Помоги проекту - поделись книгой:
— Ты знаешь, Фрид, тут вообще такая петрушка получается…
И Инночка рассказала про свой псевдороман с шефом: предысторию вкратце, а пару дней с подробностями. Совсем непонятно, как она заснула: вроде не устала, последнее время не нервничала. Да и не заснула — просто в какой-то неуловимый момент изменился стол. Что комната? Нет, комната вроде бы не изменилась. Точно не изменилась, потому что ничего, кроме этой самой комнаты и стола, она, собственно говоря, и не видела, только был голос в телефонной трубке. Не сон, а транс какой-то, честное слово.
— Вот именно, транс… — задумчиво пробормотала Фрида. — Скорее всего так: заснула ты у него в доме ни с того ни с сего потому, что ты ему доверяешь. А вот судя по замене предметов и их функций… Слушай, Ин, а ведь ты его не любишь, и даже не влюблена. Тебе нужно телеканалы переключить, то есть, совершить действие с какой-то целью. Причем, цель определенная, а действие активное. Вместо этого ты бестолково возишься с заведомо негодным для этой цели предметом. Этот человек не «твой», Инночка, ни он тебе не нужен, ни ты ему не нужна. Только вы, дураки такие, этого еще не понимаете. На руку бы его посмотреть — я бы тебе еще точнее все сказала.
— А может, карты кинешь, Фрид, а? — робко попросила Инночка подругу. Та гадала виртуозно, но крайне неохотно, а если не видела необходимости — то вообще не соглашалась.
— Хорошо. Только ответь мне сначала на один вопрос. Помнишь посиделки наши последние? Ты сказала, что у тебя кто-то есть, вернее — был, в декабре. А новый шеф в вашу богадельню пришел, если мне память не изменяет, уже весной. Ну, после Рождества — это точно. Нестыковочка, а Лучинина? Мне как врачу или адвокату…
— Только правду, я знаю. Нет, Фрид, зимой был совсем другой человек.
— И где он сейчас?
— Не знаю, — беспомощно сказала Инночка.
— Ладно, молчи, сейчас сама все узнаю.
Фрида встала, шаль, упавшая с правого плеча, волочилась за ней по полу, пока она шла по комнате к старинному, довоенному еще буфету, кисти мели паркет, пока она доставала темную шкатулку, из нее — яркий сверток, и только из ткани — толстую колоду крупных, непривычных и очень затрепанных карт.
— Гадать надо в новолуние, на голодный желудок и при свечах. С двумя первыми пунктами у нас кризис. А вот свечи мы зажжем, почему бы не зажечь… — Фрида чиркнула спичкой, потом, подобрав шаль, бесшумно скользнула к выключателю. Сразу стало загадочно.
Фрида перетасовала колоду, подсунула Инночке подснять: к себе, Ин, левой рукой к себе, — и начала бросать на стол карты: то по две, то по три, беря их то сверху, то снизу. Заявила, что получается полная чушь, задула и вновь зажгла свечи, принесла и поставила на стол стакан воды, снова попросила подснять…
— Ну что, Инночка, — медленно начала Фрида, глядя на пестрый от карт стол. — Любишь ты всем сердцем одного человека, только странный он какой-то… Как ни кину — все он со смертью под ручку ходит, и туман… Не ему свою судьбу решать, и не предначертана она заранее, кто-то вмешаться должен будет. А с тобой все просто: вот рядом крутятся два короля, с одним у тебя прошлое общее и никакого будущего. Скорее всего, Славик твой, бывший муженек никчемный. И от него неприятности, как гречка, мелкие, да острые. С ним ты разберешься сама…
— Закажу, что ли? — разлепила высохшие от волнения губы Инночка.
— Зачем — закажу? Бумаги какие-то вижу, в общем, оставит он тебя в покое, это точно, кишка у него тонка против тебя. А вот второй король… Твой шеф брюнет? Брюнет, значит… Знаешь, Лучинина, он тебе очень хорошее дело сделает, один раз сильно поможет, и на этом любовь его невозможная закончится, уйдет он к женщине другой навсегда… А баба-то эта — ведьма. Не смейся, не в смысле характера, а так, способная. Только он сам к ней подастся, погорюет по тебе — и подастся. Давай теперь подальше заглянем, на перспективку, так сказать… Слушай, обалдеть можно! Ты, Инночка, дочь родишь, очень талантливую и красивую. И вот, смотри, любимый человек с тобой рядом, от него, стало быть, девочка-то! Так, а это у нас что? Быть не может…
— Что, что? — переполошилась Инночка.
— Ничего, не кудахтай… Дай-ка я на воду взгляну. Хотя, ты знаешь, вода — она страшная врушка, просто так врет, не по злобе, а для интереса… — Фрида приговаривала низким своим, с хрипотцой, голосом, и качала стакан. Вода в стакане кружилась водоворотом. И глядя на это кружение, Инночка, успокоилась, бег сознания замедлился, и слышала она теперь только Фридин голос, через раз разбирая слова:
— Вижу человека, половины лица у него нет, то ли волосы длинные завесили, то ли еще что… А та половина, которая есть — печальная, без надежды. Нет, и тут чепуха какая-то… Э, да ты почти под гипнозом! Давай очухивайся. Не могу гадать нормально сегодня… И знаешь, Ин, почему? Я думаю, что во все, что с тобой будет, во все, ну, во многое, я сама замешана, поэтому и сказать ничего не могу путного. Как прибор, который искажает картину эксперимента, — помнишь физику? Ужасно поэтическое выражение. Я из всей школьной физики только его и помню.
Фрида бережно собрала карты, обернула пестрым шелковым лоскутом, положила в шкатулку и отнесла в буфет.
— Я только насчет ребенка не поняла, — очнулась, как будто вынырнула из-под толщи воды, Инночка. — Какой ребенок? Мне тридцать три в этом году, ты забыла?
— Люди в пятьдесят рожают… С ребенком как раз все понятно и однозначно. А вот остальное? Ты из всего вышесказанного много чего поняла? Лично я первый раз человеку гадаю и не понимаю, что говорю. Ладно. Понятно, непонятно… Ты запомни, что тут говорилось. Кто предупрежден, тот вооружен.
Фрида уселась и замолчала, глядя на Инночку. Та уже хотела поинтересоваться, почему это подруга стала похожа на ученую ворону: косит черным умным глазом и ничего не говорит. И вдруг вспомнила: за гадание надо заплатить деньги, сколько угодно, хоть две копейки, только не одной монеткой. И если бумажки даешь, хоть десять тысяч за предсказания платишь, все равно монетки быть должны, и обязательно не одна. Чтобы не прогадать, не спугнуть удачу…
Инночка вынула кошелек, достала, не глядя, пару купюр и высыпала всю мелочь. Тут же вспомнила, что плату гадалке в «руку не дают, на стол, где гадают, не кладут», и отправила содержимое ладони в пустой цветочный горшок на подоконнике.
— Фрид, а почему ты гаданием на жизнь не зарабатываешь? Угадываешь ты классно, это мы все знаем, актриса ты замечательная… Из образа иногда выпадаешь, но это даже органично. Я реально как под гипнозом была, хоть и все помню.
— Дура ты, Лучинина. Я, между прочим, за эту твою угадайку завтра с мигренью свалюсь, килограмм таблеток съем.
— Так, может, не надо было?
— Мне лучше знать, надо или не надо. Давай я тебе лучше стихотворение новое почитаю. Сегодня набросала, сыровато еще… Рабочее название «Сто лет одиночества».
Фрида привычно прикрыла глаза и стала медленно говорить низким, хрипловатым голосом:
— Знаешь, Фрид, — после довольно долгой паузы, когда слышно было лишь потрескивание свечей, сказала Инночка. — У меня просто картинки перед глазами мелькают, когда я твои стихи слушаю.
— Это такое настроение. Что у тебя, что у меня. Весна, пора любви, даже Катька наша вроде с кем-то серьезно кружит…
После гадания тревога, порожденная необычным во всех отношениях сном, отпустила Инночку. Дочка… И любимый человек будет рядом… Половина лица белая, половина черная — интересно, что это значит? Она сначала подумала, что имеется в виду Витка после драки, когда она намазала его бодягой. Потом вспомнила «…то ли волосами занавешено» — и вдруг ярко представила слегка склонившееся лицо Генки с упавшей на лицо длинной густой темной прядью. Таким, каким она его помнила, — волосы действительно скрыли бы половину лица…
— От кобеля своего возвращаешься? Как он там, целоваться ему не больно уже?
Инночка словно с разбега влетела в каменную стену: перед ней стоял бывший муж.
Глава 23
Она вздрогнула. Но не от страха, а от неожиданности. Славик… В принципе, этого следовало ожидать. Она бы на его месте тоже явилась, только гораздо раньше: уголовный кодекс еще никто не отменял.
— Здравствуй, Андреев. Судя по вступлению, ты не извиняться пришел?
— А чего это ты такая борзая? Защитничек-то у тебя никудышный, как выяснилось…
Он знает, что Виталий не подал заявление в милицию, решила Инночка. Он же трус, если бы думал, что ему грозит статья, он бы уже на брюхе своем толстом извивался, прощения бы просил.
— В слове борзая, ударение ставится на второй слог. Это собаки такие охотничьи, крупные и очень красивые. Ты не знал, Славик?
Славик опешил. Издевается. Вот дрянь, да она просто издевается!
— Славик, милый, не пыхти так. Вон, лицо покраснело. В твоем возрасте и при твоем весе мужчины склоны к инсульту.
Инночка попыталась его обойти, чтобы приблизиться к двери подъезда. Не тут-то было — он схватил ее двумя руками за отвороты куртки:
— Ах ты сука… Ты сейчас у меня… — Он явно наслаждался моментом, он любил, когда кто-то был полностью в его власти, он еще не почувствовал диссонанса. Диссонанс вносило полное отсутствие страха. Инночка его не боялась.
— Андреев, ты, смотрю, по-хорошему совсем не понимаешь. Во-первых, убери руки, на нас оглядываются.
Он отпустил воротник и удивился сам себе: раньше ни за что бы не отпустил. Но раньше она его беспрекословно слушалась.
Раньше она его действительно слушалась: сначала от любви, а потом — чтобы избежать скандала. Слушалась, потому, что так дешевле выйдет.
— Я тебе сейчас все популярно объясню, дорогой. Мои друзья и подруги, мои любовники и коллеги, слуги и собаки — все, все, все — это моя личная собственность. Моя жизнь. И ты, боров, не имеешь к ней никакого отношения. Ты что, всерьез думаешь, что можешь как-то влиять на меня? Слушай и запоминай: Виталий Валентинович не подал заявление в милицию только по моей просьбе и из цеховой солидарности, он руководитель дизайнерской конторы, в которой я работаю. Если еще раз сунешь свое рыло не в свое дело, я тебе торжественно обещаю: все, все кто крутятся в этом бизнесе в нашем маленьком городе, узнают, что Слава Андреев, душа компании и рубаха-парень, по пьяной лавочке распускает руки, избивает незнакомых людей и терроризирует бывшую жену и сына. И знаешь, что будет дальше?
Инночка стала остывать. Одно дело — отсутствие страха как токового, потому что сама себе приказала не бояться, а другое — осознание того, что противник понял, что ему самому следует бояться.
— От тебя откажутся все клиенты. Сначала высокопоставленные, самые денежные. Кому нужен сумасшедший дизайнер, который воюет с женщинами и детьми? А потом и все остальные клиенты. А за ними — друзья: мало ли что ты по пьяни выкинуть можешь? Кому такие друзья нужны… И останешься ты один. И без бизнеса. Вот так-то. Кончай пить и отстань от меня — и будет тебе счастье.
— Ведьма… Ты этого не сделаешь!
— Сделаю, Андреев, сделаю. И очень легко. Можно прямо сегодня. Позвоню кое-кому, поговорю о жизни. Катьке поплачусь, после чего тебе зеленого света в администрации не будет. Здесь, мой милый, не Москва, здесь скандалов не любят. Знаешь, есть такой старый еврейский анекдот: «…ложечки нашлись, а осадочек остался»? Репутацию себе годами нарабатываешь, а лишиться ее легко. Один неверный шаг… Ты его уже сделал. Сиди тихо, как мышь, и я промолчу. Оставлю все как есть. Ты меня понял?
И это его бывшая жена, чемпион по сглаживанию острых углов, готовая замять скандал любой ценой? Да она так с ним не разговаривала, когда дома со шлюхой застала…
— Хорошо. Я уйду.
— Это правильное решение. И не вздумай вернуться. — Инночка повернулась к нему спиной и спокойно пошла к своему подъезду.
Дверь ей открыл взъерошенный Сашка. Тоже мне, бином Ньютона, как говаривал Витка. Не надо быть гением, чтобы догадаться: Славик и сыну настроение испортить умудрился.
— Привет, сын. Папаша визит нанес?
— Ага. Мам, а как ты догадалась?
— Я не догадалась. Я его у подъезда встретила. Точнее, он меня встретил. Обозвал собачкой женского пола, но породу выбрал мной незаслуженно красивую — борзая. А я так, спаниелька несчастная. — Инночка явно развлекалась.
— Я что-то не пойму, — посерьезнел Сашка. — Он на тебя наезжал, что ли?
— А с тобой был предельно корректен?
— Ну да… Спросил тебя, я сказал, что тебя еще нет. И он давай мне тут перспективы радужные выдавать: в Англию учиться, туси-буси. Я ему — на хрена мне твоя Англия? У меня здесь школа, друзья, карате, мама, бабушка. Тут он вообще в дурь попер: типа настоящий мужик должен расти не среди юбок, стал городок этот свой вспоминать, и какое счастье, что он в институт учиться сюда приехал.
— Счастье — это да, — задумчиво сказала Инночка. — Счастье для его деревни Покровки просто непомерное. Его историческая родина такого счастья не заслуживает… А ты правда в Англии учиться не хочешь?
— Ты чего, мам? Совсем с ума сошла?
— Сойдешь тут с вами… Нет, ну другая страна, язык опять же. Язык тебе хорошо дается. Получишь достойное образование…
— Ма-ам? — Сашка почти заплакал от возмущения. — Мам, ну ты чего?
Инночка захохотала, обняла сына, разлохматила ему волосы:
— Дурачок ты у меня, Шурятина, хоть и умненький… Не забивай голову ерундой. В школе что?
— Да ничего, нормально все в школе. Я и забыл совсем! Самое главное: танцуй, мам!
— Это, простите, в каком это смысле — танцуй? — осторожно поинтересовалась Инночка, боясь поверить своему счастью.
— В прямом. Давай гопака, что ли…
— А рок-н-ролл тебе спортивный не дать? Или по башке твоей нахальной тебе не дать, а, Шурятина? Давай сюда письмо, немедленно!
— Ну, это не совсем письмо, — протянул Сашка, и у Инночки почему-то упало сердце. — Это скорее бандероль…
— Что?!
— Мам, ну чего ты распсиховалась? Сейчас принесу.
Через минуту он вернулся с объемным серым бумажным пакетом в руках. Почерк на конверте, обратный адрес — все то же. Она взяла пакет в руки — содержимое было распределено по объему неравномерно. Конечно, опять он ей рисует. Здорово! Если рисует, значит, делать нечего. Значит, затишье. Значит, он в безопасности.
Рисунков действительно было много. И на этот раз Генка не ограничился карикатурами — были и пейзажи, все как один горные. Несмотря на убогость материала — тетрадные страницы, то в клеточку, то в линеечку, то шариковая ручка, то карандаш, — в рисунках была глубина, атмосфера, четкость пропорций. Самой Инночке, рисовавшей время от времени, исключительно под настроение, пейзаж, как жанр, не давался. Она знала об этом, и в какое бы то ни было пространство свои фантазии не вписывала.
Вообще, сам процесс рисования начинался у нее со своего рода зуда в пальцах — в отличие от вязания, там еще до начала работы она точно знала, что и как должно быть. Она брала большой старый, еще студенческих времен, блокнот и, забравшись с ногами в кресло, не обращая внимания на телевизор, начинала почеркушки. Инночка никогда не могла сказать заранее, что именно она нарисует: несколько линий в перехлест, здесь тень, потом вдруг подробно, в мельчайших деталях, на листе появлялся угол деревянной, грубо сколоченной оконной рамы без стекол. Постепенно нарисованное окно становилось частью заброшенной водяной мельницы с огромным колесом. В окно, перекрывая перспективу, с разных сторон летели черные стремительные птицы…
Довольно часто нарисованное ей не нравилось, набросок благополучно оставался в блокноте. Но иногда образ, придуманный ею, становился самостоятельным, требовал продолжения жизни, не оставлял в покое. И тогда Инночка оккупировала кухню на пару вечеров, собрав по всем комнатам настольные лампы. Набросок из блокнота переливался на белый лист, фантасмагория в технике тушь-перо начинала свою жизнь в качестве картины. Готовых работ она дома не держала, раздаривала кому попало. Старая мельница-развалюха, гнездо крупных черных птиц, красовалась у Катьки в гостиной, а гигантская волынка, расчерченная на ромбы накинутой авоськой с маленькой корзиной внизу, полной людей и зверей, была подарена Фриде. Та окрестила картину «Ноев ковчег» и даже сочинила стихотворение. Так они и висели рядом в простых деревянных рамках на стене — спасательная волынка и четыре четверостишия, написанные от руки вычурным почерком.
Но никогда, никогда в работах Инночки не росли деревья, не просматривался горизонт. Максимум — облака.
Генка рисовал по-другому, твердой, поставленной рукой, и в три десятка изломанных линий ложились заснеженные горные хребты, обломки скал и ели на переднем плане. Рассматривая его очень профессиональные рисунки, Инночка вспоминала, как в детстве отец учил ее проявлять и печатать черно-белые фотографии: вот на мокром прямоугольнике в луже проявителя обозначаются смутные тени, еще секунда — проступают линии… Во всем этом процессе был почти неуловимый момент, когда картинка превращалась в картину, а уже потом в фотографию. Вот эта последняя метаморфоза ей не нравилась, картине она охотно прощала и не резкость, и излишнюю доминанту неба — да что угодно. Фотография навязывала. Поэтому Инночка так и не полюбила этот жанр.
«Господи, как же я по тебе соскучился, у меня уже галлюцинации начались, честное слово. Ты никогда не замечала? Если долго смотреть на большое дерево, например, или на скалы, чуть-чуть расфокусировав взгляд, то начинаешь что-нибудь видеть. Я все время вижу тебя, то лицо, то характерное движение. Ребята на до мной уже прикалываются: во, Старый опять ворон считает. А я не считаю, я ищу, где еще тебя разглядеть. Ладно, это все чепуха, приеду — налюбуюсь вдоволь, только этим и буду заниматься. Давай я тебя развлеку. Дядя Леша говорит, что эта история со временем станет солдатской байкой и обрастет таким количеством подробностей, что я ее и сам не узнаю. Так что вот оригинал: с пылу с жару, новелла с оттенком портянок.
Дяде Леше дали капитана, и это дело решили обмыть. Местное самодельное вино действительно замечательная штука. На вкус. Действие же его коварно, как кинжал ассасина. Мне потом объясняли, что виноград, который прихватил заморозок, становится намного слаще, а больше сахара — больше градус. В общем, пьешь как компот, потом тебя тянет на подвиги, а финал пьянки тебе рассказывают утром ржущие сослуживцы. Начиналось все чинно-благородно, даже с изысками в виде козьего сыра и ранней кислой черешни. Тут надо сделать отступление. Не знаю кого как, а меня отсутствие бани, ванны, душа, чего угодно, крана с водой — сильно раздражает. Но соваться туда — бр-р. С трезвых глаз и подумать страшно. Короче, меньше чем в ста метрах от нашего банкета есть совершенно запредельная вещь — озеро. Во-первых, цвет: представь себе спектрально-чистый голубой. Во-вторых, площадь поверхности — примерно двадцать квадратных метров. И все бы ничего, но это не озеро в буквальном смысле, это вход в затопленную пещеру. Так дядя Леша сказал. Глубина — метров двести, а то и больше, а дно под скалами на километры может тянуться. Наши головорезы не поверили сначала, связали все, что нашли наподобие веревки, длиной метров шестьдесят (шагами мерили), и присобачили к ней каменюку килограммов пятнадцать весом. Этот прибор показал: на достигнутой глубине дна нет. Веревку пытались удлинить — все равно, натянута, как струна, камень-то тяжелый. И последняя декорация: озеро упирается одним боком в каменную стену, метров сто в высоту, по ней стекает водопадик жиденький — аккурат в воду. А под водопадиком из скалы выступ метр на метр. Температура воды во всей этой аномалии… обжигающая. Вода чистейшая, но пить ее залпом — прощай, зубы.
Сидим мы, значит, у костра, выпиваем и закусываем, комплименты нашему новоявленному капитану говорим. Я точно не помню, с чего завелся, но решил я душ принять. Все условия есть, только до камня доплыви. Дядя Леша сказал, что я идиот, и велел сидеть ровно. Но и капитанам случается отвлечься. Нашел я мыло и пошел. Ребята, с которыми поспорили, — за мной. Как до камня доплыл, — не помню. Собственно, я ничего не помню с момента, как с мылом в руке в воду сиганул. Ну, а утром мне рассказали, как я под водопадиком водные процедуры принимал, вдумчиво и напевая, как и положено в душе. Капитан мне обещал башку свернуть: одна судорога — и прощай, Старый, искать некого… Я-то с утра во всю эту бодягу не поверил. Ничего, мне доказали, вернее, показали: вон мыло на камне забыл, обратно плыви, за мылом».
Господи, какой же придурок! Инночка отложила многостраничное письмо. Так глупо, ненужно рисковать. Зачем? Мало ему приключений. Все-таки мужики — другой биологический вид. Генка это тоже понимал. Через пару страниц она наткнулась на пространное рассуждение о любви, как ее воспринимают мужчины и женщины. Последним проще, тип психологии предполагает, что женщина «как вода, принимает форму того, с кем она», и БГ в этом прав. А мужчина со своей полигамностью шарахается, шарахается, но уж если попадет, то навсегда. У мужчин не бывает бывшей первой любви — они всю жизнь относятся к ней совершенно особенно. «А для женщины прошлого нет: разлюбила — и стал ей чужой», — процитировал кого-то Генка. Инночка задумалась, и чем дольше думала, тем больше была склонна согласиться. Возьмем ее: любила же она когда-то мужа. И куда что делось? Или куда она сама — тогдашняя, девятнадцатилетняя, делась?
Глава 24
Лето ворвалось в город неожиданно, и, по большому счету, не по графику: пятнадцатого мая термометр показывал двадцать пять, и каждый следующий день добавлял по градусу. Сашка с друзьями вовсю купался на речке после уроков, тщательно скрывая этот факт от матери и от бабушки. Стояла небывалая жара, а вода была еще холодной, и тем приятнее было шарахаться в нее с разбега, нелепо размахивая руками и поднимая фонтаны брызг. Сгоняв на тот берег и обратно, пацаны блаженно валялись на траве, подставляя солнцу белые после зимы бока, животы и спины.
Инночка с Томкой отважились пойти поплавать только в первый день лета. Походом на природу их прогулку можно было назвать с натяжкой: река, довольно широкая, с маленьким песчаным пляжем, была в десяти минутах ходьбы от дома — мимо детского садика, через старый парк с величественными тополями. Подруги расстелили покрывало, решив сначала как следует поджариться на солнышке.
— Ну, и что твой роман с шефом? — спросила Томка, лениво перекатываясь на спину и водружая на нос темные очки.
— Да ничего. Вялотекущий, как шизофрения. Встречаемся, общаемся, культурная программа обязательно, я уже половину репертуара всех наших трех театров пересмотрела.
— И как драматургия?
— Драматургия как раз в порядке, они не дураки, классику ставят, а вот режиссура… В одном храме Мельпомены главреж, по-моему, уверен, что на дворе шестьдесят второй год прошлого века, в другом увлеклись мюзиклами, «Иисус Христос супер-звезда», «Чикаго». Мало того, что голосов почти ни у кого нет, так еще и постановка… В общем, все как в телевизоре, только вместо Ричарда Гира ломается лысый толстячок в убогих декорациях. Томка, где кураж, а?
— Ин, ты от темы не уходи…
— Уходить не от чего. Он ведет себя… не знаю… Как старый друг. Правда, с ним не скучно… Но мы вместе работаем — любую паузу в разговоре можно заткнуть планеркой. До смешного, Том, — он уже так привык со мной советоваться, что начинает эту канитель на работе. Мне уже намекнули, что я его зам. Внештатный.
— Неужели вообще не пристает?
— Он все время порывается, но каждый раз… Неуверенный в себе, в общем.
— А ты его хочешь?
— Да ну тебя на фиг, Том, я давно уже никого не хочу! Что, мне самой к нему приставать, что ли? Такие маневры надо было начинать, когда он с разбитой головой дома валялся, а я из себя Мать Терезу изображала. Тогда была пара моментов, чтобы дело до поцелуев дошло… Наверное.
— Я тебя не понимаю! Молодая, здоровая, красивая баба…
— Том, я не так воспитана. Ну, не могу я мужика в постель затащить. И не хочу.
Поделиться книгой: