6. БАЛЛАДА О ПОЗДНИХ ВСТРЕЧАХ
О странные встречи с прошедшим. О да, это было. Но было давно. Казалось навек отошедшим, — И вот воскресает оно. Как больно, как жутко, как радостно-странно. В душе поднялись, зашептали мечты. И тихое Вы так нежданно, И странно и хочется вымолвить — ты. Оно было прежде так ласково-свято, Таило незримую дрожь. – Ты помнишь, мы были ведь близки когда-то. – Ах, помню. Ах, здравствуй. Куда ты идешь? – Какая ты странная стала, Как пристально в душу глядишь, Зачем ты глядишь так устало, В глазах твоих мертвая тишь. Как будто в них что-то тревожно заснуло, И встал недоверчивый страх. Как будто бы что-то навек утонуло В твоих неподвижных глазах. Как будто бы тихие звоны Звучали там прежде. Замолкли теперь. Какая-то тайна затона, Которой – не верь. Затона, где стебли оторванных лилий Тоскуют о тихой луне. В безумьи бессилий На призрачном дне. – О, как мы давно не видались. Тогда было лето. Ты рвал васильки. Скажи, почему мы расстались И вот — далеки? – Не знаю. Не знаю. Все это так больно. Тогда было лето. Его уже нет. Но счастья былого душе недовольно, И радости прошлой мучителен след. – Ты думаешь, счастье возможно? Но больше ведь нет васильков. И кто-то вздыхает тревожно В безмолвии поздних часов. Я явственно слышу как кто-то тоскуя Вздыхает, окутанный тьмой, Когда одиноко к себе прихожу я В часы полуночи домой. – О, бедная пленница тусклых кошмаров, Облекшихся в позднюю тьму. Средь этих асфальтов и этих бульваров Так тягостно быть одному. Я верю, мы встретились здесь неслучайно, Нам вместе назначено быть. Так будем же счастливы тихо и тайно, Раз счастье опасно открыть… Безжизненный сумрак. Глядящие тени. Не видно лица. Какие-то стены тяжелых строений, Куда-то идем без конца. Все стены и стены толпой беспощадной, — Я их уже видел когда-то во сне,— И свет фонарей, умирающий чадно, Прикованный к черной стене. Глухой переулок. И мгла подворотни. Зловеще-зияющий вход. О, если бы можно нам быть беззаботней Пред черною мглою ворот! Тревожно глядим мы. Друг друга не знаем. И души боятся вступить в разговор. Скрипучая дверь. Отворяем. Угрюмая лестница. Грязный ковер. И вдруг — виноватая нежность во взоре. Идем вдоль ковра. Глухие шаги в коридоре, Кругом номера. Вот кто-то вздыхает тревожно. Рыдает визгливый засов. ………………………………… Ужели ты думаешь, счастье возможно, Ведь больше уж нет васильков! 1907 ЮНОШЕСКИЕ СТИХИ
(ИЗ АЛЬБОМА)
1 Когда расстанусь я с тобою, Чрез много лет прочтешь вновь это ты; И грудь твоя наполнится тоскою, И вспомнишь детство ты былое, И пылкой юности мечты. И вспомнишь любящего брата, Который, может быть, в стране чужой Грустит о том, что он имел когда-то, Чему теперь уж нет возврата, Грустит о юности былой. И вспомнишь ты счастливые те годы, Когда беспечно дни для нас текли, Когда не знали мы еще невзгоды, Ни жизни бурь и непогоды, А верили лишь в счастье впереди. 24 июня 1899 2
Ты молода, неопытной душою Ты веришь в счастье и добро; Ты не обманута еще судьбою. На сердце у тебя так ясно и светло. Жизнь кажется тебе заманчивой, прекрасной, Раскрыт перед тобой ее широкий путь; И призрак счастия, далекий и неясный Волнует молодую грудь. Но скрыта темной пеленою Вся будущность от нас; не знаешь ты, Что предназначено тебе судьбою Перетерпеть, перенести. Что ждет тебя? Желаний — исполненье? Дней ясных и счастливых нить? Далеко от нужд, от горя и мученья Жизнь в счастье суждено тебе прожить? Или, быть может, счастье помрачится? Горе, страданье узнаешь ты, Тогда я буду за тебя молиться, Просить пощады у судьбы. Но верь мне, всей моей душою Тебе добра желаю я, Да будет счастие с тобою, Да Бог благословит тебя. 24 июня 1899 «Изнуренный житейской заботой…»
