Помоги проекту - поделись книгой:
Дело с дочкой барона было настолько щекотливым и тонким, что судейские желали покончить с ним как только возможно быстрее, поэтому верховный судья фон Канн приехал в тюрьму сам, а не стал вызывать никого к себе домой или в судейскую палату, дабы не терять драгоценного времени.
В тесной комнате начальника тюрьмы сидели все участвующие в деле: лица сам верховный судья Себастьян фон Канн, окружной судья Иероним Тенглер, принимающие участие в захвате похитителя и освобождении его жертвы офицеры стражи, а так же секретари суда и писари.
Когда с поклоном туда вошел Миллер, судья фон Канн сразу же приступил к делу:
– Итак, господа. Господин главный палач. Дело, которое мы сегодня рассматриваем, имеет первостепенную срочность и такую же важность, так как задействована честь одного из знатнейших и богатейших людей в Оффенбурге и непосредственно его дочери.
Имена не произносились, но все и так знали о ком речь, так что предосторожности были излишними.
Миллер улыбнулся этой мысли, и тут же судья обратился к нему:
– Не скрою, вся надежда на вас, мой друг. Если вы не справитесь с насильником и похитителем до темна, завтра весь город будет вопить о бесчестье девицы… – он замялся, разводя руками. Мол, как тут по-другому сказать. Зашифровывай, перезашифровывай, а бесчестье все одно бесчестьем останется.
– Ваша честь, – Петер поднял на судью свои ясные голубые глаза. – Я, конечно, рад помочь. Кроме того, это моя обязанность перед городом, но только не уточните ли вы, что именно я должен сделать?
– Похититель и насильник пойман, девица спасена и в настоящее время вместе со своим отцом находится недалеко отсюда с тем, чтобы прибыть в тюремную часовню по первому вашему зову.
– Вы хотите сказать, что я должен заставить Ганза Гортера жениться на госпоже… – Петер закашлялся, чтобы не назвать всем известного и давно пытающегося сорваться с уст имени.
– Вот именно. Мы не можем послать на казнь мерзавца, потому как в этом случае благородная девица будет опозорена до конца своих дней. Поэтому барон и обещает прекратить преследования Гортера, назвав его своим зятем.
– Разве мало того, что проклятый Ганз Гортер похитил девушку из благородного дома и мучил ее несколько дней? Вы требуете от меня, чтобы я помог передать теперь ее же ему, чтобы господин Гортер продолжал издеваться над несчастной теперь уже на законных основаниях?!
– Что делать, господин Миллер! – судья Тенглер всплеснул руками. – Что делать, нам придется подчиниться! Высокому суду остается одно из двух, либо казнить насильника, либо заставить его жениться на своей жертве, тем самым смыв ее позор.
– Какой позор?! – Петер понимал, что зашел уже за дозволенную грань, но не мог остановиться. – Ваша честь, – Миллер резко развернулся, так что его взгляд встретился с взглядом окружного судьи, – разрешите вопрос, как поживает ваша дочь?
Удар достиг цели, судья Тенглер смертельно побледнел, затравленно глядя на палача.
– Скажите, Гер Тенглер, можете ли вы, находясь в здравом уме и трезвой памяти, отдать свою дочь, чуть было не умершую от холода в заброшенном доме, смогли бы вы после спасения вернуть ее в руки ее похитителя, если бы обстоятельства были схожими?
– Моей дочери только шесть лет… – язык судьи заплетался, он облизал пересохшие губы, с ужасом обводя взглядом присутствующих.
– Как вы знаете, по предписанию, взятому из книги господ Инститориса и Шпренгера, девочка шести лет считается пригодной к соитию и деторождению.
– Но дьявол фон Бер не насиловал мою дочь! Он похитил ее единственно с целью получения выкупа! Клянусь богом, господин верховный судья, он не дотронулся до моего ребенка!
– А если бы! – Петер не сводил с судьи приковывающего взгляда. – Если бы госпожа Мария Шварцкоф была ваша дочь, вы отдали бы ее во второй раз в руки насильнику?
