Время Анаис

— Можно мне свое пальто взять? — спросил Бош у полицейского, неотступно следовавшего за ним.

Тот обратился к комиссару, который лишь пожал плечами.

— Насколько могу судить, комиссар не возражает. Берите.

Прежде чем ввести арестованного в спальню, с него сняли наручники. Теперь надели вновь. Все это напоминало детскую игру: убегать, тем более нападать на кого-либо он не собирался.

О чем же беседовали вполголоса те трое у окна? Насколько мог судить Бош, судебный следователь намеревался увезти его с собой, а комиссару хотелось задержать арестованного на некоторое время, чтобы вручить судебному чиновнику законченное досье.

— И жену его хотите допросить?

— Я ее вызову.

— Я попросил ее прийти в управление уголовной полиции к одиннадцати.

— Направьте ее ко мне в кабинет.

Возможно, судебный чиновник не любил полицейских? А может, по какой-то причине проявлял к этому делу личный интерес? Бошу оставалось лишь одно — ждать. Налив воды в стакан, который Альбер видел здесь два месяца назад, когда ввалился к Сержу со всей компанией, конвоир дал ему напиться.

Оба чиновника поговорили еще немного, напряженность несколько спала. Судебный исполнитель раскурил сигарету, пожал руки своим коллегам и в сопровождении секретаря удалился, не удостоив арестованного даже взглядом.

Газетчики толпились в прихожей. Ответив на их вопросы, комиссар впустил в салон фоторепортеров, предоставив Боша в их распоряжение на целых пять минут.

— Попросите его замахнуться статуэткой, комиссар!

К счастью, в ответ полицейский чиновник лишь пожал плечами. И все-таки стоявшая на столике статуэтка была сфотографирована. У Боша выступили слезы, но никто их не заметил: он высморкался и украдкой вытер глаза.

— Я, кажется, простудился, — произнес он, слабо улыбнувшись.

Издав радостный вопль, один из фотографов запечатлел его улыбку — гримасу человека, смущенного своим жалким видом.

— Интервью окончено, господа.

Точно школьники после уроков, репортеры, громко переговариваясь, устремились вниз по лестнице. В их толпе оказался и Бош, поэтому зеваки, ожидавшие его появления, заметили преступника лишь в том момент, когда он был всего в двух шагах от полицейской машины. Комиссар буквально выхватил Боша из-под носа у толпы. До слуха Альбера донеслось лишь несколько воплей, да горстка юнцов бросилась следом за автомобилем, словно рассчитывая получить мзду в несколько су.

По дороге комиссар не произнес ни слова. Даже не взглянул на арестованного. Казалось, Бош совершенно не интересует его, и когда автомобиль остановился во дворе здания на набережной Орфевр неподалеку от тюремной кареты, комиссар вышел из машины и быстрым шагом стал подниматься по лестнице, оставив задержанного на попечение охранника.

Проведя арестованного по коридорам второго этажа, полицейский передал его сотрудникам антропометрического отдела, которые занимались с ним битый час. Раздев догола, Боша привели в кабинет, где ожидали осмотра с десяток обнаженных мужчин. Разглядывая друг друга, они отпускали соленые шутки.

Когда Бош вновь оделся, специалисты отдела произвели нужные измерения, сфотографировали его в профиль и анфас, сняли отпечатки пальцев.

Все это время личность его никого не занимала. Лишь один из сотрудников, оглядев арестованного с ног до головы, спросил:

— Это тот самый тип, который нанес двадцать два удара кочергой?

Когда Альбер, по-прежнему сопровождаемый конвоиром, добрался до конца одного из коридоров Дворца правосудия, где расположились в ожидании на скамьях несколько человек, он увидел сидящую в одиночестве Фернанду. Заметив мужа, молодая женщина отвернулась. На ней было бежевое манто с лисьим воротником, на коленях сумочка. Фернанда выглядела усталой, под глазами круги.

Альбер не успел как следует ее разглядеть: постучав в дверь, конвоир сделал ему знак войти в кабинет судебного следователя.

— Снимите с него наручники и оставьте нас одних.

В действительности они были не одни: за небольшим столом сидел приводивший в порядок свои записи секретарь.

— Садитесь, господин Бош. Вы, должно быть, устали? Вы завтракали?

— Мне дали чашку кофе и булочку.

— Я вас накормлю. Галстук и шнурки вам не вернули?

Подойдя к двери, следователь что-то сказал стоявшему снаружи полицейскому. Тот удалился.

— А теперь мне хотелось бы выяснить, кого вы себе выбрали защитником. Вам, несомненно, известно, что во время допросов адвокат вправе оказывать вам юридическую помощь.

— Я об этом еще не думал.

— А пора бы. Полагаю, вы отдаете себе отчет во всей тяжести содеянного? Ведь речь идет о вашей жизни.

— Я знаю.

Но фраза была произнесена как-то вяло, словно речь шла не о нем, а о ком-то постороннем. Альбер прислушивался к звукам, доносившимся из коридора. Узнав шаги полицейского, обрадовался, что ему вернут шнурки и галстук: теперь он более или менее будет походить на человека.

— До вашего прихода я успел побеседовать с госпожой Бош. Я просил ее обождать. Если желаете, велю привести ее. Однако предупреждаю: беседовать вам придется в моем присутствии.

— Что же она сказала?

Следователь помолчал, не зная, что ответить.

— Вам хочется с ней увидеться?

— Не знаю. Когда я проходил мимо, она даже не взглянула на меня.

— Неужели вы рассчитывали, что она одобрит ваш поступок?

— Вы правы.

— Ведь она тоже перенесла потрясение. Часть ночи ей пришлось отвечать на вопросы полиции, присутствовать при обыске вашей квартиры.

— Она не пыталась совершить какой-нибудь опрометчивый поступок?

— Что вы имеете в виду?

— Не пыталась покончить с собой? Она уже две попытки самоубийства совершила.

— Были серьезные причины?

— Да нет. Без всякой причины. Главное, пить ей нельзя.

— Она не произвела на меня впечатление пьяницы.

— Тем лучше. Мне бы хотелось ее увидеть.

Бош продолжал сидеть, не оборачиваясь в сторону двери, к которой направился судебный следователь, проронив несколько слов секретарю за соседним столом. Он услышал стук каблуков, шуршание платья. Следователь сел за стол. Глаза его смотрели куда-то вверх и в сторону, очевидно, на стоящую перед ним Фернанду.

— Можете сесть, мадам.

— Хорошо, если это необходимо.

Фернанда старалась держаться как можно дальше от мужа и по-прежнему избегала его взгляда.

— Повторяю, это не допрос и не очная ставка. Вы можете говорить, о чем заблагорассудится.

— Не о чем нам разговаривать, — оборвала Фернанда. — Он прекрасно знает, какого я о нем мнения.

Достала из сумочки пудреницу, стала прихорашиваться, глядя в зеркальце. Движения ее были нервными, судорожными.

— Послушай, Фернанда, — проговорил, нарушив молчание, Бош. — Я не прошу ни о прощении, ни о помощи. Знаю, ты не поймешь меня, у тебя свои взгляды. Да и никто не сможет понять.

Уставившись в край стола, она постукивала пальцем по колену.

— Постарайся не пить, успокойся. Ты знаешь, что я хочу тебе сказать.

Фернанда повернулась к судебному следователю, словно ожидая от него одобрения за свою терпеливость.

— Это все? — спросила она.

— Все, — ответил Альбер вместо следователя.

Встав, Фернанда направилась к двери. Проходя мимо мужа, не в силах сдержаться, ударила его по щеке.

— Подонок! — процедила сквозь зубы. И торопливо пошла прочь.

Уже из коридора обратилась к следователю:

— Простите. Но я не могла иначе. Подумать только, пять лет с ним прожила!

— Не забудьте, жду вас в четыре часа.

— Приду, не беспокойтесь.

Закрыв дверь и пригласив секретаря, следователь сел на прежнее место. Неторопливо раскурил потухшую сигарету.

— Вот видите, — произнес он наконец. — Вы должны понять, почему я посоветовал вам подобрать себе адвоката. Думаю, среди ваших знакомых адвокат найдется?

Следователь был прав. Действительно, Альбер знал трех-четырех адвокатов, но все они в течение более или менее продолжительного времени были любовниками Фернанды. И разве адвокат сделает больше, чем он сам?

— Если хотите, я дам вам список членов коллегии защитников. В том случае, если вас смущает денежный вопрос, уведомляю вас, что вы имеете право на юридическую помощь. Желательно, чтобы адвокат появился уже сегодня пополудни, поскольку предстоит официальное разбирательство.

— Может быть, пригласить метра Уара? — проговорил Бош.

Метр Уар был знаком с его отцом, поскольку отпуск свой проводил, как правило, в Гро-дю-Руа. Для Альбера он был не адвокатом, а пожилым веселым толстяком, в глазах которого по-прежнему оставался мальчишкой. Именно по этой причине, а также потому, что вспомнил отца, Бош сразу пожалел, что назвал это имя.

— Если угодно, я тотчас же попытаюсь с ним связаться.

— Благодарю.

— Он наверняка потребует заключение психиатра. Во всяком случае, я со своей стороны потребую проведения медицинской экспертизы. Обследуют вас, вероятно, завтра утром.

Ну, конечно! Он сделает все, чего от него хотят. И зачем он заговорил об Уаре? Это имя напомнило ему Гро-дю-Руа. Неожиданно вспомнилась мать — впервые со вчерашнего вечера. Она, должно быть, узнала о происшедшем и, возможно, уже едет в Париж. Вспомнил сестру и зятя, которого недолюбливал. Перед взором возник образ залитого солнцем порта. В ту самую минуту, когда ему так необходимо было думать о чем-то другом, вспомнилась Анаис. Тоже залитая солнцем, жаркая, как огонь. Лежит где-нибудь в укромном уголке пляжа или на сухой траве у насыпи с высоко задранным подолом и поднятыми ногами…

Подобно фразе, которую сказал, обращаясь к Озилю.

Николя, это было запретной темой. Темой, которую Альбер избегал. Особенно после затрещины, что влепила ему Фернанда. Причем за дело!

— Я очень устал, господин судебный следователь.

— Не обещаю, что в ближайшие несколько дней у вас будет много свободного времени. Но сейчас можете отдохнуть. Через несколько минут вам принесут обед.

Бош еще не знал, что этого чиновника, похожего на крупного доброго пса, он видит в последний раз. Предстояло куда-то идти. Привычным движением он протянул руки.

В коридоре было почти безлюдно. Лишь довольно молодой мужчина без галстука и шнурков и тоже в наручниках шел навстречу в сопровождении двух жандармов. Стиснув в зубах потухший окурок, он выцедил: «Здорово, кореш! — И с коротким смешком прибавил: — Мы им еще покажем, где раки зимуют!»

Едва окончив трапезу, Альбер упал на деревянный топчан, прикрытый тощим тюфяком, и уткнулся лицом в сложенные крест-накрест руки. Камера была на первом этаже, окна выходили во двор Дворца правосудия. Узкие, как амбразуры, они были забраны решетками. Полицейский ушел, не простясь. Теперь Бош находился под охраной незнакомых ему людей, их голоса слышались в коридоре. Он понимал, что это не имеет никакого значения, и старался уснуть. Небо было хмурое, в камере царил сумрак. Перед взором помимо воли возникали озаренные солнцем образы, которые Альбер тщетно силился прогнать.

Пытался думать о Фернанде, но понял, что видит перед собой черты Анаис, вдыхает запах ее тела.

И эти люди хотят что-то понять! Зачем, господи боже! Да и возможно ли это?

Он убил Сержа Николя. И сам в том признался. Рассказал все, что нужно. Показал, как орудовал кочергой и статуэткой. Сыграл комедию, какую требовалось сыграть. Неужели нельзя его теперь оставить в покое? Он сумеет это оценить. У него и в мыслях не было лукавить. Но как смеют досаждать ему своими расспросами эти господа?

Прежде чем попасть им в руки, Альбер знал, как все произошло. Был уверен в себе. А потом все пошло наперекосяк. История началась даже не с полицейского, а с трактирщика из Энграна. Это он так на него посмотрел, что с той минуты Бош перестал себя считать человеком.

Неужели оттого лишь, что убил Сержа, он не такой же, как все? Даже судебный следователь так думает, а он ведь самый порядочный. Должно быть, женат, детей имеет, окружен друзьями, живет в интеллигентной, культурной среде. Каждое утро приходит к себе в кабинет и целыми днями допрашивает правонарушителей и преступников.

Неужели он не понимает, что преступники ничем не отличаются от остальных людей, что они, как и все, гуляли по улицам, пили кофе со сливками, ели круассаны, что у каждого из них есть жена, друзья, что они, как и любой другой, пытались как-то устроить свою жизнь?

По существу, судебный следователь относился к Бошу не как судебный чиновник (правда, Альберу не часто доводилось видеть их), а скорее как врач, пытающийся поставить пациенту диагноз.

После того как все случилось, прошли считанные часы, но Бош и сам начал сомневаться в том, что он нормальный человек. Он стал задавать себе вопросы, которые ему прежде и в голову не приходили.

А зря. Не надо ни вспоминать про Анаис, ни думать о том, почему лежит он на этом тюфяке, вытертом телами нескольких сотен узников…

Неужели ни с кем не бывало такого? Лезет вдруг в голову всякая всячина, о которой и думать-то хочется меньше всего, особенно когда устал и нездоровится!

Вспоминая об Анаис, он не испытывал стыда. В ее объятиях Альбер очутился лишь однажды, когда ему было семнадцать, хотя не раз, еще подростком лет десяти-двенадцати, видел, как она отдается Другим мужчинам.