Изнуренный житейской заботой, Весь разбитый, усталый, больной, Над бесплодной томяся работой, Оклеветанный злою молвой, Потерял я охоту трудиться, И бороться, и жить, и терпеть… И хотелось бы только забыться И от мира бы вдаль улететь. И берусь за страничку поэта И, забыв о страданьях людских, Далеко от заботы и гнета Уношуся в мечтах золотых. В этих дивных строках подкрепленье Нахожу постоянно в себе. В них свои проверяю стремленья, В них я черпаю силы к борьбе, А потом я сажуся к роялю, Властно звуки несутся волной, Звуки полные тихой печали, Мне надеждой звучат молодой, И волшебные, дивные грезы Над моею витают душой; На глазах блещут теплые слезы А на сердце и мир и покой… С новой силою, с новой охотой И с надеждой в усталой груди Принимаюсь я вновь за работу, И борьба не страшна впереди. 1901 «На берегу морском высоком…»
На берегу морском высоком, На живописных склонах скал, Один, задумавшись глубоко, Безмолвно грустный я стоял. Высоко поднимались волны, Волна катилась за волной, И дум и восхищений полный, Стоял над бездной я морской. И в созерцанье погруженный, Я думал о страстях людских, О мире думал, о вселенной И о вопросах мировых; О Боге думал, о природе, О цели вечной бытия, О счастье, славе и свободе, О зле и благе думал я. Зачем же люди здесь страдают, Воюют за клочок земной? Зачем друг друга убивают С такою злобой и враждой? Чего хотят, к чему стремятся? Зачем бесцельная вражда? Ужели жизнью наслаждаться Нельзя без крови и вреда? Я думал о людских страданьях, Я думал о Творце людей… И о начале мирозданья, И о причине всех скорбей… Вопросы эти волновали Так сильно мой усталый ум… Внизу же волны рокотали, И слышался прибоя шум. 1901 В АЛЬБОМ
Нет, шаловливою гвоздикой Я не решаюсь вас назвать, Ведь, право, было б слишком дико Вам шаловливость приписать. Для повилики слишком полны, Для георгина ж вы худа: В нем красок пламенные волны, Которых нет в вас и следа. На колокольчик миловидный, Как мне ни стыдно, не решусь: Вдруг вам покажется обидно, А я обидеть вас боюсь. Левкой, цветок весьма приятный, Да репутация плоха: Он дышит негой ароматной Самовлюбленного греха. «Однако ж трудная дилемма!..» Однако ж трудная дилемма! Я как потерянный хожу – Ни с резедой, ни с хризантемой Я сходства в вас не нахожу. Мимоза?! Это поэтично! Но затруднение здесь в том: Она у нас так необычна, Что с нею плохо я знаком. Ах, расцветающею розой Хотел бы вас прославить я, Но что-то стало пахнуть прозой От роз, луны и соловья. Уж столько было инцидентов, Где фигурирует она, Что по уставу декадентов Она теперь воспрещена. Назвать вас лотосом не смею: Он любит полночь и порок. Итак, осталась орхидея, Индийско-сказочный цветок. Вот где открылись горизонты! Но не ликуй еще, поэт: Ведь скажут – взято у Бальмонта, А это – худшее из бед! Ах, я в ужасном затрудненье, Не помогает ни на грош Ни поэтическое рвенье, Ни стих, отточенный, как нож. Уж не ошибка ли всё это, Куда меня мой дух завлек! И вы, цветок в мечте поэта, На самом деле – не цветок? Приходится, во избежанье Дальнейших несогласных слов, Устроить нам голосованье На общем сборище цветов. Цветы живут, впивая росы, Любя приветы ветерка, А вы поставили вопросы, Что невозможны у цветка. Цветок, который сам не знает, Какой он мир собой облек, Что за мечту он воплощает, – Есть подозрительный цветок. О, я предвижу всё, что будет: Баллотировкой голосов Вас, без сомнения, присудят Быть исключенной из цветов!.. (1901) «Сколько чувств и речей в эти несколько дней!..»
Сколько чувств и речей в эти несколько дней! Жизнь кипит, жизнь зовет и пьянит… Помню трепет плечей, помню искры очей, Помню рокот влюбленных речей. Не в обманчивом сне это грезится мне; Я живу! Это все наяву! И вверяюсь вполне я житейской волне, Пусть несет к неизвестной стране! На просторе – вольней! Там мне жить веселей! В сердце страстную дрожь не уймешь… И певучий ручей сладкозвучных речей, Знаю, грянет теперь горячей! 1902 «Я боюсь умереть молодым…»
Lascia mi virere!..Morir si giovane! Я боюсь умереть молодым, На заре соблазнительных грез, Не упившись всем счастьем земным, Не сорвавши всех жизненных роз. Пышной лентой раскинулась жизнь предо мной: Все в ней блеск, все краса, все лазурь! Как пленителен счастия томный покой! Как роскошен размах этих бурь! Только б жить, только б жить я безумно желал, Грудь надежд закипевших полна. Этот жизненный пир, этот полный бокал Исчерпать бы хотел я до дна! Чтобы после я мог благодарной мечтой Уноситься к восторгам былым… О! вся жизнь, вся роскошная жизнь предо мной! Я боюсь умереть молодым! 1902 В ТРАВЕ
В этой мягкой, душистой траве Мне привольно, отрадно, тепло… Тонут взоры мои в синеве. Все вокруг так лазурно, светло. Я смотрю, как деревья сплелись Надо мною в узорный навес, Я ловлю уходящую высь Безмятежно-спокойных небес… Там вверху, высоко, высоко Солнце ярко горит в синеве… Мне привольно, отрадно, легко В этой мягкой, душистой траве… (Август 1902) СУМЕРКИ
Вечереет. Прохлада Охватила леса… За оградою сада Задымилась роса. На проезжей дороге Шумный гул уж уснул… Видишь, месяц двурогий Меж деревьев блеснул. Он горит, он сверкает Точно острая сталь… Посмотри, потухает Розоватая даль. Все сильнее дымится Изумрудный ковер… Скоро звезд загорится Лучезарный узор. В чутком сумраке ночи, В полумгле, в тишине, Их пытливые очи В душу просятся мне… (Октябрь 1902) ВЕСЕННЯЯ МЕЛОДИЯ
Солнце смеется, приветно лучами играя, Ты улыбнулася, нежно головку склоня… И расцветает душа и дрожит, замирая, В нежащей ласке любви и весеннего дня. Слышишь ли птичек ласкательно-звонкие трели? Ах, как томит этот дивный весны аромат! Как на лице твоем солнца лучи заблестели! Как твои темные, страстные очи горят? Сладостно ноет от счастья душа, замирая… Жизнь опьяняет, надеждами пышно маня… Солнце так чудно смеется, лучами играя, Ты улыбнулася, нежно головку склоня. 1902 АККОРДЫ
Вы поймете ль весь вихрь упоений моих, Эту бурю страстей молодых? Да и может ли людям поведать о них Сладкогласно-рокочущий стих? Я хотел бы увидеть под склонами гор Властных демонов огненный спор, Победителей мощно-звенящий задор, Побежденных бессильный позор. Я хотел бы пылать, упиваясь, в огне, В безпредельно-немой тишине. И чтоб в сладком, томительно-нежащем сне Звуки крепко ласкались ко мне. Я хотел бы атласно-дрожащих плечей, Звезд, горящих во мраке очей, И чуть слышных, потушенных, странных речей, И рыданий безумных ночей! (1902) FANTAISIE
Звуки несутся… звуки летят, Звуки о счастье любви говорят… Стройных видений пленительный рой Тихо встает предо мной. Вижу задумчиво-дремлющий сад, Ночи впиваю томительный яд, Слышу далекое пение струй… Чу, прозвенел поцелуй. Лунная ночь безмятежно-чиста… Чьи-то слилися, сомкнулись уста. Чьи-то горячие речи звучат… Звезды призывно горят. Страстные речи слышней и слышней, Искристо вспыхнули звезды очей… Звуки несутся… звуки летят, Звуки мне сердце томят. (1902) ИЗ ЖИТЕЙСКИХ МОТИВОВ
Осенняя песня Говоришь ты, что сердце тоскою сжимается, Когда вспомнишь, что лета пора пронеслась, Когда видишь, как желтые листья срываются И беспомощно бьются, дрожа и кружась. Когда с завистью смотришь, как птицы свободные Направляются за море, в синюю даль, Когда бродишь осеннею ночью холодною И весенних ночей так мучительно жаль. Грустно, больно и мне вспоминать пережитое. Где ж она, наша юность, мечтами обвитая? Где же страсти могучей роскошный размах? Вспомни, как в нас когда-то кипели желания, Как мы бодро смотрели в житейскую даль, Вспомни наши порывы, мечты, упования… Их мне тоже мучительно жаль! (1902) К. БАЛЬМОНТУ
Блеснувши сказочным убором Своих пленительных стихов, Летишь ты вольным метеором В мир несменяющихся снов. Красой неведомой и жгучей Ты оковал наш робкий взгляд — И миру дал своих созвучий Всеувлекающий каскад. Они как бред полночный странны, Они красивы и нежны, Как поцелуи польской панны, Как ропот ласковой волны… И будят в сердце страсть и муки Мглу ощущений, неги дрожь Их зачарованные звуки, Их завлекающая ложь… Певучей лаской их лелеем, Я в чутком сердце их таю — И перед вольным чародеем Склоняю голову свою! (1902) ВАЛЕРИЮ БРЮСОВУ
Могучий, властный, величавый, Еще не понятый мудрец, Тебе в веках нетленной славы Готов сверкающий венец! В тебе не видит властелина Взор легкомысленной толпы: Что им бездонных дум пучина, Мечты победные тропы? Пусть будет так, пускай доныне Твой вдохновляющий призыв Глас вопиющего в пустыне — О, верь! О, верь! Ты будешь жив! Напевных слов твоих могучесть Прожжет упорные сердца… О, обольстительная участь! О, блеск, о, слава без конца! Твои предчувствия и думы Постигнув, в сердце я таю, И пред тобой, мудрец угрюмый, Склоняю голову свою! (1902) ПОСЛЕ ДОЖДЯ
Смотри, как хорошо! Умчалась буря – И снова даль небес роскошно-высока… Лишь кое-где в сияющей лазури Еще последние клубятся облака… Как прихотливо-ярко освещенье! Вот длинный ряд заплаканных берез Блестит, горит, при каждом дуновеньи Роняя бриллианты светлых слез… Цветы, оправившись, как будто живы Играют радугой в забрызганной траве… Как хорошо, как чудно, как красиво И здесь, внизу, и там, в широкой синеве! (Август 1903) «Ах, я в любви своей не волен…»
Ах, я в любви своей не волен, Меж нами ласковый союз, — Но ты не знаешь, что я болен! Позорно болен и таюсь. А я тревожен, я бессилен, Во мне и стук, и свист, и звон, Ты знаешь город – он так пылен, Я им навек порабощен. (1903) «Был ли день или ночь иль неверный рассвет?..»
Был ли день или ночь иль неверный рассвет? Нестерпимо тешила мечта. Скажи: это было иль нет? Это бред? В уста не впивались уста? Там поддались мы, и ты и я, Наветам шепчущей тьмы? Бедная девочка, радость моя, Знаешь, что сделали мы? (1903) МНОГИМ
Меня зовете вы — союзник, Меня влечете за собой, — А я томлюсь, томлюсь, как узник Меж вашей шумною толпой. Мне безразличны все дороги, Что вы избрали для борьбы. Мне все равно — кто эти боги, Которым шлете вы мольбы! В вас дышит замысел глубокий, Вы все узрели новый свет. И вы гонимы, одиноки. “Да, вы пророки — я поэт!” Ах, я люблю одни обманы Своей изнеженной мечты, И вам неведомые страны Самовлюбленной красоты! (1903) (ШУТКА)
Буду ждать тебя завтра у двери, Весь дрожа и ругая зиму, Буду думать, что б сделал Валерий, Если б ждать так пришлося ему. Лишь появишься ты на площадке, Озираясь по всем сторонам, С затрудненьем сниму я перчатки И изысканно руку подам. И пойдем мы. В глухом переулке Станет взор твой так нежно лучист, Что в теченье всей нашей прогулки Буду я чрезвычайно речист. Говорить буду так поэтично — Даже странно как будто слегка. О, поэт я совсем необычный, Но не всеми лишь признан пока. Во вращенье земли я не верю, В солнце тоже не верю давно, Говорить буду словно Валерий, Значит, очень и очень умно. О, Валерий. Талант он громадный, Ты его прочитаешь всего. Да теперь уж, как это отрадно, Признавать начинают его. О, Валерий, Валерий, Валерий… Впрочем, после могу досказать, Не заставь только завтра у двери Слишком долго тебя поджидать. ПРОЗА. ЛЮБОВЬ К ДАЛЕКОЙ.
РАССКАЗЫ
МАРГО
Неумолкающий, гулко-спутанный шум — голосок, шагов, звякающих ножей и посуды,— яркий блеск, который тоже кажется гулким и шумным, снова говор, шелестенье и гам, — и надо всем, все покрывая, слепящий электрический свет, отражаемый стенами, зеркалами и хрустальными вахтами столах. Тревожно, искристо, возбужденно-шумно в кофейне, Заняты, заполнены уже почти все столы, но то и дело протискивается кто-нибудь новый вперед, — спокойный, изящный мужчина или горделивая женщина в порывисто-изогнувшейся шляпе.
– Вы разрешите к вам присесть?
Та, к которой это относилось, подняла глаза. Перед ней стоял молодой человек среднего роста с небольшими усами, в черном котелке и пальто. Он был нисколько бледен и улыбался напряженно. Она опять опустила глаза и сказала тихо, словно недоумевая:
– Пожалуйста.
Он сел как-то подчеркнуто-развязно. Рядом с собою на желто-серый мраморный столик положил котелок, примостил тросточку. Она сидела неподвижно, слегка нагнувшись вперед со спущенными под стол руками. В ней было что-то странное. Слезная, худая, с большими прозрачными глазами, – какая-то необычная она здесь. Он это сейчас же заметил и потому, может быть к ней и подошел. И теперь он глядел на нее с удивлением.
– Что же мы спросим? Шоколаду, кофе? Чего вы хотите?
Она не хотела ничего. Показала на стоящую перед нею на желто-мраморном столике пустую чашку из-под шоколада и хрустальную вазочку с белым клубком мороженого, похожим на искусно скатанный снежок. Он все же подозвал лакея, заказал ему что-то. Лакей сгибался, точно пружинная кукла.
– Вы давно уже здесь? Пришли развлечься? Здесь шумно и весело.
Ему чувствовалось что-то деланное в этих словах, как бы слегка выпытывающее.
Она не находила, что здесь весело. Ей надоели кофейни. Когда, что-нибудь сказав, она сжимала губы, углы ее рта опускались вниз, и в этом было что-то усталое, безнадежное, может быть, презрительно–мудрое.
Вдруг вырвалась откуда-то музыка, яркая, бередящая, словно беспокойно-разноцветная. Никто не слушает ее, никто не отдался ее возбужденным порывам. Но еще многолюднее и оживленнее стало и в кафе. Забегали официанты, сгибаясь и выпрямляясь, точно пружинные куклы. Вновь и вновь раскрывается широкая зеркальная дверь, впуская то черный котелок, то пышную дамскую шляпу.
– Как зовут вас?
– Марго.
– У вас красивые руки. Марго. Белые тонкие. А отточенные ногти, посмотрите, — прозрачные, дымчато-розовые: словно развернутые лепестки свежего бутона.
Засмеялась и, еще смеясь, стала смотреть на свои пальцы. Он положил руку на одну из ее рук — тепло и робко. Было что-то грустное в этой ласке — здесь, в этой гулкой кофейне, что-то бессильно – нездешнее.
Но разговор все же выходил принужденным. О чем бы он не заговорил, все казалось ему как-то привычным, постоянным, неизбежным здесь. Не гладкие ли стены, или эти захватанные столы подсказывают ему слова? На минуту почудилось, что все в этой комнате говорят одно и то же, что то же самое говорилось здесь и вчера, и каждый день, и много лет назад. Стало жутко. Быть может, все это уже предопределено заранее, все – несвободно? Он посмотрел ей в глаза.
– А что, скажите, все мужчины похожи друг на друга? Говорят одно и тоже?
– Нет, нечему же… – Она не поняла его. Но когда он объяснил свою мысль, согласилась.
Что-то разбрасывала музыка — там оркестр на эстраде – в цветных, ненужных, балаганных костюмах. Никто не слушает его, но он бередит, он волнует что-то, и еще шумнее и возбужденнее становится в зеркальной, в бесстыдно-яркой зале…
Ее смущает, что он смотрит ей в лицо.
– Ну, что вы увидели? Какое же у меня лицо? — говорит она с легкой досадой.
– У вас, – и он посмотрел еще пристальный и серьезные, — у вас грустные, усталые и много знающие глаза, а губы чувственные и страстные. Ваши губы более молоды, чем глаза. Вы очень страстны?
– О, безумно. — И она засмеялась. Какой-то вызов и обещание слышались в этих словах, и это показалось неприятным.
Уже выпиты чашки шоколада, уже немного тягостно и как-то незачем долее сидеть.
– Хотите еще?
– Нет, нет, — говорит она словно с испугом и даже отодвигается от стола.
– Вы часто бываете в кофейне? — зачем-то спрашивает он.
Нет, не часто. Всегда с целью,— смеется она, отвечая на тайный, почувствованный ею вопрос.
И вот уже этот неизбежный разговор. Конечно, она любила, сильно любила, а он ее бросил; правда, он хотел ей помогать, но она прогнала его. Она гордая, она прогнала его. Нет, никогда бы она тогда не поверила, что это может для нее кончиться так.
Он смотрел на нее, стараясь понять, почему это кончилось так. Неужели же нет других исходов?
Слабый, он заговорил о себе, о своей любви, о собственной драме. Ведь и он любил, и он бросил.
– Но не все же женщины…
– Все, все… — перебивая его, чуть ли не кричит она в исступлении. – Все идут к тому же! – Он смотрит на нее с ужасом.
– Ах, вы были в Штутгарте? — через некоторое время переспрашивает он ее. – О, как радостный, сияющий сон вспоминается мне теперь моя заграничная жизнь, – отвечает он сам же. И опять всматривается в ее тонкие, подвижные, красивые руки. Как могло с ней все это случиться?… Вдруг чувствует в себе какую-то тихую усталость.
– Что, — и ко всем остальным подойдут женщины? Ни один не останется одиноким? Ну, конечно, – улыбается он. – Какая вы, однако, наблюдательная. Знаете, вы кажетесь мне ужасно мудрой, как-то жизненно мудрой. А я словно мальчик робкий, безопытный мальчик перед вами.
Еще и еще раз врывается музыка, ударяясь о зеркала, о светлые стены и пол, легким звоном отдаваясь в потемневшей глубине окон. Но не имеет она более власти над залой. Сколько раз звучала, красиво ли, весело или грустно — не помнится. Уже ко всем одиноким подошли женщины, тесно заполнены все столы, официанты сгибаются, словно куклы.
Что дальше? Он вынимает часы — в который раз. Выпит шоколад, она больше не хочет; все более несвободным, кем-то подсказанным, кем-то направленным становится разговор. Надо выяснить что-то, надо что-то сделать.
– Ну, что же мы предпримем теперь? — спрашивает ее немного смущенно, уже чувствуя свое безволие, свою несвободу. Смотрит на ее невысокую грудь, на изгиб и линии талии. Вот там, за этой клетчатой, такой тонкою кофточкой — тело, сейчас же тело. Его можно обнажить, оно опьянит. Почему пьянит тело и почему люди друг другу — приманка? Значит, это все же будет сегодня, это должно быть?
Она улыбается, слегка опуская голову. Неужели она говорит — да?
Он чувствует холодный испуг. В громе музыки, в этих пристальных светах, в размерном движении людей — что-то предопределенное, властное, чего нарушить нельзя. Да, он говорил то, что должен был говорить, что говорят все, что всякий другой сказал бы на его месте… Значит – покориться, быть так подвластным этим приманкам тела, что куда-нибудь ехать сейчас – с этой женщиной из кофейни?
– Что вы замолчали. Марго?
И уже ясно, что нет отступлений. Ведь она уже ждет, она считает себя приглашенной, раз он сидел с ней весь вечер, взяв ее этим от других мужчин. С спокойным и рассеянным видом смотрит она куда-то вглубь, в размерный трепет кофейни. Что-то холодное и властное появилось теперь и в ней.
– Ну, что же, пойдемте ко мне? – Он говорит нерешительно, с вопросом, с досадой. – Как вы думаете – ехать?
– Это должны знать вы. – И опять наклоняет низко голову, и нервно-взволнованы тонкие руки.
Наконец, решено. Стало ясно. Все равно – всегда покоряться – случаю ли, судьбе или этим странным порядкам кофейни. Может быть, и здесь есть какой-нибудь мировой закон. И вдруг стало так легко и просто. Так легко было подозвать официанта, опять можно говорить, уверенно и спокойно. Она быстро встала, поправила свою шляпу, накинула тонкое, пушистое боа.
Она была выше, чем казалась сидящей. Слишком худая, она очень стройна. Точно с безумною, больною королевой пошел он рядом с ней к стеклянной двери кофейни.
* * *– Вы замечаете, что я дрожу, — говорит он ей на извозчике, ибо все равно она должна же это заметить по его руке, держащей ее за талию. – Не думайте, что это от страсти, — добавляет он с усмешкой. Да, это было бы уже слишком смешно — такое нетерпение. Но почему же не может он удержать эту дрожь?..
