Стрелы ресниц
Еще в мечтах чернеют стрелы Твоих опущенных ресниц; Но день встающий, призрак белый, В пепл обращает угль горелый, Пред правдой властно клонит ниц. Еще мечта нежна, как голос Волынки, влившейся в рассвет, Дрожит, как с ветром свежий колос, Но щеки жжет мне белый волос, Немая память долгих лет. Клятв отзвучавших слишком много И губ, томивших в темноте. Полмира сжав, моя дорога По горным кряжам всходит строго, Ах, к той вершительной мете! День торжествует, Солнце лепит Из туч уборы древних жриц, Вот-вот мир пламенем оцепит… Но в глубях тихих — черный трепет Твоих опущенных ресниц. 23 июля 1920
После дождя
Был дожде и замер; молний взвизги Устали; тень сближала нас; На темных стеклах стыли брызги; Плыл призраков любимый час. Твои глаза так были близко, Так хрупок шум твоих волос. Бег мерный месячного диска Кропил нас мглой безвлажных рос. Пусть две мечты двух душ не слитых Томил во тьме несходный сон, Но двум мирам на их орбитах Миг встречи был судьбой сужден. Звезда к звезде в пространствах млечных Влеклась, — мячи враждебных сил, — Чтоб встал огонь из сшибок встречных, Ночь неба кровью опалил, — Чтоб смерч сгораний, вихрь бесструнный Над слухом чутким в век вознес — Тишь бледных брызгов, отзвук лунный И хрупкий шум твоих волос. 28—29 июля, 1920
Египетский профиль
Твои мемфисские глаза.
Me eum esse Когда во тьме закинут твой, Подобный снам Египта, профиль, — Что мне, куда влекусь за тьмой, К слепительности ль, к катастрофе ль! Разрез чуть-чуть прикрытых глаз, Уклоны губ чуть-чуть надменных — Не так же ль пил, в такой же чае, Ваятель сфинксов довременных? Когда над ним, в забвенный год, Свой суд в Аду вершил Озирис, Не был ли принят в счет щедрот Вот этих век извивный вырез? Застылый очерк бледных щек Таит всю быль о давнем брате: Его сквозь сумрак вывел Рок К палящей пропасти объятий. Вдавив уста в холодный лик Той жрицы Гора иль Изиды, Он гневно в камень вбросил крик Восторга иль глухой обиды. Всё отошло; но Сфинкс в века Пронес его мечты и гибель. Где ж тайна их? в чертах виска? В той выгнутости ль? в том изгибе ль? Хочу и я, как дар во храм, За боль, что мир зовет любовью, — Влить в строфы, сохранить векам Вот эту тень над левой бровью. 1 августа 1920
Срок
Я знаю, ты, земля, вращеньем быстрым Свой старый шар влечешь во мрак и свет, Просторы разных стран бросая вслед То крикам рынка, то полночным систрам. С полмиром кинут я теперь во тьму, Полсуток ждать мне солнечного всхода, Слежу без звезд по дугам небосвода, И глубь ночных часов страшна уму. Расстались мы. Еще в глазах вся нега Желанных глаз; все может губы сжечь Яд милых губ; прикосновенье плеч Всё сладко пальцам. Но, летя с разбега, — Земля швырнула нас к иному дню, Кружась, срок создает до новой встречи. Найду ль. я вновь те губы, веки, плечи Иль в бездну мигов счастья сон сроню? Лети, лети, земля, путем планетным, В пустыне сфер крути живой волчок, — Чтоб, малый, атом, я, изжив свой срок, Мог страстный вздох вернуть устам запретным! 1920
Две вазы
Две малых вазы из альвастра Прижать к губам и долго ждать В палящей мгле, над близкой бездной, — В них миро сладкое вдыхать, Жить странной тайной аромата, Пока зловещий глаз Геката Не врежет вдруг в ночную гладь, Спалив сияньем отсвет звездный, Тогда живой фиал поднять К трехликой, в высь, к лучам, ad astral[3] И вот, пред тем, как телом стать, В руках начнут слегка дрожать Две малых вазы из альвастра. 2–3 августа 1920
Ночная улица
Фонарей отрубленные головы На шестах безжизненно свисли, Лишь кое-где оконницы голые Светами сумрак прогрызли. Бреду, спотыкаясь по рытвинам Тротуара, в бездонном безлюдьи; Только звезды глядят молитвенно, Но и они насмешливо судят. Звезды! мы — знакомые старые! Давно ль вы в окошко подглядывали, Как двое, под Гекатиными чарами, Кружились, возникали, падали. Когда же вчера вы таяли, Уступая настояниям утра, Вы шептали, смеясь: не устали ли Губы искать перламутра? Так зачем теперь отмечаю я Насмешку в лучах зазубренных, Что в мечтах — канун безначалия В царстве голов отрубленных; Что не смотрите ласково-матово, Как, замкнув рассудочность в трюме, я По Москве девятьсот двадцатого Проплываю в ладье безумия! 20–22 августа 1920
Хмельные кубки
Бред ночных путей, хмельные кубки. Город — море, волны темных стен. Спи, моряк, впивай, дремля на рубке, Ропот вод, плеск ослепленных пен. Спи, моряк! Что черно? Мозамбик ли? Суматра ль? В лесу из пальм сквозных, Взор томя пестро, огни возникли, Пляски сказок… Вред путей ночных! Город — море, волны стен. Бубенчик Санок чьих-то; колокол в тени; В церкви свет; икон извечный венчик… Нет! бред льнет: в лесу из пальм огни. Спи, моряк, дремля на рубке! Вспомни: Нега рук желанных, пламя губ, Каждый вздох, за дрожью дрожь, истомней… Больше, глубже! миг, ты слишком груб! Колокол в тени. Сов! сон! помедли, Дай дослушать милый шепот, вкинь В негу рук желанных — вновь! То бред ли, Вод ли ропот? Свод звездистый синь. Чьи-то санки. Пляска сказок снова ль? Спи, моряк, на рубке, блеск впивай. Город — море. Кубков пьяных вдоволь. Пей и помни свой померкший рай. 1920
Длятся, длятся…
Длятся, длятся, сцеплены, союзны, Лентой алой скрепленные ночи. Память! в нежной устали ворочай Легкий пух зари в сумрак грузный! Лунной влагой облик милый залит, Тень на грудь — сапфирные запястья. Вот он, вот, взор сдавленного счастья! Змей, скользя, в глубокой ласке жалит. Черный мрак над морем опрокинут, Зыбля челн в неистовстве прибоя. В звездность тайны падаем мы двое; В холоде ль эфира плечи стынут? Эос! Хаос блесков без названья! Теплый мрамор ожил в теле гибком, В неге слипших губ, к немым улыбкам, — Вечность влить в мгновенья расставанья! Память, смей! лелей земные миги! Их за свет иных миров стереть ли? — Смертной сети пламенные петли, Брошенной столетьям в этой книге! 26 сентября 1920
Руками плечи…
Руками плечи опоясаны, Глаза с глазами смежены, Друг друга сном огня пьянят они, — Венчанных двое меж иных. Миг кем-то где-то предназначенный! Стонать бесплодно: пощади! В воде столетий опрозраченной Для зорких глаз палящий диск! Кассандры рушащихся Илиев, Иоанны Патмосов в огне! Вы тщетно в выкриках таили гнев, — Что будет, видя как в окне. Еще весталка не ждала греха, Еще не вызвал брата Рем, Уже был избран меч Алариха Жечь мрамор римских алтарей. Нас так, с порога дней, провидели, — Осенний луч с поры весны, — В мечты все Сапфо, все Овидии, Всех Атлантид слепые сны! 4 июня 1921
От столетий…
От столетий, от книг, от видений Эти губы, и клятвы, и ложь. И не знаем мы, полночь ли, день ли, Если звезды обуглены сплошь. В мире встанет ли новый Аттила, Божий бич, божий меч, — потоптать Не цветы, но мечты, что взрастила Страсть, — хирамовым кедрам под стать? Солнце пятна вращает, циклоны Надвигая с морей на постель, Но не тот же ли локон наклонный Над огнем мировых пропастей? Чтобы око земное не слепло, На мгновенье двум сближенным в смех — От советской Москвы на Алеппо Революции праздничный сбег. И с земли до звезды, до столетий Восстающих, — борьбе и войне Этот огненный столп одолеть ли, В наших строфах горящий вдвойне! 9-11 сентября 1921
Череп на череп…
Череп на череп, К челюсти челюсть, За тонкой прослойкой губ! За чередом черед! Пей терпкую прелесть, Сменив отлюбивший труп! Земли не насытить Миллиардам скелетов! Ей надо тучнеть, тучнеть! Чтоб кино событий Шло в жизни этой, Ты должен любить — хотеть! Как пещерный прапредок (Вселенское детство!) Грудь на груди, под смех гиен, — Так, в истомах и бредах, Выгибая хребет свой, Отдавайся объятьям в плен! Александр, Юлий Цезарь, Хлодвиг! За чередом черед! За соседним соседний! чтоб, Свершивший свой подвиг, Твой целованный череп Опустили в последний гроб. 6 мая 1921
Завес веков
В дни, когда…
В дни, когда Роком я кинут В город, на жесткие камни; В дни, когда медленно стынут Прежде кипевшие страсти, — Жребий заветный мной вынут; Сказка столетий близка мне; Завес веков отодвинут, Прошлое снова у власти. Вот словно волны нахлынут — Фивы, и Дельфы, и Самний; Вакховы тигры разинут Кровью горящие пасти; Дрот гладиаторы ринут… Чу! плеск «vestalis et damai»![4] Те же в восторге застынут, Слушая миф о Иокасте… Путь, что народами минут, Жизнь, что была многодрамней! Гулы трамвайные стынут В звоне восточных запястий. Октябрь 1919
Романтикам
Вам, удаленным и чуждым, но близким и милым. Вам эти строфы, любимцы отринутых днем! В зеркало месяц виденья бросает Людмилам, С бледным туманом слита вереница теней; С тихой и нежной мечтой о принцессах лилейных, Рыцари едут в лесу за цветком голубым; Жены султанов глядятся в кристальных бассейнах В знойных гаремах, окутанных в сладостный дым. Светлы картины, и чары нe страшны; пропитан Воздух великой тоской но нездешией страде! В юности кем этот трепет тоски не испытан, Кто с Лоэнгрином не плыл на волшебном челне? Трезвая правда сожгла ваши чистые дали, С горных высот мы сошли до глубоких низин; С грохотом города стены холодные встали, С дымом фабричным задвигались поршни машин. Вышли другие, могучие силой хотений, Вышли, чтоб рушить и строить на твердой земле, — Но в их упорстве был отзвук и ваших стремлений, В свете грядущего — луч, вас манивший во мгле! Вам, кто в святом беспокойстве восторженно жили, Гибли трагически, смели и петь и любить, Песнь возлагаю на вашей бессмертной могиле: Счастлив, кто страстных надежд здесь не мог утолить 1920
Одиссей у Калипсо («Сквозь легкий дым земных воспоминаний…»)
Сквозь легкий дым земных воспоминаний Светлеет глубь зажизненных страстей, Я ль тот пловец, кто взносит к небу длани, На берег брошен из морских сетей? Я ль чуждый гость в чертоге крепкостенном, Где Калипсо кудель судьбы прядет, — Днем на пиру сижу блаженно-пленным, В ночь с уст царицы пью пьянящий мед? Как бред былой, скользят и тают лица Друзей случайных, призрачных врагов; Вновь, как во вне, мы двое, жрец и жрица, Сквозь сонм льстецов проходим чтить богов. Но в час зари, чуть стают чары мрака, Я восхожу на кручь прибрежных скал Смотреть в туман, где спит моя Итака, Внимать, как ропщет в даль бегущий вал. Я ль в светлом доме островной сибиллы, Вдыхая сладость элисийских нег, Вздыхать готов о дымных безднах Скиллы, В мечтах лелеять с шумом волн — побег? Что мне, кто знал слепительности Трои, Кто сирских пленниц к ложам нежным влек, — Ахайи скудной зеркало пустое, Сны Пенелопы, Телемака рок? Иль но пресыщен полным кубком славы, Не отягчен венцом вселенной всей, — Как нектара, жду нежащей отравы Я, опытный, я, мудрый Одиссей? 28 августа 1920
Одиссей у берегов феаков
(Одиссея, песнь V)
«Будешь помнить!» Прогремела Мне насмешка Посидона. Коней бурных он направил В глубь взволнованного лона, В свой коралловый чертог. Но всем ветрам предоставил Выть над морем гневный бог, Плещут, мечут пеной белой Ярый Эвр, свирепый Нот, Зверь Борей и Зефир юный; Понт на шумные буруны Мчит со мной мой утлый плот. Все ж со мною — Левкотеи Неземное покрывало, Деву мудрости, Афину, Что не раз в беде спасала, Я, упорный, помяну. Плот разрушенный покину, Кинусь в мутную волну, Буду плыть к земле смелее: Знаю, гибельного дня Сладость будет не такая! Там, на бреге, Навсикая Ждет, прекрасная, меня. 20 марта 1921
Цезарь Клеопатре
Нас влекут пурпурные ветрила, Нежен вздох павлиньих опахал, Терпкой влагой душно веет с Нила, В жгучей сини Феб недвижно стал. Мысли — четки. Выслушай, царица! Ропот мой безумьем назови. Пусть в тебе таит свой бред блудница, Цезарь тож не новичок в любви. Что ж! пред кем, скажи, в Александрии Я сложил и фаски и венец, Взор закрыл на распри мировые, В Риме кинул золотой дворец? Иль гетер в столицах шумных мало? Иль не я владыка всех земель? Но от хитрых ласк душа устала, Что мне в снах Киприды лишний хмель? Нет, египтянка! в изгибе строгом Губ твоих, в огне холодном глаз Понял я призыв к иным дорогам, К большей глуби, соблазнившей нас. Клонит лик пред сыном Афродита, Эрос-Мститель гнет священный лук. Пропасть высшей страсти нам открыта. Чу! на дне — камней скользнувших звук! Миродержец, днесь я диадемой Царственной вяжу твое чело. Не в Киферу нас влечет трирема, В даль столетий — фатума весло. Нам сужден ли сов мгновенной неги? Прочь Гефестом кованная сеть! Двум кометам в их надмирном беге, Нам дано в пример векам алеть. Так гори, согласно пламенея, Огнь любви спеши со мной вдохнуть, Чтоб с тебя он сжег клеймо Помпея, Чтоб к клинку мне подготовил грудь! 1920
Геро и Леандр
Леандр
Геро, слушай! слышишь, Геро! Рядом в лад стучат сердца. Геро
Милый, нет! у башни серой Ярость волн бьет без конца. Леандр
Геро, лик твой жутко нежен, Весь плывущий в лунном дне! Геро
Милый, ах! луной взмятежен Понт, взносящий вал во сне. Леандр
Геро! грудью грудь согрета, Руки слиты, дрожь в устах… Геро
Милый! стужей млеет Лета, Мчит в зыбях холодный прах. Леандр
Геро! встанем! в свет победный Бросим тело, бросим страсть! Геро
Милый! грозно ветр бесследный В море вскрыл пред смелым пасть. Леандр
Геро! помни! веруй, Геро! Прочны связи влажных губ! Геро
Милый, ах! у башни серой — Вижу твой взмятенный труд. 1920
Боттичелли
Что затеял ты, Рок? не игрой ли На арене веков занят ты? Толпы бросил ты к Савонароле, Руки, в знаке креста, подняты. И от воли ль твоей, от речей ли Исступленца, что длань распростер, Возложил Сандро Боттичелли Картины свои на костер? Ты ль решил, чтоб слезой черно-палевой Оплывала Венер нагота, А народ, продолжая опаливать Соблазн сатаны, хохотал? Ты ли дым, над Флоренцией вскинутый, Отвердил в извечный гранит, Обратил в бесконечную скинию, Где примеры вселенной хранить, Чтобы помнили, видели, ведали, Что нельзя Красоте перестать, Калидасой встающей над ведами И Рембрандтом над трупом Христа? 30 сентября 1921
Все люди
Все люди, люди и люди, Всех осанок, величин и мастей, Розетка мировых иллюзий, За работой, на пир и в постель. Все люди, теперь и прежде, И в грядущем, взглянув за забор, Повтор все тех же арпеджий, Аккордов старых набор! Ахилл ли, Терсит ли, Елена ль, Поэт, чиновник, король, — Весь сверток земной вселенной — Под печатью одна бандероль! А, быть может, на синих планетах — Чудовища, владыки стихий, О чем не молчали в сонеты, Чего не блистало в стихи! А, быть может, в огне иль в незримом, Демоны, дьяволы — вы, Кто пылаете мимо, мимо, Презирая кивком головы! 8 июня 1921
Приветствия
А.В. Луначарскому
В дни победы, где в вихре жестоком Все былое могло потонуть, Усмотрел ты провидящим оком Над развалом зиждительный путь. Пусть пьянил победителей смелых Разрушений божественный хмель, Ты провидел, в далеких пределах, За смятеньем, конечную цель. Стоя первым в ряду озаренном Молодых созидателей, ты Указал им в былом, осужденном, Дорогие навеки черты. В ослеплении поднятый молот Ты любовной рукой удержал, И кумир Бельведерский, расколот, Не повергнут на свой пьедестал. Ты широко вскрываешь ворота Всем, в ком трепет надежд не погиб, — Чтоб они для великой работы С сонмом радостным слиться могли б, Чтоб под черными громами, в самой Буре мира — века охранить, И вселенского ясного храма Адамантовый цоколь сложить. 1920
К.Д. Бальмонту («Ты нашел свой путь к лазури…»)
Чахлые сосны дорогу к лазури найдут.
К. Бальмонт Ты нашел свой путь к лазури, Небом радостно вздохнул, — Ведал громы, видел бури, В вихрях взвеянных тонул; Славой солнца опьянялся, Лунной магией дышал, Всех пленял и всем пленялся, С мировой мечтой дрожал; И дождем с высот небесных, Алым облаком горев, В строфах жгучих и чудесных Ты спадал на новый сев! Влагу огненную жадно Пили тысячи семян, Чтоб весной в парче нарядной Ликовала даль полян. Пусть погасло пламя в небе, — Под землей огонь твой жив: Светел Рок, завиден Жребий Тех, кто умер, жизнь разлив! Беглый блеск прощальных вспышек Тайно манит, как магнит: То — твоих лучей излишек В глубине зарниц горит! 22–23 февраля 1919
Памяти одной
Помню, помню: вечер нежный; За окном простор безмолвный; Белой яблони цветы; Взор твой, милый, неизбежный, Миги катятся, как волны, В целом мире— я и ты. Помню, помню! это было, — Словно в пропасти глубокой, Да, пятнадцать лет назад! Время птицей легкокрылой Унесло меня далеко— В новый рай и в новый ад. Розы, лавры, олеандры, Лица с черными глазами, Плеск побед, падений стыд… Как в видении Кассандры, Тень Стигийская меж нами, Окровавлена, стоит. Нет к прошедшему возврата, Все в пространстве по орбитам Мы должны вперед скользить. Стать чужими — вот расплата За блаженство: в теле слитом Сердце с сердцем съединить! 28 мая. 1930
Памяти другой
Ты здесь, на ложе ласк неверных, Обманывающих приближений, В правдиво-лицемерный миг, Во мгле, как в пропастях безмерных, Астральной властью отражений, Твой облик надо мной возник. И ты, от близостей отъята, Уже не здесь впиваешь светы, Где я еще влачусь за тьмой, Но помнишь, странные когда-то, Нас обручившие обеты И горько слышишь ропот мой. Твое обиженное тело Землей и травами прикрыто, Но здесь, со мной, твоя любовь; Смотри ж из темного предела На все, что в смерти не забыто, Что, жив, я изживаю вновь. В блаженной неге униженья Я оцет пью из груди милой, Отвесть клинок стыда без сил, — Прими мой бред — как искупленье: Им ныне над твоей могилой Венок из строф я возложил. 1920
Мадригал
Имя твое — из золота, Маленький, сверкающий слиток, Под ударом кирки и молота В ледяном Клондайке открытый. Имя твое под любовными Ласками солнца светится, Но лучи его робки, словно им Опасно соперничество месяца. Но я знаю, верю, и ночью оно, Под лунным поцелуем бесплодным, Необледнено, неопорочено, — Пламя во тьме холодной. Пусть ветер взлетает с полюса, Пусть пустыня снежная стелется, Иль иглами жгучими колется, Смеясь над прохожим, метелица, — В стране молчанья и холопа, Над белым, над мертвым простором, Имя твое из золота, Милое имя— Дора! 16 февраля 1921
К Адалис
Твой детски женственный анализ Любви, «пронзившей метко» грудь, Мечте стиха дает, Адалис, Забытым ветром вновь вздохнуть. День обмирал, сжигая сосны; Кричали чайки вдоль воды; Над лодкой реял сумрак росный; Двоих, нас метил свет звезды. Она сгибалась; вечер бросил Ей детскость на наклоны плеч; Следил я дрожь их, волю весел Не смея в мертвой влаге влечь. Я знал, чей образ ночью этой Ей бросил «розу на кровать»… Той тенью, летним днем прогретой, Как давним сном, дышу опять — В твоих глазах, неверно-серых, В изгибе вскрытых узких губ, В твоих стихах, в твоих размерах, Чей ритм, — с уступа на уступ. 21 июля 1920
К А—
Шаги судьбы по камням мира, свисты Стрел Эроса, соль моря — любишь ты. Я — этой ночью звезд расцвет лучистый, Тишь этих узких улиц, этот мглистый Бред темноты. Ты в каждом знаке — ищешь символ сути, Ведешь мечту сквозь тени к вечным снам.— Мне все сказалось, в играх лунной ртути; За смысл миров, — того, что есть в минуте, Я не отдам. В отвесах стен ты знаешь облик Рима, В полетах ветра дум нездешних струй.— Я жадно в стих ловлю лишь то, что зримо: Миг, сладкий миг, как сон бегущий мимо, — Твой поцелуй.
