Помоги проекту - поделись книгой:
Несколько дней тому назад, сидя в палатке у Шмидта, я вслух всплакнул о шахматах. Отто Юльевич оживился, полез в рюкзак и с грустью обнаружил, что оставил свои карманные шахматы на Рудольфе. Выручил Кренкель, заявивший, что где-то в их багаже есть доска, не ручаясь, [144] однако, что она заполнена именно шахматными фигурами. «Не исключено, что мы туда уложили термометры». Два дня мы искали эту доску и, наконец, нашли в деталях запасного аварийного двигателя. Открыв доску, увидели внутри и термометры, и фигуры. Термометры бережно отложили в сторону, а шахматы немедленно утащили к начальнику экспедиции. Сегодня я сыграл с ним первую партию. Дабы порадовать шахматистов, можно отметить, что это была первая партия в шахматы, игранная на полюсе за все время его существования.
Уснули в полночь. Едва я успел сомкнуть глаза, как Водопьянов вытащил меня за ноги вместе с мешком из палатки.
— Вдохновение нашло, — сказал он, извиняясь. — Хочу статью в «Правду» написать. Я бы тебя раньше разбудил, да долго найти не мог, плутал по поселку.
Отправились к его самолету, уселись в хвосте. Водопьянов гостеприимно вскипятил чай, принес сгущенного молока, сухари. Лагерь спал, работа шла хорошо. Михаил продиктовал замечательную статью о героической работе механиков во время полета флагмана к полюсу. Мы закончили свой труд около четырех часов утра. Возбужденный Водопьянов решительно направился к палатке начальника экспедиции, разбудил Отто Юльевича и заставил его прочесть статью. Шмидту понравилось. Тогда Водопьянов поднял на ноги радиста и приказал:
— Немедленно передавай Диксону!
Стромилов сел за работу. Статью в 829 слов он передал в феноменально короткое время — за 46 минут. Затем запросил: как приняли? Диксон ответил — принято все, ни единого вопроса к передающему нет. Следовательно, [145] передача была безукоризненной, прием — также. На следующий день статья была напечатана в «Правде».
31 мая — шестой день на полюсе
Еще в Москве перед стартом флагманский радист Сима Иванов высказывал уверенность, что ему удастся установить прямую связь полюса с Москвой. Сейчас он все свободные минуты работает над осуществлением этой идеи, пробует, налаживает, экспериментирует. И сегодня с утра на флагманском корабле непрерывно стучит движок передатчика, слышны нервные восклицания. Иванов репетирует с Диксоном порядок трансляции телефонного разговора Северный полюс — Москва. В восемь часов вечера радист подбежал к палатке Шмидта и взволнованно доложил:
— Отто Юльевич, разрешите начинать?
— Сделайте одолжение.
Иванов вызвал по телефону Диксон. Следовали традиционные фразы: «Алло, алло… как вы нас слышите?.. даю для настройки: раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь…» На Диксоне бушевала метель, ветер достигал девятибалльной силы. Пурга вносила помехи, осложняла разговор. Но настойчивые радисты силком протаскивали свои сигналы через эфир. И вот, наконец, Диксон сообщил, что все в порядке, он одинаково хорошо слышит и Москву, и полюс.
— Давайте Москву, — сказал Иванов неожиданно спокойно, словно он разговаривал со столицей ежедневно по нескольку раз.
Диксон включил Москву и транслировал передачу. Впервые Северный полюс заговорил. Властный человеческий голос несся над дикими, еще вчера казавшимися неприступными, [146] просторами Полярного океана, над морем, тундрой, лесами. Москва отвечала. Вот запись этого необыкновенного разговора:
На этом пробный разговор с Москвой закончился. Передача велась на волне 33 метра.
Зимовщики сегодня закончили строительство кухни. Кухня по размерам равна почти всей жилой палатке. Любой москвич позавидовал бы такому помещению. В кухне есть все, что полагается иметь в приличном доме. В стенах сделаны снежные шкафы, на полках аккуратно расставлена чисто вымытая посуда. В углу стоят метелка и ведро. Весело шипит керосиновая печка. Она имеет две горелки: на одной варится борщ, на другой — куриное рагу. Ледничок устроен на чистом воздухе, за углом. Сейчас он заполнен двумя огромными кастрюлями с клюквенным киселем. Над шкафчиком вывешено меню на пятидневку. Оно было разработано еще в Москве при деятельном участии Института инженеров общественного питания. Вот это меню.
Кухня зимовщиков вызывает всеобщее восхищение [149] лагеря. Все наперебой стараются оказать какую-нибудь услугу зимовщикам и напроситься на обед. Стол, вообще говоря, и у нас и у зимовщиков одинаков. Продукты одни и те же, норма питания не ограничена. Но четверка, неоднократно зимовавшая в Арктике, научилась готовить очень вкусно. Кроме того, как-то приятно пообедать не у себя дома, а в гостях.
Работа на станции не затихает ни на минуту. Наши бортмеханики ведут большую и искреннюю дружбу с зимовщиками. Они помогают четверке всеми своими знаниями, опытом, сноровкой. Горелки керосиновой кухни Папанина прогорели. Обеспокоенный, он кликнул клич, на который немедленно сбежались все старшие механики самолетов. Маститые профессора технического дела внимательно осмотрели разрушения, произведенные огнем, и начали совещаться.
— Дай мне, — сказал Константин Николаевич Сугробов и унес кухню в свой самолет. Из чего он варил новые горелки неизвестно, но они работали превосходно.
Сегодня Сугробов и Гинкин весь день возились в снежной рубке Кренкеля, разбирая и налаживая аварийный бензиновый двигатель, неудачно собранный на одном из московских заводов. Они по-своему переделали схему зажигания. Из рубки доносился прерывистый стрекот мотора, валил густой дым и бензиновый чад. Но вот дыма стало меньше, чад исчез, и слышен только ровный стук мотора. Мастера сделали свое дело.
Вечером мы решили перед сном прогуляться. Пошли к одной трещине, затем к другой. Как здесь чарующе красиво! Кристально чистый снег блестит миллиардами искр. Безбрежный [150] простор и безбрежное голубое небо. На девственном покрове снега выделяются четкие следы лыж, экзотические цвета палаток, крылья ветряка, строгие контуры могучих самолетов. Наденешь очки — и небо немедленно становится густо-зеленым, а все кругом приобретает вид и цвет феерический. И всюду, куда ни кинешь взор, — даль, дикость, первобытие. Идешь и знаешь, что впервые человеческая нога оставляет след на этом белом покрове. Вот она вечность!
1 июня — седьмой день на полюсе
Сегодня зимовщики раскрыли очередной продуктовый ящик и обнаружили там чудесный торт весом в 40 килограммов. Сверху лежала трогательная записка: «Будьте бодры, здоровы, веселы! Фабрика детского питания». У ящика столпилось все население полюса. Папанин отрезал огромным ножом миниатюрные кусочки и давал каждому пробовать, откровенно и весьма наглядно вздыхая от обилия дегустаторов. Кое-кто пытался встать второй раз в очередь к чудесному ящику, но зоркий Кренкель немедленно уличал провинившихся и с позором отгонял от палатки.
День серый, над льдиной туман, низкие облака, дует слабенький ветер. Сравнительно тепло, и мы ходим без шуб в одних меховых рубашках. Вообще к меховой одежде мы привыкли, и Володя Гутовский сегодня с ужасом впервые заметил, что он «запросто ходит в четырех штанах»: двух шерстяных, кожаных и меховых. Многие сменили меховые сапоги на кожаные — они не так быстро промокают, а если холодно, то можно обежать несколько раз вокруг самолета — и тепло на час обеспечено. [151]
Днем к нам пришел шеф-повар самолета Алексеева корреспондент «Известий» Виленский. Совершенно безразличным тоном он осведомлялся о нашем меню за последние дни, сопоставляя его с меню «Метрополя» и «Националя». У нас кончались сухари первой банки, а открывать вторую не хотелось. На самолете Алексеева, по нашим сведениям, сухарей было много. Юра Орлов издалека повел контрнаступление.
— Володя, — сказал он как бы к слову. — Достань, пожалуйста, к обеду пикулей из крыла.
— А у вас пикули есть? — оживился Виленский.
— Имеются, — вяло ответил Орлов. — А что?
Виленский решил говорить напрямую.
— Меняю на сухари, — торопливо сказал он. — Сколько хотите? Каких?
— Давай, — быстро согласился Гутовский. — Три пачки за банку. Черных — они питательные.
— Нет, дорого.
Гутовский лениво повернулся и зашагал к выходу. Лицо его стало скучным и равнодушным.
— Как хочешь, — вскользь обронил он. — Поищи дешевле.
Через час, посоветовавшись со своим экипажем, Виленский принес три пачки черных сухарей.
С каждым днем ширится объем научных работ экспедиции. Федоров сегодня закончил монтаж палатки и приборов для гравитационных наблюдений и вечером засел за определение силы земного притяжения на полюсе. Аппарат его вызывает всеобщее восхищение. Он учитывает кусочки времени, равные одной десятимиллионной доле секунды. Но чтобы определить силу тяжести, Федорову придется провести у этого [152] прибора, наблюдая за качающимся маятником, сутки.
— А глубину когда будете мерить? — заинтересовался Ритсланд. — Может быть, тут спать опасно, глубоко? — пошутил он.
— Спите спокойно, — успокоил его Ширшов. — Здесь не больше четырех километров (Петр Петрович ошибся: глубина при промере оказалось 4290 метров). Точно промерим, как только прилетит Мазурук. У него лебедка.
Мазурук сообщал, что строительство его аэродрома заканчивается. Снесено шестьдесят семь ропаков, некоторые из них достигали высоты четырех-пяти метров. Козлов, Шекуров и Тимофеев рубили ропаки топорами. Последние двое суток товарищи уничтожали центральный ропак — сейчас добрались до его основания. Командиры кораблей, вместе со Шмидтом, тревожно подсчитывают запасы бензина эскадры. Результат один: всем долететь до острова Рудольфа не удастся. Слишком много горючего ушло на полеты в районе полюса. Одну машину придется, видимо, посадить на пути к острову Рудольфа и затем доставить ей бензин.
Вечером Федоров рассказал результаты магнитных и метеорологических наблюдений на полюсе. На 70-м меридиане магнитная стрелка отклонялась от истинного направления на север на 110 градусов к западу. Горизонтальная составляющая — в пять раз меньше, чем в Москве, и, примерно, такая же, как в районе мыса Челюскин. Преобладающие ветра дуют с севера, северо-запада и запада. Южных ветров до сих пор не было.
Шмидт, жертвуя ночами, разработал математические методы определения направления и скорости дрейфа льдов. Уединившись со Спириным [153] и Федоровым, он попросил их подвергнуть свои вычисления строжайшей критике. Товарищи сделали все, что могли, пытались — в интересах истины — опровергнуть сложные вычисления академика, вносили поправки на ветер, приливно-отливные течения, климатические условия, но через несколько часов Шмидт вышел из палатки веселым: теория оказалась несокрушимой.
2 июня — восьмой день на полюсе
Пуржит. Низкая облачность. Туман. Но тепло, термометр поднялся до 0. И это полюс?
— Прямо хоть в Антарктику за холодом отправляйся, — пошутил Шевелев.
Утром с мрачного неба сыпалась ледяная крупа. Плоскости самолета теплы, крупа растаяла, по желобам металла побежали ручьи. Стенки палаток промокли, спальные мешки стали влажными. На полюсе сразу сделалось неуютно. Сушиться негде, все ходили скучные, угрюмые. Днем ударил небольшой мороз, и крылья машин немедленно обледенели. В продолжение нескольких часов мы ползали по плоскостям, отдирая стамесками и зубилами ледяную корку.
Федоров сегодня обошел на лыжах всю льдину. Кругом трещины; мы на острове. Его размеры — два с половиной километра на полтора. Прочность льдины ни у кого не вызывает сомнений. Ей не страшно даже очень сильное сжатие льдов. Торосы, нагроможденные по краям поля, являются своеобразной броней, защищающей лагерь от всяких неприятностей. Толщина льдины столь велика, что Папанин беспечно заявил: «Ее можно перенести даже в Черное море, она и там не растает». Однако, промолвив эти слова, он вместе с Кренкелем отправился на [154] лыжах куда-то на север и, вернувшись через несколько часов, удовлетворенно заявил:
— Нашли рядом хорошее поле. В крайнем случае перенесем лагерь туда.
Изучая и наблюдая характер дрейфа, Шмидт сделал вывод, что льдину вынесет к берегам Гренландии. Это ее предположительный путь. Но не исключена возможность, что какое-нибудь встречное течение повернет весь окружающий ледовой массив в другую сторону, куда — сказать сейчас невозможно. Скорость дрейфа значительна, но, выраженная в абсолютных цифрах, невелика.
С Мазуруком разговариваем по нескольку раз в день. Нас разделяет всего сто километров. Но мы не можем соединиться — такова Арктика. Ходим сумрачные. Невольно вспоминается лагерь челюскинцев. Их лишь 170 километров отделяло от берега, но понадобилось два месяца, чтобы самолеты доставили челюскинцев к мысу Ванкарем. Погода непрерывно ставит нам палки в колеса.
Пользуясь некоторым затишьем оперативной радиопереписки, я передаю довольно много материала в «Правду». Пишу сам, пишут другие участники экспедиции. Стараемся излагать свои мысли коротко, лаконично, тезисно. Порой наши корреспонденции напоминали просто набор заголовков. Навстречу им с материка несся радостный поток приветствий, поздравлений, пожеланий. Вся страна вместе с нами радовалась успеху экспедиции. И за каждой телеграммой мы чувствовали огромную заботу и ласку могучего советского народа. Мы знали: где бы и что бы с нами ни случилось, родина придет нам на помощь. Это сознание вызывало гордость и неподдельное волнение. [155]
Ночью, перед сном, я зашел в самолет. Стромилов передавал в Москву бесчисленные частные радиограммы участников экспедиции, благодарности за внимание, приветы, поцелуи, объятия. На камбузе сидел Орлов и строчил радиограмму.
— Сын у меня должен родиться в июле, — сказал он мечтательно, — хорошо бы успеть к этому сроку.
3 июня — девятый день на полюсе
Альтиметр ушел под землю. Стрелка показывала, что мы находимся на 50 метров ниже уровня моря. Мы отчетливо знали, что живем выше уровня моря, но что же случилось с этим точным, испытанным прибором? Жуков объяснил:
— Давление растет и отклоняет стрелку прибора влево. Значит, будет хорошая погода.
Жизнь в лагере не утихала ни на миг. Казалось бы, все уже сделано. Научная зимовка в основном подготовлена. Дрейфующая станция оборудована, самолеты разгружены. Но неутомимые полярники ежеминутно находили себе работу, механики в десятый раз осматривали механизмы воздушных кораблей, и хотя все оказывалось в образцовом порядке, они продолжали что-то чистить, подкручивать и поправлять.
Только что в палатку вбежал взволнованный Ширшов и сообщил сенсационное известие. Он и Федоров видели, как над широкой трещиной мимо лагеря пролетел чистик — водяная птица. Ни один из полярных исследователей, добиравшихся до широт, лежащих близко к полюсу, никогда не встречал признаков жизни. Они не видели ни птиц, ни зверей. И в науке безраздельно [156] господствовало мнение, что на полюсе нет никакой жизни, что его воды и льды бесплодны и необитаемы. Но мы видели и слышали несколько дней назад пуночку, сегодня обнаружили присутствие второго живого существа. Папанин, торжествуя, обещает вернуться в Москву со шкурой полюсного медведя.
На всех кораблях подробно обсуждались планы обратного перелета. Самолеты наши — на лыжах, колеса оставлены в Нарьян-Маре. А без них мы не сможем в летнее время совершить посадку на Большой Земле. Днем Шмидт распорядился по радио о посылке навстречу ледокола с колесами. Шевелев и Гутовский обошли поочередно все корабли, спрашивая, что кому привезти с ледоколом? Механики жадно заказывали уйму всяких запасных частей, которые наверняка не понадобятся им никогда в жизни, но таково уже сердце наших технических хозяйственников. Они желали иметь в своем распоряжении все, на все случаи жизни. Шевелев весело выслушивал их нескончаемые просьбы, исписал заявками целые тетради, а вернувшись к себе в палатку, составил лаконичную заявку:
«Пришлите четыре пары колес зпт восемьдесят тонн бензина зпт пять тонн масла зпт козлы для установки колес зпт пятьдесят летних комбинезонов и шлемов зпт газеты зпт фрукты зпт овощи тчк привет Шевелев».
Мазурук сообщил, что в результате теплой погоды его аэродром раскис. Пилот снова опасается, что на перегруженной машине ему взлететь не удастся. Поэтому настойчиво просит прислать самолет Молокова, который снимет с борта машины Мазурука часть груза и облегчит таким образом старт с небольшого аэродрома.
Молоков начал готовиться к вылету. [157]
— Какой ветер? — спросил он у своего штурмана.
— С носу, — ответил Алексей, — а страну света не знаю.
Ширшову не терпится произвести океанографические исследования. До сих пор они тормозились отсутствием глубоководной лебедки, которая находится на самолете Мазурука. Сегодня Ширшов начал ладить самодельную лебедку. Он водрузил на нарты барабан с тросом, прикрепил к нему рукояти, устроил тормоз, установил счетчик. Завтра Петр Петрович рассчитывает взять на полюсе первую гидрологическую станцию. Все с огромным интересом следили за подготовкой к этой работе, помогали Ширшову, чем могли.
Кренкель и Стромилов изнывают от желания связаться по радио с любителями-коротковолновиками. Оба они жадно слушают носящиеся в эфире фразы и вызовы любителей Англии, Америки, с почтением отмечают, что самолетные приемники улавливают даже позывные коротковолновиков далеких Гавайских островов.
— Вот улетят самолеты, — мечтательно говорил Кренкель, — тогда уж я вволю наговорюсь с радиолюбителями всего мира.
Сегодня наша льдина прошла черту 89-й параллели. Нас несет к югу. Наконец-то появились все страны света. В нашем распоряжении снова и север, и запад, и юг, и восток. По всем этим четырем направлениям неутомимо носится кинооператор экспедиции Марк Трояновский. Полюс, лагерь, палатки, люди — какая это великолепная тема для съемки. Большой аппарат Трояновского стоит всегда наготове под открытым небом в центре лагеря. Сам он колесит вдоль и поперек полюса с ручным аппаратиком [158] и снимает безустали, проявляя работоспособность, которой завидует даже вечно движущийся Папанин. Кстати, у Трояновского с Папаниным особые отношения. Марк всюду ходит за Иваном Дмитриевичем, смотрит на него умильными глазами и что-то доверительно шепчет на ухо. Первые дни Папанин категорически мотал головой. Затем начал прислушиваться внимательнее. Эти тэт-а-тэты завершились тем, что оператор получил-таки от Папанина 780 метров пленки. Взятую с собой пленку Трояновский давным-давно израсходовал.
4 июня — десятый день на полюсе
Проработав всю ночь, Ширшов к утру закончил изготовление своей доморощенной лебедки. Утро, как указывалось уже раньше, понятие здесь весьма относительное. И днем и ночью солнце гуляет по горизонту на одной и той же высоте. Так бывает лишь здесь да на Южном полюсе. Право, стоит доехать до верха земного шара, чтобы наблюдать это изумительное явление! Так вот, ранним утром мы впряглись в нарты и отвезли их на край ближайшей трещины. Она напоминала небольшую дачную речку весьма причудливых и ломаных очертаний. Ледовые берега возвышались над водой, примерно, на метр. Там и сям высились беспорядочные нагромождения торосов. Свалив, с помощью друзей, два-три тороса в воду, Трояновский построил плавучий мост, перескочил по нему на противоположный берег и снимал оттуда необыкновенное зрелище.
Начиналась первая гидрологическая станция в районе Северного полюса. Священнодействуя, Ширшов прицепил к тросу первый батометр, проверил его термометры и скомандовал: [159]
— Трави!
За барабан лебедки сел Василий Сергеевич Молоков. Он медленно и осторожно опускал прибор в океан. Вода была спокойной, темноголубой, исключительно прозрачной. Счетчик отметил 50 метров, а мы все еще видели блестящее рыльце батометра. Молоков травил метр за метром. Счетчик показывал 100… 150… 200… 250… Гидролог остановил вращение, прицепил к тросу второй батометр. Еще через 250 метров под воду ушел третий прибор, и наконец, — четвертый. Следом помчался посыльный груз — почтальон. Достигнув прибора, он опрокидывал его, термометры фиксировали температуру воды своего уровня, приборы закрывали доступ иной воде.
Прошло несколько минут. Ширшов молча поднял руку вверх. Молоков начал медленно выбирать трос. Это была очень тяжелая работа: 1000 метров стального каната, опущенного в воду, весили много. Движения Василия Сергеевича, вначале резвые, постепенно становились медлительнее. Выбрав 50 метров, пилот виновато сказал: «Ох, и тепло же в этом климате!» — и охотно уступил свое место Спирину. Через несколько минут Спирин повторил фразу, сказанную Молоковым, и уступил свое место Ритсланду. С той поры слова о климате служили сигналом передачи рукоятей барабана сменщику.
Из глубины океана на поверхность вышел первый батометр. Дрожа от нетерпения, Ширшов отцепил его от троса, вооружился лупой и тут же, склонившись над трещиной, начал рассматривать показания термометров. Он недоумевающе записал донесение одного термометра, перевел глаза на другой и огорченно воскликнул: [160]
— Какая досада! Термометры врут.
Столбик ртути свидетельствовал, что на глубине 300 метров температура воды была плюс 0,62 градуса, «Не может быть!» — повторял Ширшов все время, пока тянули на свет божий второй батометр. Его термометры показали, что температура воды на глубине 500 метров была плюс 0,48 градусов. Сомнений не оставалось. В центре Ледовитого океана, на полюсе, проходил мощный слой теплой воды.
Пораженные этим крупнейшим научным открытием, мы, забыв об усталости, вертели барабан лебедки. Третий батометр принес также теплую воду. И лишь четвертый прибор, дежуривший на глубине 1000 метров, донес об отрицательной температуре. Правда, и там вода была сравнительно теплой: температуры фиксировали минус 0,17 градуса, в то время как обычная температура полярной морской воды равна минус 1,6 — минус 2 градуса. Открыв краники батометров, гидролог аккуратно слил воду каждого горизонта в стеклянные баночки. Они будут подвергнуты потом тщательному химическому анализу. В тиши своей палатки Ширшов определит соленость воды, содержание кислорода и ряд иных характеристик, по которым будет точно установлено происхождение мощного теплого течения. Но уже и сейчас ни у кого не оставалось сомнения, что эта вода доставлена на полюс мощным Гольфстремом. До полюса дошли воды, нагретые солнцем Флориды.
Ширшов не покинул своего поста до вечера. Он вновь и вновь опускал батометры на различную глубину, стремясь уточнить границы теплого течения, проверяя показания термометров. Всего было взято пятнадцать горизонтов. Оказалось, что слой теплой воды простирается [161] от глубины 250 до 610 метров. Наиболее теплой вода была на уровне 400 метров — плюс 0,77 градуса. Над теплым течением покоился слой холодной воды, идущий до поверхности, имеющей температуру минус 1,63 градуса. Мы с явным почтением взирали сверху на спокойную гладь океана. Никто из ученых мира, а тем более никто из нас не предполагал, что здесь окажется такая мощная подводная теплая река. Неожиданно у края льда мы заметили что-то вроде рыбки. Перегнувшись, я пытался достать ее рукой и едва не свалился в воду. Придя на помощь, Молоков держал меня за ноги, и я, не опасаясь за свою судьбу, ощупывал море руками. Через десять минут предприятие увенчалось полным успехом. Живность была вытащена на льдину. Это был рачок — бокоплав, длиною в пять-шесть сантиметров. Еще одна теория потерпела крах: воды центральной Арктики оказались обитаемы. Вечером Ширшов опустил в глубину планктонные сетки, и они доставили на поверхность кучу различных морских животных, начиная от микроскопических и кончая видимыми простым глазом.
И я вспомнил другую замечательную научную станцию, сделанную два года назад. Завершая свое высокоширотное плавание, ледокол «Садко» достиг широты 82 градуса 41,7 минуты! Это был очень крупный успех. Ни одно управляемое судно в мире не забиралось так далеко на север. Но не только широта радовала сердца участников экспедиции: впервые удалось добраться до вечных, так называемых абиссальных глубин океана, определить падение континентального склона. Своими приборами мы нащупали, в буквальном смысле слова, край земли. [162]
«Садко» стоял во льдах центрального арктического бассейна. На мачтах развевались праздничные флаги, увенчанные гордым вымпелом родины. По бескрайным просторам океана раскатился торжествующий салют троекратного гудка. В обледенелых снастях пронзительно метался ветер. Падал снег и моментально замерзал в воде, образуя прозрачный блинчатый лед — вестник быстро приближающейся полярной ночи. Где-то далеко на востоке, за тучами восходило солнце, чуть золотившее облака. На спокойную чугунную зыбь океана лег пурпурный, почти кровавый отсвет, придавая обстановке мрачную, дикую красоту.
— Начинаем станцию, — тихо скомандовал начальник экспедиции Георгий Алексеевич Ушаков.
Застучали и запели лебедки, опуская в нетронутые толщи моря научные приборы, низко, почти над нами пронесся радиозонд, уходя в пасмурную высь неба. «Глубина 2397 метров», — доложил геолог. Под килем корабля находилось заветное дно океана, о котором сложено столько легенд и нет ни одного проверенного сведения. К этим абиссальным глубинам были устремлены взгляды ученых всего мира, но никому еще не удалось разгадать их тайны.
Научные работники «Садко» работали торопливо и явно волнуясь. Первым в кают-компанию с сенсационным известием прибежал гидролог. Он сообщил, что в глубине океана батометры обнаружили необычайно мощный слой теплой воды, толщиной почти в полкилометра. Ее температура — плюс 2,6 градуса. Вскоре раздались радостные крики на корме корабля; все стремглав кинулись туда. Торжествующий и сияющий планктонолог высоко поднимал в воздух пойманного [163] им крупного уродливого красного рака.
— Один такой рачок на всем белом свете. Посмотрите, какой красавец! — радостно кричал ученый окружающим. — Правда, глаза у него слепые, но зачем ему зрение в вечной тьме абиссалия.
С чудовищной осторожностью мы выбирали трос трала, спущенного для ловли обитателей морского дна. И когда трал, наконец, лежал на палубе, биолог схватился за голову.
Поделиться книгой: