ступеней и запустил щупальца между колоннами.

— Может, мы раньше просто не замечали этого? — предположил я.

Андрахий Кинтариус пожал плечами и перевел разговор:

— Ты, как всегда, без коня?

— Ты же знаешь, я люблю пешие прогулки по жаре. Да и куда мне торопиться? Спешка — удел Путешествий, в Кэта мы возвращаемся, чтобы забыть обо всем этом.

Кинтариус вновь отвернулся, на этот раз он смотрел на старую дорогу:

— Я никогда не покидал Кэта, ты знаешь. Приключения — не мой удел. Мой удел — раздумья. Но я люблю слушать ваши рассказы… Я знаю этику, рыцарь расскажет о своем Путешествии, если только сам захочет, расспрашивать его не принято, но прости маленькую слабость старика: я бы хотел услышать о твоем последнем. Ты ведь вернулся неделю назад…

— Восемь дней, — поправил я.

— Пусть будет так. Я терпеливо ждал все это время, теперь мое терпение закончилось, — он с улыбкой повернулся ко мне.

Его поступок действительно был неприличен, но я не обижался — друзьям, я имею в виду настоящих друзей, можно позволить многое — на то они и друзья.

— Ничего особенного, все как обычно: дворцы, хибары, храмы, золото, политика, женщины и много крови. Я лучше расскажу тебе, что произошло после моего возвращения.

Андрахий Кинтариус опустился на поваленную колонну и указал рукой куда-то перед собой. Я обошел его и обнаружил шахматную доску на мозаичном полу. Фигурки были расставлены так, как закончили мы позавчера; видимо, старик расставил их, пока ждал меня. Он наклонился вперед и сделал ход слоном, наверняка он тщательно продумал его за эти два дня. Мне же было не до шахмат, так что партию я априори проиграл. Тем не менее я опустился перед своим краем доски прямо на камни фундамента и прилежно задумался.

— Так что же стряслось с тобой? — спросил Андрахий. — Что могло произойти в таком спокойном месте, как Кэта, с ветераном Путешествий? За всю свою историю этот благословенный город не знал ни одного бедствия.

— Это не связано с Кэта; по крайней мере, я так думаю. Ты же видишь, я без меча, как и всегда во время возвращения. Мне кажется, я заболел.

— Ты?! — изумился Кинтариус. — Тебе тридцать восемь лет, ты в своем расцвете, ты силен как бык, глядишь как орел, в твоих волосах нет ни единой седой нити. Чем ты можешь быть болен?

— Головой, мой друг.

Несколько минут мы помолчали. Я сделал ход. Он ответил. Я взял ладьей его коня.

— Неужели Путешествия повредили твой рассудок?

— Не знаю, — честно ответил я.

Его ферзь, взяв пешку, встал на клетку, ранее контролируемую моей ладьей, и объявил шах.

— Так что же произошло?

— Мне снятся странные сны. — Я сделал рокировку.

— Всем снятся странные сны. А твоя беда в том, что ты действуешь стереотипно. Я отлично знаю, что ты любишь рокировки. — Он взял ладью незамеченным мною конем. Быстро оглядев доску, я снял королем этого наглого последнего коня.

— Да, но мне они снятся и наяву.

— Как это выглядит? — осведомился он, двигая слона. — Шах.

Я вернул короля назад, под защиту двух пешек.

— Как раздвоение личности. Мне кажется, что я не тот, кто я есть.

— Ложная память?

— Похоже на то. Иногда передо мной выплывают какие-то лица, и они кажутся мне хорошо знакомыми, я даже вспоминаю имя и характер этого человека; в такие моменты я почти забываю, кто я есть на самом деле, а потом тряхну головой, вернусь в нормальный мир и удивляюсь, откуда я все это взял. Его имя теперь для меня — бессмысленный набор звуков.

— Может, ты встречался с ними в одном из своих путешествий? — Андрахий закрыл слоном выход из-за пешек моему королю.

— Нет, — я покачал головой. — Я думал об этом. Ни лиц, ни их покроя одежды, ни такой ткани я никогда в жизни не встречал. К тому же другие мои видения это подтверждают. — Отлично сознавая, что уже поздно, я напал на слона ладьей, но хода, чтобы взять его, у меня не было: Кинтариус ввел в брешь между пешками ферзя и объявил мат. Признавая поражение, я левой рукой поверг короля. Мы оба оторвали глаза от доски и кивнули друг другу.

— Так что же ты видел? — Тяжело вздохнув, старик поднялся на ноги.

— Первый раз это произошло три дня назад. Я решил прибраться в трофейном зале.

Я присоединился к нему, и мы медленно пошли мимо ровного ряда потрепанной временем древности.

— У тебя что, нет горничной?

— Приходит одна из города. Но ты же знаешь, после Путешествия мы становимся такими сентиментальными. Меня вдруг охватила дикая любовь к своему замку, и появилось желание поухаживать за ним. Я взял в руки щетку и стал подметать полку над камином, там скопилось много пыли. Я думаю, запах этой пыли и вызвал видение. Внезапно я оказался в огороженном дворике из спрессованного растертого камня, я откуда-то знал, что это называется асфальт. За спиной у меня было одноэтажное четырехугольное строение без всяких украшений, за оградой — степь с пожухшей на солнце травой, ветер поднимает завихрения пыли, и она, каким-то образом проникнув под мою маску, щекочет мне ноздри. Передо мной, спиной ко мне, склонив головы, на коленях в ряд стоят шесть человек. Глаза их завязаны, руки стянуты за спинами. В руке у меня пистолет…

— Как у Стражей Границы?

— Нет. У Стражей револьверы с барабанами. У пистолета патроны подаются из магазина в рукоятке с помощью пружины, но принцип стрельбы тот же… — Я вдруг замер, глядя во внимательные глаза Андрахия Кинтариуса. Он слегка улыбался оттого, что навел меня на мысль: откуда я это знаю? Я ведь никогда в жизни не видел и не слышал ничего о пистолетах.

Кроме того случая, когда держал его в руке на раскаленном солнцем асфальте.

Тряхнув головой, я разогнал мысли и вернулся к рассказу:

— Сзади, я знаю это, находятся два солдата с автоматами. — И, вновь удивленный своим знанием, добавил: — Это тоже оружие огнестрельного типа — и еще один наблюдатель, но у меня такое чувство, будто зрителей гораздо больше, неизмеримо больше. Я сам еще молод — лет двадцать шесть — и взволнован, но в то же время опьянен властью над этой шестеркой, властью, сравнимой с властью Господа Бога. Мне хочется начать со второго, потом переметнуться к четвертому, потом с наслаждением влепить пулю в затылок пятому, но я сдерживаю свой пыл. Все должно пройти официально: размеренно и хладнокровно. Главарь стоит крайним справа, и я начинаю слева, такой психологический ход, чтобы наказать его ожиданием. Я приставляю ствол пистолета к затылку первого и плавно спускаю курок. Гулкий хлопок выстрела уносится эхом вдаль, навстречу ветру и завихрениям пыли. Тело падает вперед, как мешок с овощами. Я перехожу к следующему. Его затылок ждет. Солнце сверкает на маленькой проплешине. Я приставляю пистолет к ней. Отдача второй раз дергает руку, тело падает. Я стреляю в третьего. В этот момент не выдерживают нервы у пятого. С визгом он падает ничком на землю и начинает извиваться между двумя неподвижными, как статуи, оставшимися в живых товарищами. Я не слушаю, что он кричит. У меня появляется желание застрелить его следующим, но порядок прежде всего. Я стреляю в затылок четвертому. Пятый, видимо, решает, что стреляли в него, и замирает, все мускулы его напряжены. Постепенно он понимает, что жив, и медленно расслабляется. Я наклоняюсь к нему и слышу, что он плачет. Откуда-то из глубин сознания поднимается жалость, но я загоняю ее обратно. Сосредоточившись на исходящем от пятого запахе мочи, который вызывает у меня омерзение, я стреляю ему в висок — он так лежит, — он вздрагивает и умирает. Я выпрямляюсь. Пот застилает мне глаза и немилосердно щиплет лоб. Я стреляю в затылок последнего, затем, бросив прощальный взгляд на тела, разворачиваюсь и иду к зданию, навстречу похоронной команде и уборщикам.

Несколько минут мы шли молча. Колоннада закончилась, мы спустились по ступенькам. От них к павильону вела выложенная камнем дорожка, но пески оставили лишь узенькую тропинку, кое-где скрыв и ее. Пропустив Андрахия Кинта-риуса на тропинку, я зашагал рядом по песку.

— Ты испытывал удовольствие от своих действий, — наконец прервал тишину старик.

Немного помявшись, я ответил:

— Да.

Кинтариус медленно кивнул:

— Продолжай.

— Я очнулся, ничего не понимая, со щеткой в руках, чувство реальности видения и… родства, что ли, исчезло. Немного подивившись, я хотел отбросить это видение, запрятать его поглубже для рассказов у костра перед сном и в кругу друзей, но видения продолжают преследовать меня третий день. Лица людей, странно знакомых мне. А потом одна и та же комната — глухой каменный куб, лишь одна сторона у которого стеклянная. Изнутри стекло тонировано, и я не могу ничего видеть, не знаю, что оттуда за нами наблюдают человек пять. У дверей стоят двое охранников, в углу — женщина в белом халате и с каким-то аппаратом в руках. Это врач. Посреди комнаты удобное кресло, привинченное к полу, над ним — большой сверкающий металлом аппарат. Охранники уже ввели в комнату выбритого наголо человека и усадили его в кресло. У меня в руке небольшой продолговатый предмет с кнопками. Большим пальцем я нажимаю одну и направляю прибор на кресло. С мягким жужжанием гладкие металлические обручи охватывают ноги и руки человека, прижимая их к креслу. Две металлические пластинки фиксируют его голову. В глазах человека застыл страх. Охранники отходят. Я направляю прибор — «пульт», вот как он называется — на агрегат над головой человека. Нажимаю кнопку. Агрегат с жужжанием немного опускается, поворачивается, перемигиваясь огоньками. Потом мгновенная вспышка. Агрегат вновь движется, поворачивается. Вторая вспышка. Щелчок — и он замирает. Я нажимаю следующую клавишу. Агрегат перемещается и замирает прямо над головой жертвы. Из него вытягиваются две тонкие металлические нити, опускаются к черепу человека и каким-то непостижимым образом входят внутрь. Все замирает на томительную секунду, последнюю секунду, — и я, и аппарат, и охранники, и женщина, и глаза жертвы. Я нажимаю главную кнопку. Голову человека охватывает сфера из паутины цвета морской волны, она шипит и искрится, но я знаю, что на самом деле она безвредна, это лишь дешевый эффект для зрителей, которых опять, как и тогда, во дворе, миллиарды. Смерть приходит через металлические нити. Человек шипит, выгибается дутой и опадает. Сфера исчезает. Женщина отделяется от стены, подходит к телу, приставляет свой прибор к его шее, смотрит на экран и констатирует смерть. Я последние два раза нажимаю кнопки. Агрегат с жужжанием вытягивает свои нити из головы жертвы и поднимается; кресло убирает зажимы, тело обмякает и опадает. Следом за женщиной я иду к дверям навстречу команде людей в серебристой одежде. Проходя мимо кресла, я кладу пульт на подлокотник. И так уже третий день. Дворика больше не было, теперь только эта комната, но люди каждый раз разные, и я — то моложе, то старше.

Мы подошли к павильону и начали подниматься по ступенькам в его блаженную тень.

— И каждый раз ты испытываешь удовольствие?

Я вновь замялся:

— Зависит от возраста… Молодой — да. Потом… Только пустоту.

— Привычная работа профессионального палача.

Мне было трудно ответить, но я заставил себя разжать губы: — Да.

— Ты хоть чувствуешь справедливость своих действий? — Андрахий пристально посмотрел мне в глаза.

Я слегка передернул плечом:

— Конечно.

— Это самое главное, — будто успокаивая, произнес он, но взгляд его еще секунду оставался настороженным, словно он сомневался, достаточно ли я правдив даже с самим собой.

Мы опустились на прохладную мраморную скамью, и, скользя взглядом по дюнам, я продолжил:

— То же самое преследует меня по ночам. Только ночью добавляется еще одна картина. Огромное темное помещение, и с грохотом из темноты в темноту движется множество лент из толстой материи, а на них разложены… части тех, кого я казнил: почки, глаза, сердца, печени, мышцы, кости, селезенки… Они текут куда-то нескончаемым потоком, а оттуда выходят новые безликие люди, будто бы собранные из этих частей. — Я на секунду замолчал, подбирая слова. — В отличие от дневных видений это отнюдь не отличается ощущением реальности — наоборот, я понимаю, что это аллегория, но сути ее постичь не могу. Слушай, может, на меня кто заклятье наложил? — я с надеждой посмотрел на Андрахия Кинтариуса.

Он повернул ко мне лицо, потемневшее от солнца и времени, лишь глаза все оставались молодыми и пронзительными; казалось, взгляд их проник сквозь мои зрачки прямо в мозг, быстро пробежался по извилинам и надежно пленил мысли.

— Ты сам отлично знаешь, что незаметно внести чужеродную магию в Кэта невозможно. Вспомни, какая суматоха поднялась, когда это случилось с Тотто. А ведь на нем лежало даже не проклятие, а какая-то мелкая приворожка.

Его глаза отпустили меня — старик перевел взгляд на павшую колоннаду:

— Скорее всего, это память. Память о твоей прошлой жизни в каком-то ином мире… Только вот что пробудило ее?.. Впрочем, в последнее время что-то изменилось во Вселенной. Вам, молодым, занятым повседневной суматохой, может быть это и не заметно, а вот мне некуда деться от мыслей и наблюдений. У меня появилось такое ощущение, что Время, отвлекшееся было на какие-то другие дела, вдруг вспомнило о Кэта. Колоннада разрушается… а я утром обнаружил пару новых морщин, — он вновь с улыбкой обернулся ко мне. — Ты можешь подумать, что в этом нет ничего необычного в семьдесят-то лет…