– Я? Никогда! Я уехал бы из города и увез отсюда мое дорогое дитя, чтобы никто, никто в целом мире не узнал о ее позоре и не посмел бы косо глянуть в ее сторону. Я дрался бы, наконец! С фон Бером, с Гортером, с целым миром! – судья тяжело отдышался. – Но, хотя… откуда я знаю… То есть, я хотел сказать, что господин барон дал нам четкие инструкции, и вы должны, нет, просто обязаны спасти честь его дочери.
– А какое наказание тогда понесет ее соблазнитель? Ее мучитель? Как я должен казнить его? В наказание он сделается зятем барона? Порядочным человеком? Получит в жены красавицу баронессу? Наследует титул? Кучу денег? Должность? Тогда все молодые люди начнут воровать богатых девиц, насиловать их и затем получать титулы и поместья!
– Так или иначе, либо беритесь за дело, либо за него возьмется Филипп Баур. – снова взял слово притихший было во время перепалки фон Канн. – Все, что я хотел бы услышать от вас, это время, которое понадобится вам для того, чтобы сломить волю подлеца, принудив его к браку с девицей Шварцкоф. Черт возьми, Миллер, из-за вас я сам произнес это имя, хотя обещал господину барону, что все останется в глубочайшей тайне.
– Останется, как же… – усмехнулся сидящий тут же офицер Мейфарт. – Да этот Гортер, что сорока, языком мелет почище мельницы.
– Для того, чтобы ответить на ваш вопрос, мне сперва нужно взглянуть на задержанного. – Миллер помялся еще какое-то время, ожидая решения судей, но поскольку никто не препятствовал ему, палач поклонился и вышел из комнаты начальника тюрьмы, прикрыв за собой дверь.
Спускаясь в подвал, где должны были приготовить к пытке Ганза Гортера, Миллер вдруг увидел, что его сын, которого он оставил дома, преспокойно сидит на одной из ступенек лестницы, чертя мелом что-то на полу. Нимало не удивившись сыну, Петер кивнул ему и, когда мальчик поднялся и пошел за отцом, не стал ему в этом препятствовать – какой ребенок не хочет похвастаться перед сверстниками, что первым видел пойманного разбойника.
Прекрасно зная расположение тюрьмы, Петер понимал, что Ганза Гортера могли поместить либо в камеру предварительного заключения, либо в подвал, где проходили непосредственно пытки. Но поскольку все происходило в столь спешном порядке, десять против одного, что и преступника уже приготовили для него в камере пыток.
Его расчеты оказались верны, и вскоре Петер Миллер узрел Ганза Гортера. Им оказался изумительно красивый мужчина в снежно-белой сорочке с кружевными оборками на рукавах, коротких сатиновых панталонах серого цвета и черных башмаках из дубленой козлиной кожи. Должно быть, во время задержания на кладбище он потерял свой камзол и шляпу. Но, если не считать этих мелких деталей, во всем остальном его вид был безупречным.
Стоящие возле Гортера стражники одновременно поклонились палачу, не говоря ни слова и не мешая Миллеру разглядывать свою жертву.
Ганз Гортер был прекрасно сложен – с широкими плечами, тонкой талией и крепкими ногами. Его густым каштановым волосам, которые Петер поначалу принял за парик, могла бы позавидовать любая девушка.
Тем не менее, прекрасно разбирающийся в людях Миллер тут же распознал в лице и фигуре Гортера черты безнадежной испорченности и скверных наклонностей. Он понял, что этот красивый, богато одаренный от природы человек знает цену своей внешности и умеет пользоваться ею, точно разменной монетой. В считанные секунды он словно перенесся в мир этого такого красивого и такого опасного человека, увидев богатых женщин, отдающих молодому авантюристу деньги и драгоценности мужей, а затем вынужденных побираться по папертям или кончать жизнь самоубийством. Увидел, как оскорбленный красавчиком Гортером муж убивает изменившую ему жену и после кидается в воду сам, оставив маленьких детей сиротами. Он увидел зло, творимое спокойно сидящим перед ним теперь человеком, и, ужаснувшись им, вынес свой приговор.
Несколько минут палач и арестованный, не мигая, смотрели друг на друга, Миллер с омерзением, Ганз Гортер с нарастающим ужасом и одновременно с напускным пренебрежением. Наконец, контакт глаз разорвался. Тяжело дыша, палач отвернулся от преступника и опустился на корточки перед своим сыном.
– Послушай, Клаус, – шепнул он на ухо сыну. – Беги прямо сейчас к судье фон Канну, он в комнате начальника тюрьмы. Так вот, вызови его на секунду и скажи, что тебя послал я – палач Петер Миллер. И я согласен со всем, что они мне предлагали. Скажи, что я сказал «да» и не отступлюсь уже никогда! И еще, скажи, что я нуждаюсь в его помощи! Запоминай. Сегодня в полночь состоится венчание, после которого от здания тюрьмы отойдет карета с новобрачными. Думаю, это будет совсем простая карета, так что важно не пропустить. Скажи, что я просил, нет, умолял не трогать женщину.
– Пусть они выступят под видом обыкновенных грабителей. Пусть делают все что угодно с женихом. Но невеста, невеста не должна пострадать! Ты понял? – он тряхнул сына, которого слова отца ввели в некий столбняк. После чего Клаус кивнул головой и выскочил из пыточной камеры.
Услышав колокол, Петер сообразил, что уже около десяти часов вечера, и, подозвав к себе одного из стражников, велел ему идти в кабинет начальника тюрьмы и сказать там, что палач Миллер просил передать, мол, пусть священник и невеста ждут в часовне ровно в полночь.
После чего переоделся у себя в рабочую одежду и, не дожидаясь вечно опаздывающего Михеля, подошел к закованному в цепи преступнику.
– Доброй ночи, Гер Гортер, – безразличным тоном поздоровался он.
– Спустите с меня шкуру? – с черной иронией поинтересовался похититель, не сводя безумного взгляда с палача. – Чтобы вы не делали, прошу не забывать, что я дворянин и офицер… – он попытался глотнуть слюны, но во рту пересохло. – У меня есть связи, вы даже не понимаете, что сделает с вами госпожа Камилла Барра, если вы нанесете какой-либо урон моей внешности и…
– И она будет, конечно же, счастлива, поздравить вас с вступлением в законный брак. – закончил за него фразу Миллер, вынимая из сундучка и раскладывая на столике захваченные с собой иглы и крючки.
– С чего вы вообще взяли, будто я собираюсь жениться, тем более после того унижения, которому подверг меня мой тесть, господин барон, на кладбище! Разве так относятся к будущему родственнику?! В наказание я удваиваю, нет, утраиваю свои требования против сказанного! Я…
Миллер стоял в шаге от трясущегося от страха Гортера, решая с чего начать. Что до него, то он с нескрываемым удовольствием переломал бы насильнику все кости, но в таком виде он мог серьезно напугать свою и так пострадавшую невесту, нанеся ей новую, может быть, не менее глубокую по сравнению с первой рану. Так что, если палач и мог отвести душу, избив до потери сознания Ганза Гортера, то только таким образом, чтобы на теле последнего не оставалось ни единого синяка и руки самого Петера Миллера оставались не повреждены.
– Вы слышали, я дворянин и офицер…
– Вы говорили. – Миллер выбрал тонкий рыбий нож и приблизился с ним к Гортеру.
– Мне кажется, сначала вы обязаны увещевать меня. – затрясся преступник.
– Увещевание, так увещевание – так вы женитесь на баронессе Марии Шварцкоф?
– Нет! – Ганз Гортер в ужасе смотрел на то, с каким вселенским спокойствием и неизбежностью готовился к пытке Миллер.
– Но нельзя же так сразу! По крайней мере, вы обязаны показать мне орудия пытки, черт возьми, так поступают все уважающие себя палачи…
– Хотите осмотр, можно и осмотр. – Миллер приблизился вплотную к Гортеру, схватив его за волосы и повернув голову так, что лицо теперь смотрело в прокопченный потолок. – Только сначала я хотел бы попробовать нечто, что лично вам, несомненно, понравится. – он прицелился и проткнул ножом кожу под левым глазом преступника, оставляя кончик лезвия в ране. – Хотите осмотр, можно и осмотр, но вам же не обязательно смотреть двумя глазами.
Глава 13
Орден Справедливости и Милосердия
В главе «de maleficiis, 1 eorum» говорится: «Те же, которые подобное совершают, чтобы труды человека не пострадали от урагана или от града, заслуживают не наказания, а вознаграждения». Антоний в своей «Сумме», где приводятся канонические и гражданские законы, придерживается того же мнения.
Через час со льдом на глазу и в новых панталонах, так как его собственные пострадали в результате несостоявшейся пытки, господин Ганз Гортер был готов жениться не только на баронессе Марии Шварцкоф, но и вообще на ком угодно. Кроме того, палач Миллер убедил отца невесты вызвать в тюрьму нотариуса, в присутствие которого жених составил завещание согласно которого, после его смерти единственной наследницей всего его имущества сделается его законная супруга.
Нотариусу, в виду спешного вызова в ночное время суток, было положено тройное, против обычного, вознаграждение. Не остался в убытках и прибывший к указанному времени в тюремную часовенку священник. И нечего говорить о том, что в тот день господин Миллер получил кошелек, вес которого соответствовал оплате его трудов приблизительно за полгода.
Все шло более-менее удачно, если не считать появления невесты, которая уже давно дожидалась венчания то в карете, то в одной из холодных и страшных камер тюрьмы, где ее бил озноб и терзал неодолимый страх. Не смотря на то, что супруга господина Миллера и жена начальника тюрьмы были рядом с ней, ведя милые разговоры и угощая несчастную чаем, Мари страдала от стыда и гадливости к себе. Отчего считала, что после того, что она совершила, тюрьма самое подходящее для нее место. Час венчания был, наверное, самым страшным для униженной и запуганной девушки. Юная баронесса проклинала тот час, когда, поддавшись соблазну, позволила коварному Гортеру увести ее из родного дома. И теперь, понимая, что он женится на ней отнюдь не по любви, а в результате пытки, представляла, как он теперь отыграется за это унижение и боль на ней. Во время тягостного ожидания она несколько раз теряла сознание, так что госпожа жена начальника тюрьмы все венчание была вынуждена стоять за спиной Мари с пузырьком соли наготове.
После венчания новобрачный обнял свою, готовую умереть на месте от позора, унижения и страха, жену так сильно, что у несчастной затрещали кости. Находящийся тут же в качестве гарантии того, что Гортер не передумает и не откажется от своих слов, Миллер хотел было уже броситься на негодяя, но сдержался, предчувствуя скорую развязку и с ужасом приглядываясь к баронессе.
В какой-то момент ему показалось, что рассудок новобрачной не в состоянии вынести новых испытаний, которые еще только должны были свалиться ей на голову, но отменять нападение было уже поздно. Кроме того, он прекрасно знал, что орден Справедливости и Милосердия или, как его называли посвященные, Орден по борьбе с инквизицией, никогда не отменял своих решений и не отступал от намеченного.
На следующий день по городу разнесся тревожный слух о том, что ночью Ганз Гортер и баронесса Марии Шварцкоф сочетались законным браком в присутствие отца невесты и самых уважаемых людей города, после чего новобрачные сели в карету, направляясь в загородное поместье невесты, чтобы провести там медовый месяц. Но по дороге с ними случилось чудовищное несчастье, шайка головорезов напали на карету молодой четы Гортер. Ганз защищался как лев, спасая себя и свою молодую жену, но был жестоко убит.
Разбойники забрали все деньги и сняли с мертвого Гортера и его перепуганной юной супруги все драгоценности, после чего неожиданно на помощь пострадавшим пришли патрулирующие улицу гвардейцы, которые мужественно отбили у бандитов несчастную женщину, но ее мужу уже ни что не могло помочь.
К сожалению, не смотря на героические действия военных, убивших троих и ранивших пятерых нападавших, им самим пришлось уходить, спасая жизнь только что овдовевшей госпоже Гортер. Из-за этого, безусловно, уважительного обстоятельства, им не удалось, не только арестовать кого-либо из нападавших, но и собрать трупы. Так что разбойники забрали раненных и убитых с собой.
На следующий день после означенных событий палач Петер Миллер был во дворце правосудия, откуда он вышел с маленьким серебряным крестом, Спаситель на котором был не распят, а спокойно парил в небе с широко разведенными точно для объятий руками. В этом неприметном с виду крестике только посвященные могли углядеть знак принадлежности к ордену Справедливости и Милосердия.
Глава 14
Секрет юного бакалавра
Руководители церкви и причащающий народ всегда должны проявлять особую бдительность, когда женщины принимают причастие со слишком широко открытым ртом, вытянутым языком и поднятым платьем; чем большее внимание будет уделяться этому, тем больше ведьм таким образом будет разоблачено.
В тот день, когда офицер спешно вызвал Петера Миллера допрашивать в тюрьму треклятого Ганза Гортера, Клаус вдруг неожиданно для себя вспомнил, что отец послал его пригласить в дом мокнущего под дождем Густава Офелера, и, накинув на плечи куртку и натянув шляпу до самых ушей, вышел искать молодого человека.
На этот раз ни у крыльца, ни под окнами никого не оказалось, должно быть молодой Офелер отправился к себе домой, что было в такую погодку самым разумным.
Погуляв немного под дождем в поисках исчезнувшего гостя и для очистки совести заглянув во все подворотни, где только несчастный юноша мог укрыться от дождя, Клаус решил уже возвращаться домой, как вдруг дорогу ему преградил сам Густав, который появился точно из под земли и теперь скромно улыбался Клаусу, чуть-чуть приподнимая намокшую шляпу за поля, но из предосторожности накатить себе за шиворот воды, не снимая ее.
– Здравствуй, Клаус! Ведь тебя зовут Клаус? – неуверенно начал Офелер, протягивая мальчику свою тонкую в кожаной перчатке руку.
Клаус ответил на рукопожатие. Какое-то время они стояли друг напротив друга, не зная с чего начать, с полей шляпы Густава стекала струйка воды.
–… Я видел за твоим отцом прислали военного… а я как раз хотел поговорить с ним… – Густав старался не смотреть в глаза Клаусу, и тот догадался о причине замешательства юного бакалавра медицины. Должно быть, тот решил, что Петер Миллер был арестован. Но разве же так арестовывают? Нет, определенно, Офелер ничего не видел вокруг кроме своих учебников.
– Моего отца вызвали допрашивать преступника, – назидательно пояснил Клаус, – понятно?
– Слава всевышнему! А я то уже… – Офелер смутился, – извини меня, Клаус. Скажи, когда твой отец вернется домой, мне срочно нужно с ним переговорить.
Понимая, что мать вот-вот вернется домой и застанет его за прогулкой под дождем, Клаус вежливо пригласил Густава Офелера в дом. На самом деле он – Клаус, рассчитывал за чашкой горячего чая с пряниками выведать у мягкотелого медика его секрет, как это учил его делать отец.
Непогода и явное желание Густава излить кому-нибудь душу помогли умненькому мальчику расположить Офелера к себе самым изумительным образом, так что вскоре он стал обладателем тайны бакалавра.
Оказалось, что Густав был страстно влюблен в дочь Филиппа Баура Эльзу и, заручившись согласием девушки, просил ее руки у отца. Густав происходил из приличной и достаточно обеспеченной семьи священника, кроме того, в свои двадцать лет он уже умудрился закончить дрезденский медицинский колледж, получив степень бакалавра медицины. Так что на первый взгляд, все складывалось весьма удачно и у Филиппа не было повода отказать претенденту на руку его дочери.
Но неожиданно Филипп Баур выдвинул свое условие, сообщив ошарашенному Густаву, что, согласно семейной традиции, его дочь может выйти замуж только за палача, который станет продолжателем семейной традиции, и, кроме того, унаследует не только капитал, но место Филиппа после его смерти.
Напрасно молодой человек упрашивал Гера Баура изменить решение и позволить ему быть хотя бы тюремным врачом, Филипп стоял на своем, уверяя юного Офелера в том, что даже если он и согласится принять в свой дом медикуса, при тюрьме просто не может быть такой должности, как лекарь. Так как палачи сами оказывают посильную помощь подследственным, и, лиши Гер Офелер их этого преимущества, они сразу же потеряют часть своего законного заработка. Кроме того, палачи привыкли сами диагностировать состояния здоровья допрашиваемых, и ни один из них не потерпит, чтобы его работу контролировали посторонние люди, говоря палачу, когда ему следует работать, а когда останавливаться. Исключение составляли комиссары, которые нет-нет, да и наведывались с проверками в тюрьмы.
«Начнется хаос, и это только усложнит работу правосудия. – качал головой Филипп. – Куда же это годится, чтобы я лично шел в городскую управу, выклянчивая не просто место для своего зятя, а новую должность, какой у нас тут с роду не было? Пойдут разговоры. Мы, простые люди, господин Офелер, и привыкли жить и работать по старинке».
Говоря это, Филипп не без удовольствия крутил в руках новенький диплом Густава Офелера: зять – медик – что может быть лучше. Этот парень не будет бояться крови и не смутится женской наготы. Он сумеет оправдать Филиппа в случае, если по вине того погибнет кто-нибудь под пытками, и одновременно с тем, уж явно лучше, чем сам Филипп, сумеет выходить сильно пострадавшего.
Все это делало юного Густава лучшим из кандидатов в женихи прекрасной Эльзы Баур. И палач решил стоять до последнего.
Опечаленный таким поворотом событий Густав взял сутки на обдумывания предложения господина Баура, но, так ничего и не решив, отправился к дому Петера Миллера, которого почитал весь Оффенбург, как честного человека.
Именно у палача Петера несчастный влюбленный рассчитывал найти защиту и управу на отца своей невесты. Но, как мы уже знаем, вместо того, чтобы подойти к Геру Миллеру на улице или постучаться в дверь его дома, он так и простоял на дожде, пока палача спешно не вызвали на допрос в тюрьму.
Меж тем, время, отпущенное Гером Бауром, заканчивалось. И юный Офелер должен был либо сообщить о желании поменять профессию Филиппу Бауру, либо распрощаться на век с любимой девушкой.
Услышав историю Офелера, Клаус сразу же вызвался помочь ему и, отпросившись у матери, бросился в тюрьму, где рассчитывал застать отца и упросить его немедленно принять Густава или переговорить с господином Бауром.
Но, опять это «но», именно в тот день Петер Миллер был страшно занят похитителем и насильником Ганзом Гортером, поэтому, едва увидев сына в тюрьме, он тут же приказал ему бежать к судьи фон Канну, не слушая, зачем тот явился и что желает.
Так, по вине все того же треклятого Ганза Гортера, юный бакалавр медицины Густав Офелер был вынужден пойти в ученики к Геру Бауру, став помощником второго в Оффенбурге палача.
Глава 15
Ведьмина колыбелька
Если и последующие пытки не повлекли за собой признания обвиняемого, его можно освободить. Если же он сознается и попросит церковь о прощении, то он считается уличенным еретиком и подлежит передаче в руки светской власти.
Два ящика гвоздей и двухметровое устройство, похожее на глубокое корыто, заказанное и купленное в рассрочку у столяра с улицы Роз, были доставлены в дом второго палача Филиппа Баура неделю назад. Все свободное время жена и дочка слушали из своих светелок однообразный стук топора и тихое пение главы семейства. Обычно Филипп пел, когда его посещало вдохновение, а пел он довольно часто.
В отличие от многих других судебных исполнителей, отправившихся на службу за тяжелым кошельком, Филипп был потомственным палачом, кроме этого, он был настоящим изобретателем и, как мрачно шутил о нем верховный судья фон Канн, художником.
Именно его неугомонному гению другие палачи были обязаны совершенно новыми инструментами дознания. Но особенно все радовались новинкам небольшого размера, которые можно было таскать с собой.
Всем известно, что при тюрьмах существует деревянный конь, скамья на высоких ножках, верх которой сделан в виде острого конуса, так что, когда палачи сажают на нее ведьму верхом, острый выступ врезался ей в самое нежное место. Но, как известно, деревянный конь – штука тяжелая, которую затруднительно перетаскивать с места на место. Поэтому Филипп Баур создал усеянную острыми гвоздями метлу, потом его гением была сделана скалка с шипами, которую не гнушался покатать по спинам подозреваемых даже чопорный Миллер.
После скалки он поработал над кроватью, так же усеяв ее гвоздями и снабдив специальными ремнями для того, чтобы ведьма не могла поменять позу, хоть как-то ослабив боль. Говорили, что ведьмино ложе Филипп создал специально для одной знатной дамы, которая в день ареста собиралась под венец. Понимая значимость дня, Филипп украсил обновку белыми розами, точно ложе новобрачной.
Среди судебных исполнителей потом долго ходили легенды о том, как простолюдин Баур укладывал на брачное ложе невесту капитана личной гвардии бургомистра.
После ведьминого ложа Филипп не занимался изобретениями с год, считая, что уже обессмертил свое имя, создав самое прекрасное, что только мог. Но потом вдруг палач из Ортенау возьми и переплюнь работу Баура. Взяв за основу обычный ведьмин трон – деревянное кресло, утыканное гвоздями, он сделал его железным, оставив под сидением и под подставкой для ног место для жаровни. Таким образом, пытка стала воистину ужасной, и ведьмы настолько боялись проклятого стула, что нередко признавались, едва взглянув на дьявольское устройство.
Съездив лично в Ортенау и узрев ужасное творение конкурента, Филипп был вынужден признать новый ведьмин трон непревзойденным шедевром и рекомендовать городской совет приобрести адскую штуковину.
Сам же Филипп Баур поначалу запил на неделю, так что его пришлось приводить в чувства, отливая водой и до пущего отрезвления оставляя спать в подвале тюрьмы. Оправившись и немного придя в себя, Филипп несколько месяцев ходил печальный и задумчивый, рисуя что-то на клочках бумаги и тут же безжалостно уничтожая свои творения.
Только через год после приобретения бургомистром ведьминого кресла Филипп сообщил в городской совет, что работает над орудием пытки, страшнее которого не видел до этого свет. После чего он отправился к столяру и заказал ему деревянный ящик, похожий на корыто с высокими стенками, и купил гвозди. Никто, даже судебные исполнители, числящиеся помощниками Баура, даже юный Офелер, его будущий зять и ученик, не знали, что готовит Филипп.
Первым, кому палач собирался показать свое творение, был окружной судья Иероним Тенглер, который в свое время принял Баура на должность и всячески способствовал его продвижению по службе. В назначенный час Гер Тенглер пожаловал в роскошный дом палача, где к его приходу был уже накрыт праздничный стол.
Взволнованный Филипп Баур был одет в белую сорочку и голубоватый камзол с серебряными вышивками, его прямые, пшеничного цвета волосы были тщательно вымыты и зачесаны назад. Короткие панталоны оканчивались бантами под коленками, ниже икры стягивали белые чулки и заканчивали картинку тяжелые туфли с массивными короткими каблуками и золочеными розетками. Рядом с мужем стояла Жанна Баур, полноватая, приятная на вид женщина с румянцем на пухленьких щечках и в белом чепце с кружевными оборками и голубыми атласными лентами. На госпоже Баур было синее бархатное платье с отложным кружевным воротничком и кружевным же передничком, который был надет явно не для работы по дому, а исключительно для кокетства и очарования. Их дочь, семнадцатилетняя Эльза, была в кремовом шелковом платье и бархатной шнурованной безрукавке, которая так шла к ее огромным, голубым глазам. Головку фрекен Баур украшал атласный чепец кремового цвета с бордовой ленточкой.
Первым делом, усевшись за стол, господин судья счел за благо произнести тост за здоровье бургомистра, после чего Филипп предложил выпить за самого судью и его семейство.
– Сколько же всего ты создал, дорогой наш господин Баур? Скольким же обязаны тебе суды герцогства?! – улыбаясь, чествовал хозяина судья Тенглер, с удовольствием откушивая предложенные ему яства и не спеша отправиться в мастерскую Филиппа Баура, где, несомненно, его ждала какая-нибудь очередная мерзость, после которой он, как любой впечатлительный человек, не сможет не то что есть, а даже спокойно спать в своей постели.
Поделиться книгой: