Рассказы

Ночь прошла в радостном ожидании; чуть свет гран-цимины собрались на террасе, и, едва сверкнул первый солнечный луч, они запели. Восторженные звуки торжественного гимна потекли по горам. Золотой краешек набухал, делался шире, и тут в его лучах показалась фигура. Доктор Гранциминиус, как обещал, прибыл на праздник. Голоса поющих зазвучали еще чище, еще нежнее, и было уже непонятно, кому предназначен гимн — восходящему светилу или приближающемуся учителю. Гранциминиус плавно опустился на террасу и присоединился к поющим. Сердце мое разрывалось от восторга и счастья — я так любила их всех!.. Горы наполнились нашими голосами, казалось, звуки рождаются где-то там, вдали, сами по себе, а мы только вторим звучанию мира… Наконец гимн кончился, голоса стихли, эхо отзвучало… Гранцимины зашевелились и не спеша двинулись в зал, где на широких листьях были разложены ароматные плоды. Совсем близко от себя я увидела уже знакомое по портретам лицо — тонкое и вдохновенное. Доктор Гранциминиус словно не замечал никого, взор его был устремлен вдаль. Я смутилась отчего-то и отодвинулась в сторону. Сияющие взгляды учеников блуждали по залу и останавливались на учителе. Никто не решался заговорить, все ждали, что скажет он. И вот он заговорил.

— Друзья мои, — сказал он. — Много лет мы наслаждаемся свободой и обществом друг друга. — Он замолчал. Гранцимины сидели неподвижно. — Дети мои, — сказал Гранциминиус, — мы забыли о тех, кто остался там, на земле. Я знаю, что вы скажете, — они ненавидят нас. Они охотятся на нас как на диких зверей, они стреляют в нас из автоматов. Все это я знаю… — голос его звучал печально и глухо. — И все-таки… мы не должны их презирать… Мы не вправе их покинуть — если мы поможем им освободиться от страха, они перестанут быть жестокими. Мы укажем им путь к счастью. Пусть они станут такими же свободными, как мы, и пусть их жизнь станет такой же прекрасной, как наша. — Он снова замолчал. — Гранцимины! Я обращаюсь к вам — откажемся на время от своего счастья, спустимся к ним. Я прошу вас… — он опустил глаза, ожидая ответа.

— Если ты думаешь, что это нужно… — сказал какой-то парень, — мы пойдем. Ты научил нас летать, и мы пойдем, куда ты скажешь.

— Хоть сейчас… — выдохнули несколько голосов сразу.

Я молчала. Самая мысль о том, чтобы снова ступить на землю, вызывала у меня ужас и отвращение.

— Почему ты молчишь? — спросил Гранциминиус. Я подняла голову и увидела, что он смотрит на меня. — Ты недавно с нами? Я прежде не видел тебя…

Я чувствовала, что должна что-то ответить, но все мои мысли спутались и разбежались под этим настойчивым взглядом. Наконец я все же открыла рот и спросила:

— Ты хочешь всех людей превратить в архаров?

— В гранциминов… — поправил он машинально. — Не всех, конечно… Тех, кто способен понять и последовать за нами. — Он говорил это уже не мне. — Мы должны им помочь. Они живут не так, как хотели бы жить. Разве мы были счастливы, пока не поднялись в воздух? И разве сделать другого счастливым не есть высшая радость?

— А если наше счастье им не подходит? Если они не такие, как мы? — сказала я, заливаясь жаром от собственной смелости.

Гранцимины неодобрительно зашумели, но учитель продолжал совершенно спокойно:

— Каждый человек в глубине своей души стремится к свободе и братству. Нужно только, чтобы они поняли, какую жалкую и ничтожную жизнь они ведут.

Потом все принялись горячо обсуждать план поголовного обращения людей в гранциминов. Я была уверена, что этого не следует делать, но как я могла остановить их? Мне было грустно и страшно. Я выбралась потихоньку на террасу, уселась на краю и стала глядеть на горы. Шапки снега на вершинах казались отсюда какими-то ненастоящими, будто кто-то нарочно, дурачась, выкрасил их белой краской.

— Что же ты решила? — услышала я сзади голос, обернулась и увидела Гранциминиуса. — Не пойдешь с нами?

— Нет, — сказала я. Но он продолжал смотреть на меня, как будто ждал объяснений. — Я думаю, что люди довольны собой. Если у них и есть желания, то чисто земные. И вообще я не хочу возвращаться туда.

— Странно… — сказал он.

— Что странно?

— Странно, что ты сумела взлететь… Ты слишком эгоистична для гранцимина.

— Для архара, ты хочешь сказать, — поправила я. Он усмехнулся.

— А чем будет питаться такое огромное количество летунов? Тебя это не смущает?

— Я надеюсь, мы сумеем решить эту проблему, — ответил он и добавил, пристально глядя мне в глаза: — И я хочу, чтобы ты была с нами.

— Перестань, — сказала я. — Я такой же архар, как и ты. Неужели тебе не стыдно?

— Стыдно? — повторил он с удивлением. — Чего же мне стыдиться?

— Ты думаешь, я не поняла, зачем тебе нужно побольше людей превратить в гранциминов? Чтобы в следующий раз тебя приветствовала целая толпа!

— Вот как? Значит, мною движут низменные побуждения? — он снова усмехнулся и удалился величественный и прекрасный.

Глядя ему вслед, я подумала, что, конечно, в жизни бы мне не оторваться от земли, если бы идеи доктора

Гранциминиуса не витали в тот вечер в весеннем московском воздухе.

Ира Марьясина опустилась рядом со мной, оглянулась — не смотрит ли кто-нибудь на нас — и мягко коснулась моей руки.

— Ну что ты? — сказала она ласково и поглядела мне в глаза. — Ну, ведь правда — мы должны помочь им… — Ей так хотелось, чтобы все было хорошо. Чтобы всем было хорошо — и гранциминам, и людям, и мне тоже. Зачем же упрямиться, нарушать доброе согласие и вносить смуту в их братство? — Пойдем… — она слегка приподнялась, призывая меня вернуться в зал. — Ведь ничего плохого от этого не будет…

Мне припомнился старичок, который не спал, из ночи в ночь лелея надежду взмыть в небеса, его умоляющий шепот… Может, и в самом деле я веду себя некрасиво?.. Я вздохнула и последовала за Ирой.

Гранцимины готовились к десанту. На землю опускались маленькими группами в разных местах и разбредались по двое, по трое. Моим спутником оказался спокойный, задумчивый архар. Однако прежде чем предстать перед людьми нужно было позаботиться об одежде. Когда-то я без всяких угрызений совести забиралась в чужие кухни и таскала еду, а теперь не могла без отвращения подумать о том, что придется прибегнуть к воровству. Мне эти вещи были абсолютно ни к чему, я давно не боялась никаких простуд и легко переносила и холод, и жару, но не явишься ведь к людям в наряде из цветов и листьев.

Мы отыскали маленький пустой дворик, на веревке, протянутой между домом и сараем, сушилось белье. Я пересилила себя, нырнула вниз и сдернула пестрое, еще влажное платье. Две прищепки подпрыгнули, щелкнули зубами и упали на землю. С костюмом было сложнее — пришлось забраться в чью-то спальню. Там же мы прихватили по паре туфель. Кое-как облачившись, мы стали выбирать место для приземления. Нам казалось, что лучше всего сразу отправиться в большой город — там никому нет дела до других, хоть горшок на голову надень, никто не обратит внимания. А в деревне или в маленьком городке все друг друга знают, и каждый новый человек вызывает подозрение.

Мы выбрали город покрупнее, дождались ночи и, взявшись за руки, стали опускаться. Но едва наши ноги коснулись асфальта, нам сделалось так жутко, что мы, не сговариваясь, рванули вверх.

— Знаешь, — сказал мой товарищ, — давай попробуем вон там, у реки. Там, наверно, будет легче.

Высокая мокрая трава облепила наши ноги. Вцепившись друг в друга, мы сделали первые шаги. Не шаги, конечно, а какие-то нелепые прыжки, будто мы ступали не по земле, а по пружинному матрацу.

— Хорошо бы башмаки со свинцовой подметкой, — вздохнул мой спутник.

Я подумала, что хорошо бы просто подняться в небо и не мучить себя. Но теперь уже поздно было отступать. До самого рассвета мы учились ходить. Все тело ломило, голова разболелась. Я чувствовала, что все равно никогда не смогу шагать по-человечески, скорей, уж разучусь летать.

— Давай отдохнем, — предложила я и свалилась в траву.

Когда мы проснулись, солнце уже клонилось к горизонту. Земля вокруг просохла и дышала теплом. Мой товарищ сел и огляделся по сторонам.

— Как это место напоминает то… — сказал он.

— Какое — то?

— То, откуда я взлетел… Там тоже была река и лес на другом берегу…

— А ты в деревне жил? — я спрашивала лишь бы не вставать.

— Нет, в городе… У меня была хорошенькая жена, ну, и как всякая хорошенькая женщина, она любила одеваться, а зарабатывал я не особенно хорошо… Стал брать лишнюю работу, чтобы она могла что-нибудь себе купить, возвращался обычно поздно… Ну и вот… Иду однажды с работы — мимо кафе проходил, — случайно заглянул в окно и вдруг вижу — она… Танцует с каким-то парнем… Большое такое окно, а занавесочка нейлоновая, прозрачная — все видно. В общем, конечно, банальная история, но я тогда почувствовал — не смогу пойти домой. Не помню — сел на какой-то транспорт… Ничего толком не помню. Наверно, на электричке ехал. Утром очнулся — вот также — река, лес… И как-то мне все безразлично сделалось… Ничего не жалко и не хочется ничего… — Он помолчал, потом сказал: — Интересно, почему это я вдруг рассказываю тебе про это? В самом деле, что ли, в человека превращаюсь? — он засмеялся. — Нет, просто место похожее…

Какой-то мужчина с удочками подошел к реке и уселся на берегу неподалеку от нас.

— Ну что, давай попробуем? — сказала я. — Посмотрим, какое впечатление мы на него произведем.

Мы поднялись и кое-как доковыляли до рыболова. Он глядел только на свои удочки, а нас вообще не замечал.

— Здравствуйте, — сказал мой сообщник. Мужчина чуть приподнял голову.

— Клюет? — спросила я.

— Да я только сел, — пробурчал он в ответ.

Мы постояли еще немного за его спиной, делая друг другу знаки, но так и не придумали, как сагитировать этого человека превратиться в гранцимина, и решили на время оставить его в покое. Между тем уже начало темнеть, и мы вспомнили, что со вчерашнего дня ничего не ели.

— Может, полетаем немного? — предложила я. — Заодно и раздобудем что-нибудь съестное…

— Нет. — Мой товарищ помотал головой. — Эдак мы никогда не начнем. Пойдем к тому дому, — прибавил он решительно.

Мы подошли к какой-то развалюхе, постучали в дверь и попросились переночевать. Хозяйкой оказалась одинокая старуха. Мы рассказали ей историю об украденных билетах и потерянных деньгах. Я была уверена, что она тут же выгонит нас вон, но она сжалилась над нами и даже накормила.

— Уж что Бог послал, не обессудьте, — сказала старушка. — Неоткуда мне взять. Что добуду, то и кушаю.

— Да… — протянула я многозначительно. — Теперь всем нелегко…

— Не знаю, кому как, а мне нелегко, это точно. — Старуха стояла у стола, сложив на животе тощие руки. — Все свою доченьку благодарю. Бросила мать, да еще и опозорила вдобавок. Соседи никто не здороваются, шарахаются, как от заразной… Все ей спасибо!..

— А что такое? — спросила я. Старуха охотно рассказала:

— В самое воскресенье — гулянье было, из города сколько машин понаехало — так она что — взяла и полетела! При всем-то народе… Мать ей всю жизнь отдала, а она вот как отблагодарила.

— А если вам тоже?..

— Что тоже? — не поняла старуха.

— Ну… тоже полететь. Вы ведь, сами говорите, одна остались…

— Ну уж нет! — сказала старуха сурово. — Это вы нынче все себе позволяете, а мы нет, мы от вас — небо и земля. Вот уж приберет меня Бог, тогда и налетаюсь, сколько мне положено.

Утром мы вышли из домика и увидели на берегу того же самого человека.

— Клюет? — спросила я.

— Только сел, — пробурчал рыбак недовольно.

— А вчера много наловили?

— Вчера-то? — он оживился. — Семь штук! Одна вот такая была, щучка!

— И как, вкусная?

— Что вы! — мужчина засмеялся. — Она же вся вонючая. У нас ее даже кошки не едят. Я их после обратно в реку выкидываю.

— Надо идти в город, — сказал мой товарищугрюмо.

Не знаю, как мы дотащились до города. Я чувствовала себя совершенно больной и разбитой. Ноги у меня распухли, по коже словно муравьи бегали, во рту пересохло. Мы шли по тротуару, меня беспрерывно толкали то справа, то слева, я боялась, что упаду или закричу от ужаса. Потом мы вышли в сквер и сели на лавочку. Рядом сидела какая-то женщина. Мой спутник попытался заговорить с ней, она бросила на нас подозрительный взгляд, поднялась и пересела на другое место.

— Мы все не так делаем, — сказал мой друг. — Наверно, у нас просто нет таланта. Гранциминиус бы на нашем месте…

Мы немного отдохнули и пошли дальше — непонятно куда и зачем.

— Что же нам все-таки делать?.. — произнес мой товарищ задумчиво, когда мы остановились на перекрестке.

Мимо мчались машины, потом загорелся зеленый свет, и тотчас на мостовую с обоих тротуаров хлынули люди. Кто-то толкнул нас в спину, мой спутник подлетел и повис на секунду в воздухе. Он поднялся не больше чем на метр и вместо того, чтобы лететь прочь от этого места, да как можно быстрее, взял и опустился обратно. В то же мгновение на него накинулись со всех сторон. Люди с остервенением отпихивали друг друга, чтобы продраться в центр страшного клубка.

— Пустите! — кричала я. — Пустите! Что он вам сделал?! Не смейте!..

Никто меня не слышал. Толпа ревела, люди лезли друг на друга… В отчаянии я взмыла вверх и повисла над ними.

— Еще один! — закричал кто-то.

— Еще один! — взвыли остальные. — Ловите его!..

Последнее, что я увидела, подымаясь ввысь, была кровь. Красная кровь архара…

Мне никогда больше не попадался ни полуразрушенный храм в горах, ни ученики доктора Гранциминиуса, ни он сам.

Я вернулась к своей прежней жизни — лечу куда захочется, играю с водопадами, любуюсь закатами и рассветами. Подо мной проплывает земля, надо мной стоят звезды… Говорят, люди уже научились летать на Луну и скоро отправятся на Марс. Нам, архарам, никогда не видать чужих миров — мы слишком привязаны к нашей Земле. К ее воздуху и ее теплу… Впрочем, мы и не грустим о других мирах, с нас достаточно нашего солнца, наших морей, наших пустынь… Иногда — редко — я встречаю такого же, как я, архара-одиночку. Мы проводим вместе несколько часов или дней, лакомимся плодами, нежимся под ласковым ветерком… Потом мы прощаемся. И никогда не назначаем новых встреч…

Аня

— Поживите пока, — сказала женщина в райсовете. — Все равно эти дома скоро пойдут на слом, получите отдельную квартиру…

Я взяла смотровой ордер и поехала по адресу. Улица шла вдоль железной дороги. По одной стороне, за низенькими заборчиками палисадников, стояли дома, по другой — тянулась высокая крутая насыпь, и, пока я искала нужный номер, колеса бесконечного товарного состава грохотали у меня над головой. Дом оказался деревянный, двухэтажный, почерневший и покосившийся, с двумя крылечками. Я поднялась на одно крыльцо, постучала, подождала, но никто не вышел. Тогда я перешла на другое крыльцо и снова принялась колотить в дверь, но и тут не было слышно никакого движения. Я уже подумала с досадой, что попусту тащилась в такую даль, как в доме что-то заскрипело, застонало, и старичок в валенках с отогнутыми голенищами впустил меня сначала в сени, а потом в кухню — светлую, холодную, похожую на застекленную террасу. Я увидела печку, в углу, за печкой, железную кровать, застеленную какой-то тряпицей, водопроводный кран над маленькой круглой раковиной, газовую плиту и рядом баллон, на застеленной клеенкой узкой больничной тумбочке несколько эмалированных мисок, под раковиной ведро. Из кухни мы попали в полутемное помещение со множеством дверей и единственным узким окошком. Почти от самого окошка начиналась лестница, длинная, одним пролетом ведущая на второй этаж. Под лестницей был втиснут громадный буфет, у противоположной стены, между двумя дверьми, поместился диван, обитый черной кожей, и перед ним обеденный стол на четырех крепких ногах. Старик не торопился, давая мне время осмотреться. Потом он отворил дверь в углу под лестницей, и мы очутились в других сенях, из которых наверх шла еще одна лестница. В крохотное квадратное оконце приникал свет с улицы. На полу, у стены, стояли две кадушки, может, с капустой, может, пустые.

— Если пожелаешь, можно эту дверь открыть, — сказал старик, — прямо с улицы и попадешь. Ключи-то есть.

— Действительно, на гвозде, вбитом в косяк наружной двери, висела связка крупных проржавевших ключей.

— Только на кухню-то так и так через залу ходить. Мы стали подыматься по лестнице. Ступеньки прогибались под ногами, пищали и мяукали. Старик толкнул дверь, и моим глазам предстала комната. Сначала мне показалось, что стены покрыты плесенью, но потом я поняла, что это иней. Запах старого дерева и пыли смешивался с сырым запахом мороза. По левую руку стоял крашенный коричневой краской гардероб и за ним полуторная железная кровать, заваленная каким-то барахлом, по левую — комод, над ним точно градом побитое, все в черных оспинах, зеркало, в углу этажерка, задернутая пожелтевшей кружевной занавеской, под окном маленький шаткий столик и три стула разной высоты. Кажется, я тоскливо вздохнула. Старик поспешил сказать:

— Ты, дочка, не смотри, что холод. Тут, если натопить, хорошо!

— Сейчас, наверно, и дров нигде не купишь…

— А зачем дрова-то? У нас уголек есть. При железной дороге живем. Я как-никак сорок семь лет на дороге отработал. Только в прошлый год на пенсию вышел. Сколько надо, бери, не бойся. Хоть весь день топи. Еще увидишь — жарко будет. Помещение хорошее, места много, — принялся он нахваливать, словно ему позарез нужен был в доме чужой человек.

— А кто тут раньше жил? — спросила я.

— Здесь-то? Клавка в этой комнате жила. А теперь — что ж? — вниз перебралась, в материну. В том году мать похоронили. Да уж ей восемьдесят стукнуло, матери-то. Пожила уже…

— А вещи… — начала я.

— Вещей много! — обрадовался старик. — Людей, вишь, вовсе не осталось — я да Клавка, а вещи все тут. Чего надо, бери, пользуйся. Если, конечно, пожелаешь, — прибавил он, догадавшись о моем замешательстве. — А если не требуются, мы с Клавкой вытащим. Вон, в сарай снесем да и ладно. Как скажешь. А может, и пригодится чего — гляди, как пожелаешь…

Я стала спускаться вниз, старик шел следом и продолжал объяснять:

— Клавка говорит: буду в материной комнате жить, тяжело, говорит, наверх лазать. Ноги у ней болят. А я ничего — пока не чувствую. На восемь лет ее старше, а ничего. Я с этой лестницы хожу, — сказал он, когда мы снова очутились в «зале», и кивнул на лестницу. — А комната с тобой по соседству, только дверь заделали. Раньше была дверь, а после заделали.

Я направилась к выходу.

— Ну так как, ждать или как? — спросил старик тревожно.