Бедовый мальчишка

Присев на корточки, Ромка пододвинул к себе молоток и ящик с гвоздями. Половицы лишь вчера настелили, а прошить гвоздями не успели. Чего-чего, а забивать гвозди Ромка страсть как любил!

Через час, когда Ромка только-только вошел в раж, снова раздался крик:

— Роман, а Роман! Ну-ка, покажи планчик. В каком месте будет дверь: в этом или в этом?

Ромка по голосу сразу узнал — Мишка Моченый. И тотчас бросился в соседнее отделение. Под ногами похрустывали смолкие, кремовато-оранжевые стружки, прямо-таки золотые, да и только!

Все круглое Ромкино лицо было в светлых крапинках, белесые волосики на висках потемнели и прилипли к пунцовому лбу, футболка на лопатках побелела от соли. Думалось, еще миг, и мальчишка вконец сомлеет от зноя и усталости. Но если бы ему сказали: «Устал? Иди-ка полежи под дубками в тени», он бы надул губы, обиделся.

Так легко, так весело было на душе у Ромки! И все-то, все вокруг изумляло и радовало его: и прозрачная синева высокого неба с лениво проплывающими над головой редкими, но такими огромными и белыми — точно океанские корабли — облаками, и вольготный степной ветерок тоже изумлял и радовал. А теплая, брызжущая солнцем щепа? Если бы Ромкина воля — целый ворох сосновой щепы набросал бы он себе на диван. Такая постель лучше всяких пуховиков!

— Говори: в чем у тебя загвоздка? — с ходу бросил Ромка товарищу, влетая во вторую душевую комнату.

— Планчик покажи, планчик, — поморщился Мишка, он только что всадил себе под ноготь занозу.

И вот они оба склонились над помятым, захватанным пальцами листиком ватмана. Головы, того и гляди, стукнутся. Но ребята ничего не замечали. Не так-то легко с непривычки разобраться в этих тонких линиях и пунктирах! Пришлось звать на помощь Аркашку.

Аркашка старательно и молча вытер о трусы ладони в темных веснушках от въевшейся в поры смолы, взял из Мишкиных рук план и, чуть посыпавая носом, так же молча принялся изучать его.

А потом втроем они ставили дверные косяки. Мишка и Аркашка держали гладко выструганную плаху, а Ромка вгонял в нее вершковые гвозди. Размахнется молотком и — р-раз! Толстый длинный гвоздь на целый сантиметр так и войдет в податливую древесину. Размахнется и опять метко ударит молотком по сверкающей в клеточку шляпке гвоздя.

Но один гвоздь почему-то заартачился. И ударил-то по нему Ромка для начала легонько, а он все же покривился.

«Надо рукой придержать», — решил Ромка. А когда со всего маха стукнул молотком по железной шляпке, молоток подпрыгнул да как трахнет по пальцу!

Из глаз даже искры посыпались. Честное слово. Всех цветов радуги. Хорошо хоть вовремя нижнюю губу прикусил, а то на весь заводской двор заорал. И приятели, кажется, не заметили его промашки.

Вдруг за спиной кто-то ободряюще сказал:

— Тю-тю, а мастеровитые у нас парни растут!

Ромка сунул в карман руку с посиневшим пальцем и оглянулся.

Перед ребятами стоял высокий, статный обжигальщик Николай Николаевич — Аркашкин отец. Стоял и улыбался: хорошо, по-дружески. Будто это не он, искусный мастер, только что отошел от огнедышащих чадных печей, возле которых простоял семь часов.

Ромка набрался духу и посмотрел Николаю Николаевичу в его смеющиеся глаза. «Три, парень, к носу, все пройдет!» — говорили эти и добрые и в то же время такие отчаянные серые глаза, глядевшие на Ромку из-под густых дугастых бровей.

«А он все, все видел, — ахнул про себя Ромка, — только виду не подал».

И боль в пальце заметно притихла, она словно застыдилась Аркашкиного отца. Тряхнув, головой, Ромка сказал:

— А знаете, у нас что-то здесь не получается… Видите, косяк вплотную не входит?

— Давай посмотрим… — Николай Николаевич шагнул вперед и взялся руками за косяк. Руки у него были прокопченные, все вымазанные в глине. После смены обжигальщик сразу направился сюда, он даже не успел умыться.

А немного погодя к душевой подвалила шумливая ватага парней и девчат.

— Товарищи мастера, вам поденщики нужны? — голосисто закричала Таня, глядя из-под руки на Николая Николаевича.

— Теперь нам веселее будет! — засмеялся Аркашкин отец и тоже прокричал: — Эй, ребятушки, беритесь-ка за это бревно — в самую пору на стропилину пойдет. А девицы… девицы пусть горбылек со склада таскают.

— Вы, девицы! — подхватил насмешник Ромка. — Слушать команду!

Таня показала Ромке язык, нагнулась и подняла из-под ног легкий упругий виток. Миг-другой с детским любопытством разглядывала она гладкую, полупрозрачную стружку с тонким еле заметным рисунком. И, улыбаясь, надела виток на запястье правой руки. И на глазах всех совершилось чудо: на молочно-смуглой Таниной руке засверкал «золотой» браслет, браслет небывалой красоты.

— Танюша, покажи, покажи! — закричали пораженные девчата.

А Таня, перехватив взгляд Николая Николаевича, тоже любовавшегося ее «браслетом», махнула рукой и понеслась во весь дух в сторону склада, будто счастливая школьница, получившая пятерку за трудный предмет.

— За мной, девочки! — кричала она. — Догоняйте!

Глава пятнадцатая

„Помогите! Помогите!“

— Тетя, вы слышали? Про наш завод? спросила Таня. И прежде чем поставить перед гостьей рюмку, посмотрела сквозь нее на свет. — Такое происшествие!.. Ни с того ни с сего днем вспыхнул пожар.

У Ромкиной матери скривились в усмешке полные крашеные губы.

— Глядя на тебя, можно подумать, это было даже забавно.

— Вы скажите, тетя!.. Мы так перепугались, так перепугались… В сушильном сарае загорелось. Смотрим, а из дверей дым густой повалил. И такая тут суматоха поднялась. Одни кричат; «Где огнетушители?» Другие: «Воды, воды надо!» И вдруг — откуда ни возьмись — обжигальщик Николай Николаевич. — Таня кивнула Ромке, сидевшему напротив матери. — Твоего товарища отец. Сорвал Николай Николаич с грузовика брезент… сорвал брезент и кинулся прямо…

— А мне? — спросил Ромка. Он все видел своими глазами: и как возник пожар, и как его тушили. Ромку сейчас интересовало одно: когда на столе появится угощение? — Мне и рюмку, и бутылку кваса, — добавил он, боясь, как бы Таня про него не забыла.

А Танюша не слушала Ромку. Глаза ее — большие, слегка подернутые влагой, красивые эти глаза были устремлены куда-то вдаль — поверх Ромкиной головы, в распахнутое окно. Не сразу Таня очнулась от задумчивости, не сразу опять заговорила.

— Он брезентом накрылся. И — к воротам. А из ворот _ огненные языки. Никто и ахнуть не успел… Девчонка одна — из моей бригады — даже зеревела от страха.

Таня смолкла.

— И что же? Он сильно обгорел? — Ромкина мать уставилась в помучневшее лицо племянницы долгим, испытующим взглядом.

Та покачала головой.

— Нет… кажется, нет… Кажется, волосы немного опалил… и руку… и руку еще.

— А пожар? Быстро потушили?

— Пока все бегали, суетились, вызвали из города пожарную команду, Николай Николаич один справился… Такой… необыкновенный человек, скажу вам, тетя! Работа обжигальщика — тяжелая, грязная. А у Николая Николаича все как-то легко и споро получается. И всегда на языке шуточки да прибауточки… Одно плохо — выпивает. А если получка — ну, тогда и совсем… Трагедия у человека — любил жену, а она ушла от него к другому.

Вдруг Таня подняла руку и медленно провела тыльной стороной по лбу. И принужденно засмеялась.

— Что это я? Угощать гостей надо, а я…

И с размаху поставила на самую середину стола бутылку портвейна.

Когда Таня кончила суетиться и присела к столу, мать Ромки сказала, приподнимая рюмку:

— За тебя, Танечка! Будь здорова и счастлива!

Ромка тоже чокнулся с Таней и залпом выпил свой квас.

— А я, тетя, счастлива. — Таня пригубила рюмку и тотчас поставила ее на стол. — Я так счастлива!

— Ой ли, с чего бы это? — поразилась гостья, бросая на племянницу взгляд, полный ожидания и нетерпения. На секунду она даже забыла о большом куске ветчины, густо намазанном горчицей. — Тебе, Танечка, уже двадцать три стукнуло. Многие твои товарки институты закончили, а ты вот…

— Ну и пусть! — Таня упрямо тряхнула головой. — Пусть! Не завидую! Можно ли завидовать… ну, скажем, Яше Иванову? Интересный такой, добродушный парнишка учился со мной. Помню, спрашивают его ребята… это перед выпускными экзаменами: «Куда, Яшка, лыжи навострил?» А Яша улыбается смущенно, руками разводит: «Это уж как родители решат. Папан у меня прокурор, так он в юристы меня метит, а маман врач, она — в эскулапы». Ребята смеются: «А сам-то ты… разве права голоса не имеешь? Куда тебя влечет неведомая сила?» Яшка опять разводит руками: «А мне все равно… я и сам не знаю». И что вы думаете? Верх взяла «маман». И пошел телок наш Яшка в медицинский. Никакого желания не имел, а пошел. Так родительница захотела!.. Мы с Яковом изредка переписывались. Учился он в Первом московском. Последнее письмо прислал по окончании института. Влиятельные родичи на теплое местечко пристроили свое чадо. Пристроили в Москве в какую-то поликлинику творческих работников. Яков писал: «Одним плохим врачом, Танюша, стало больше. Но что поделаешь? Надо же, понимаешь, жить?» Я не ответила. Можно ли отвечать на такое письмо? — Таня подняла голову от своей пустой, чистой тарелки и снова глянула в окно. — Кому нужны плохие врачи или плохие инженеры? Тогда — после десятилетки — я тоже, как и Яшка, не знала… не знала, кем мне быть. Тогда мне хотелось только одно — работать, работать и работать. Где угодно, кем угодно. И еще — приобрести самостоятельность. Чтобы не корили: «Ей что, у нее папаша…» А теперь я твердо встала на ноги. Прекрасно обхожусь и без родительской опеки. На заводе меня уважают. А вот осенью… осенью поступлю в строительный вечерний техникум. Строить красивые клубы, театры, удобные светлые жилые дома — это теперь моя мечта!

— Придется еще выпить — за твою мечту, — сказала Ромкина мать, поправляя на затылке тяжелый узел волос. — И за хорошего жениха.

Заразительно смеясь, Таня взялась за рюмку.

Тут Ромка, усердно расправлявшийся с куском курицы, поперхнулся и закашлялся.

— Роман! — строго сказала мать. — Ну что мне с ним делать? Целыми днями один… Такой неслух растет. Завтра же отправлю в пионерский лагерь.

Ромка отчаянно замотал головой. Казалось, вот-вот лопнут его щеки. Уж не по яблоку ли спрятал он за каждую из них?

— В лагерь… и не уговаривай — не поеду! — отрезал немного погодя Ромка, гладя ладонью живот. — Это я тебе, мам, категорически заявляю! У нас сейчас столько дел на кирпичном заводе! Спроси вон Таню. Она тебе скажет.

— Ну хватит, хватит! Кончай свой пирог и отправляйся гулять. А то при тебе никогда не поговоришь!

Но говорить больше не пришлось. Неожиданно в окно ворвался отчаянный вопль:

— Помогите! Помогите!

Роняя со стола вилку и нож, Ромка бросился к окну.

— Аркашка… это он кричит, — сказал, запинаясь, Ромка и выпрыгнул в окно.

Ромкина мать не успела еще и рта раскрыть, чтобы прикрикнуть на сына, как Таня, вслед за Ромкой, тоже прыгнула в окно.

— Аркашка, у тебя в доме пожар? — закричал Ромка, подбегая к низенькому крылечку. — Или… или у тебя еще чего-то стряслось?

Но Аркашка не отвечал. Он сидел на последней ступеньке, уронив на руки голову. Взлохмаченная голова его мелко тряслась.

Ромка схватил Аркашку за плечи:

— Аркаш, что с тобой? Ну? Ну говори же скорей!.. — Таня, он как немой, — сказал, едва не плача, Ромка, когда во двор влетела Таня. — Он… он, может, гвоздь проглотил? Смотри, как башкой трясет. Трясет, а выплюнуть не может.

Не слушая Ромкину болтовню, Таня бросилась мимо Аркашки в дом. Через какой-то миг Таня снова показалась на крыльце.

Ромка увидел лишь одни ее глаза. Обезумевшие от горя и ужаса глаза.

— В аптеку… что есть духу, Роман. «Скорую помощь»… С его отцом плохо.

И Таня снова метнулась в распахнутую настежь страшную дверь.

Глава шестнадцатая

И гроза не помеха

В борта катера бухали тяжелые, черные волны. Казалось, их кто-то исподтишка дразнил, стараясь разъярить до белого каления. И волны на самом деле все чаще и чаще взмывали так высоко, что захлестывали иллюминаторы. Шипя и пенясь, мутная вода лениво сбегала с толстых стекол, чтобы через минуту-другую опять наотмашь хлестануть по железному прочному борту катера.

«Ай-ай, заштормило», — думал Ромка, глядя в иллюминатор на разбушевавшееся море. Если уж тут, в порту за надежной бетонной стеной так ярились волны, то что сейчас творилось в открытом море? Пол под ногами то дыбился, то куда-то проваливался, и, чтобы не упасть, Ромка держался руками за медные «барашки». Вот эти блестящие «барашки» и прижимали раму со стеклом к борту плотно-плотно. «И надо ж так разненаститься! А у нас первое занятие кружка. Того и гляди, еще дождь хлынет!»

Внезапно по крыше катера кто-то изо всей силы грохнул пудовой кувалдой. И в тот же миг в иллюминатор плеснули пронзительно синим пламенем.

Ромка ахнул и присел на пол, пряча лицо в колени. Он не сразу пришел в себя, не сразу почувствовал на плече чью-то спокойную, добрую ладонь.

— Ну, что ты? Гроза это.

Чуть помедлив, Ромка приподнял голову. Потом опять помедлил и глянул в смутно черневшее вблизи лицо Аркашки.

― По-твоему, я испугался? — спросил он, отводя в сторону взгляд. — Мне соринка… в глаз попала. Не веришь?

— Дождь вот-вот забарабанит, — сказал Аркашка, обдавая лицо товарища теплым дыханием, теплым, словно парное молоко. — Не придут, наверно, ребята, — продолжал Аркашка, все еще не снимая своей руки с нервно дергающегося плеча Ромки. — Как, по-твоему?

Ромка поднял выше голову. Прислушался. О гулкую крышу шмякались вразнобой пока еще редкие-редкие капли-дробины. И вдруг голоса… оттуда, с палубы.

Аркашка и Ромка стремительно встали, не спуская глаз с железного трапа. Показались ноги в синих спортивных штанах и белых тапочках.

— Мишка, это ты? — не вытерпев, радостно закричал Ромка.

― Ну я, а ты думал? — баском сказал запыхавшийся Мишка Моченый. — А за мной еще четверо наших… Эх, братцы, мы и бежали! Думали…

Он так и не успел поведать Аркашке и Ромке о том, что они думали, эти отчаянные мальчишки, что есть духу летевшие через весь город на пристань. Три раза — одна за другой — вспыхнули огненные молнии. А вслед за ними тоже три раза трататахнул гром. Даже лампочка на потолке и та три раза мигнула.

Когда последний оглушительный раскат, рыча и громыхая, затих где-то далеко-далеко — наверно, за мглисто-сумеречным горизонтом, — Мишка Моченый сказал, отнимая от ушей руки:

— Не горы ли, братцы, в тартарары провалились?

И оглянулся на стоявших за его спиной присмиревших мальчишек.

— За Жигули не пекись. Они, как всегда, на месте.

Аркашка повел смоляной бровью. Посмотрел на врезанные в переборку круглые часы. — Без десяти девять, а явка на пятьдесят. — Помолчал и вздохнул: — Дождались… как из ведра полил!

Да, вот он — косой и бегучий дождь. Он летел над городом и морем — волна за волной, точно на парусах.

Ребята прильнули к иллюминаторам. Но где там! Разве можно что-нибудь разглядеть за непроницаемой завесой из зеленовато-дымной водяной пыли? Даже причальная стенка, о которую то и дело стукался бортом катер, даже она — осклизлая, в клочьях тины — тоже растворилась в потоках воды.

От иллюминатора Ромку оттащил Аркашка.

— Держи, — сказал он и молниеносно сунул ему в руку швабру.

Ромка вытаращил глаза. Если откровенно признаться, он не узнавал в этот вечер Аркашку: молчун вдруг разговорился! Но скажите еще, пожалуйста, зачем сдалась Ромке неуклюжая швабра?

— Держи, держи! — не отставал Аркашка. — Ты с этого борта начнешь швабрить пол, а Мишка с того. А мы, остальные, фильтры в солярке промоем. Нечего впустую время терять!

— Аркашка, а где же Саша? — спросил Мишка.