Помоги проекту - поделись книгой:
— Товарищи красноармейцы! — громко говорил комиссар, в волнении сжимая в руке свернутую трубкой ученическую тетрадь. — Предстоят решающие бои. Но чапаевцы всегда были храбрыми и смелыми. Чапаевцы всегда громили белопогонников. Они и на этот раз вдребезги разобьют потрепанную армию Колчака!
Красноармеец, стоявший впереди Василия Ивановича, толкнул локтем своего товарища и вполголоса, хрипловато сказал:
— А комиссар этот тоже такой… — Он поправил ремень и добавил: — Подходящий человек. Из нашего брата, с таким и в огонь и в воду.
— Всего неделю у нас, а уж почти каждый его знает, — согласился другой боец. — И поговорит, и посоветует, и в общеобразовательном кружке занятия наладил… По всему видать — настоящий большевик!
На красноармейцев зашикали окружающие, и они смолкли.
Бурматов уже кончил свою короткую речь и, достав из кармана огрызок карандаша, приготовился записывать желающих пойти в опасную ночную разведку.
Высокий светлоусый боец из первого ряда расправил плечи и, стукнув кулаком в грудь, опоясанную пулеметными лентами, медленно пробасил:
— Пиши меня для начала… Порфирий Лаптев!
И тут же со всех сторон послышались голоса:
— Ширкунова Герасима Сидорыча запиши!
— Петрова!
— Валеткина Ивана!
Комиссар едва поспевал записывать. Он уже исписал три страницы, а добровольцев по-прежнему было много.
Придерживая рукой шашку, Василий Иванович направился к церкви своей легкой, стремительной походкой.
Он взбежал по каменным ступенькам на высокое крыльцо и запросто поздоровался с Бурматовым:
— Молодчина, комиссар, все душеньки солдатские настежь открыл!
Увидев любимого своего командира, пугачевцы дружно закричали «ура».
Василий Иванович поднял руку, и в тот же миг полк замер.
С минуту он смотрел на загорелых и худых, в полинявших гимнастерках красноармейцев, уставших от долгих походов и сражений, но готовых, как он твердо знал, по первому приказу неустрашимо ринуться на врага.
— Если мы не перейдем Белую, то вы не чапаевцы, а я не Чапаев. Но я верю… Уфа будет наша! Комиссар тут правильно сказал — конец скоро колчаковцам! Да не только их конец наступает. Мы разобьем всех врагов революции!
Снова мощное «ура» прокатилось по рядам. Василий Иванович наклонился к комиссару и сказал:
— Хватит записывать.
И потянулся за тетрадкой.
— Одну секунду! — Комиссар как-то особенно поспешно вписал последнюю фамилию.
Чапаев неторопливо просмотрел список.
— Сорок восемь. Достаточно, — сказал он и еще раз заглянул в конец списка. — Бурматов, что, и ты собираешься?
— Так точно, товарищ Чапаев, — четко проговорил комиссар и, помедлив мгновение, продолжал: — Я так думаю, Василий Иваныч: раз я призываю красноармейцев, я и сам должен быть вместе с ними. На то я и коммунист. А коммунисты у нас в армии всегда первыми идут в бой.
Вот это правильно! — кивнул Василий Иванович. Внимательно глянув в загорелое, взволнованное лицо Бурматова, он прибавил, ласково потрепав его по плечу: — Старайся во всем быть как Фурманов. Лучше не знаю комиссара!
Пианино
На край подушки упал солнечный блик. Медленно передвигаясь по розовой наволочке, он приблизился к спящему, взобрался ему на ухо и, пробежав по загорелой, кирпичного отлива щеке, заглянул в закрытые глаза. Поморщив лоб, Василий Иванович проснулся.
Чапаев поднял с подушки голову и, сощурившись от яркого света, сел, опустив на пол ноги.
На стекле окна дрожала невысохшая росинка. Над плетнем поднималось солнце.
Из кухни послышались приглушенные голоса:
— Да пусти, кому говорят!
— Спит! Понимаешь?
Донеслись шорох, возня. Дверь вдруг распахнулась, и в горницу вбежала взволнованная женщина.
Торопливо прикрывшись одеялом, Василий Иванович с тревогой взглянул на нее.
Увидев Чапаева, женщина закричала:
— Товарищ Чапаев! Я им говорю — нельзя, а они одно свое — тащут… Я их по башкам, а они опять тащут! Осатанели совсем. Помогите, товарищ Чапаев!
— Что такое случилось? Кто и чего тащит? — спросил он.
— Да мужики наши. Музыку хотят из купеческого дома вытащить и разбить. Она, чай, дорогая, может спонадобиться…
Женщина бежала впереди, Чапаев еле поспевал за ней. В шатровый дом купца Пантелеева они вошли никем не замеченные.
У растворенной двери зала Василий Иванович остановился.
Трое крестьян пытались вытащить из комнаты пианино. Они обливались потом, пыхтели, ругались. Всех больше суетился кряжистый, невысокий бородач, очень подвижный и сильный.
Тяжелое, поблескивающее лаком пианино застряло в дверях, точно глыба черного мрамора.
— Крышку ему сшибить, черту! — разозлился бородач и пнул пианино. — Открывай, мужики, крышку. А так мы век с ним промаемся.
Чапаев кашлянул, шагнул через порог:
— Здравствуйте, товарищи!
Мужики оглянулись и стали разгибать спины:
— Здравствуй, товарищ Чапаев!
— Вот измучились вконец! — устало вздохнул бородач и, заметив вошедшую с Чапаевым женщину, сплюнул: — Эх, и напористая ты, Клашка!
— Куда пианино хотите? В народный дом?
— Туда, чай, председатель приказал, — проговорил один из крестьян.
Но бородач, недовольно покосившись на него, сказал:
— Чего тут греха таить, товарищ Чапаев! Прямо надо сказать — изломать хотели эту штуку.
— Зачем это?
Мужики сокрушенно вздохнули.
— Длинная канитель рассказывать, товарищ Чапаев. — Бородач облизал губы, погладил курчавую окладистую бороду. — Я у этого кровососа Пантелеева пять лет в работниках жил. А стал уходить в шестнадцатом, он мне шиш масленый заплатил да сказал, что еще с меня причитается. Драл, драл, хапун, и с живого и с мертвого, богатство свое составляючи! Дочке музыку и разные финтиклюшки…
Он замолчал и со злобой покосился на пианино.
Чапаев взял бородача за локоть и мягко сказал:
— Эх, ты, «крышку ему ломай»… Да ведь тут пот и кровь, труды твои. Оно, пианино-то, теперь твоим стало. — Василий Иванович посмотрел на женщину, вытиравшую передником с пианино пыль. — Наше оно теперь, общее. Вчера кулацкая дочка на пианино играла, а завтра… завтра ваши дети будут. Непременно будут! Так я говорю?
Мужик виновато улыбнулся:
— У меня теперь и у самого как-то на сердце поотмякло. Правильно сказываешь, товарищ Чапаев.
Из купеческого дома Чапаев зашагал в сельсовет.
Председатель написал комдиву расписку на хранение пианино.
— Кажись, все, — проговорил он, переводя дыхание, и принялся вслух читать написанное.
Василий Иванович слушал внимательно.
— Добавь: «За порчу и поломку сурьезного инструмента, называемого пианино, подлежу немедленной каре со стороны ревтрибунала».
Председатель хотел возразить, но, взглянув на Чапаева, промолчал и дописал.
— Теперь все?
— Все. Распишись. Так. Давай сюда. — Сложив расписку вдвое, комдив спрятал ее в планшетку,
Над головой проплывали разорванные в клочья тучи. Холодный ветер кружил по дороге пыль.
Въехали в Лбищенск.
И вот снова просторная, с потемневшими стенами казачья изба. Под низким потолком — висячая лампа с жестяным абажуром, в переднем углу — закопченные иконы, а под ними — вырезанные из «Нивы» засиженные мухами картинки.
Хмурый Чапаев расхаживал из угла в угол.
Он морщил лоб, останавливался у окна и барабанил тонкими пальцами по переплету рамы. Унылое однообразие сумрачной улицы нагоняло тоску, и Василий Иванович снова начинал ходить по избе.
Позади — Белебей, Чишма, Уфа, Уральск. Сколько было сражений! Сколько пережито радостных и горестных минут!
Присев на корточки, Василий Иванович достал из-под кровати саквояж. Под бельем лежала тощая связка разных бумаг и документов. Развязав бечевку, он стал проглядывать пожелтевшие, помятые листы. Под ноги упала свернутая вдвое маленькая бумажка. Василий Иванович поднял ее и развернул.
«РАСПИСКА
Сия дана Василию Ивановичу Чапаеву, комдиву 25-й Чапаевской дивизии, как я председатель Русского Кандызского совета Ермолин Николай Александрович обязуюсь передать бывшего кулака Пантелеева музыку школе, чтобы на ней учились играть сельские ребята, и хранить ее лучше своего ока.
За порчу и поломку сурьезного инструмента, называемого пианино, подлежу немедленной каре со стороны ревтрибунала.
Пока Василий Иванович читал, лицо его светлело, прояснялось. Вспомнился Русский Кандыз, бородатый мужик, черное блестящее пианино, взволнованная женщина…
Вырвав из тетради лист, Чапаев написал письмо. Перечитал и остался доволен. Улыбаясь, прищурив правый глаз, он запечатал конверт и вызвал Исаева: — Отправь, Петька!
Исаев ушел.
Чапаевым овладело грустное настроение. Вспомнился недавно отозванный на другую работу комиссар Фурманов, самый близкий соратник, наставник и друг, и на душе стало еще тоскливее.
И работали-то они всего полгода вместе, а вот, кажется, будто всю жизнь прошли плечом к плечу, не расставаясь.
Как многому научился Чапаев у Фурманова, этого настоящего коммуниста, умевшего зажечь горячим большевистским словом сердца людей! Смелый и храбрый, он вместе с чапаевцами ходил в атаки, не щадя своей жизни. А сколько провели они в беседах длинных зимних ночей, и какие бескрайные дали открывались Чапаеву после каждой из таких бесед с Фурмановым!
Василий Иванович встал. Он не мог больше оставаться один. Накинув на плечи шинель, Чапаев направился в соседнюю избу, в которой остановился Батурин, новый комиссар дивизии.
Стоял июнь тысяча девятьсот тридцать шестого года. Зрели хлеба, цвели травы.
Как-то под вечер я приехал в станицу Красную. Она залегла в сорока пяти километрах от Уральска.
В просторном доме станичного совета было прохладно и тихо.
Перед столом председателя сидел молодой человек в роговых очках, с фетровой шляпой на коленях. Прочитав мой документ, председатель улыбнулся:
— Вы у нас второй. Вот этот товарищ тоже насчет Чапаева. Познакомьтесь-ка.
Мы познакомились. Человек в очках оказался композитором.
— Знаете, — взволнованно рассказывал композитор, — я тут обнаружил письмо Василия Ивановича, адресованное им незадолго перед смертью в Русский Кандыз. Письмо туда не дошло, а каким-то образом застряло в архиве совета. Вот посмотрите.
Письмо было написано на листочке, вырванном из ученической тетради. Чернила выцвели и порыжели, бумага пожелтела, в правом углу выступали крапинки бледнозеленой плесени.
В письме Чапаев просил сельсовет сообщить ему, в каком состоянии находится пианино, интересовался учатся ли школьники музыке. Он обещал как-нибудь заехать послушать музыкантов, умеющих играть на барском инструменте.
Когда я возвратил письмо композитору, он бережно положил листочек в портфель и тем же взволнованным голосом продолжал:
— Ведь я уроженец Русского Кандыза. Мне тогда, в девятнадцатом году, одиннадцать лет было, и ходил я в третий класс. На этом пианино я учился музыке.
Поделиться книгой: