Время Анаис

— Набережная Орфевр.

Бош не узнал вокзал Аустерлиц, занятый лишь одним — открыт ли буфет.

— Как думаете, где можно перекусить?

Мазерель что-то сказал шоферу. Тот, сделав крюк, завернул на бульвар Сен-Мишель и отыскал крохотный бар, в котором еще горел свет. Мазерель передал водителю деньги, и тот, ненадолго отлучившись, принес четыре яйца, сваренных вкрутую, и булочку.

— Больше ничего не нашлось.

Видно, Альбер не был голоден по-настоящему: поднеся к губам яйцо, он почувствовал тошноту. Но чтобы не подумали, будто он капризничает, арестованный заставил себя съесть одно, затем второе яйцо. Он проглотил бы все четыре, но тут таксомотор остановился на набережной Орфевр.

Ни на лестнице, ни в коридорах не было ни души. Даже дежурного в каморке. Мазерель чувствовал себя не вполне уверенно, но, не желая показать, что смущен, заглянул наугад в два или три кабинета. В одном из них оказался чиновник.

— Комиссар Модюи где?

— Ушел с час назад. После того как разобрался с этой женщиной. Он оставил мне инструкции. Вы из Орлеана?

Чиновник — мелкая сошка, оставлен на ночное дежурство. Воротничок отстегнут, галстук снят.

— Удрать арестованный не пытался? Я вас от этой обузы освобожу. Только протокол допроса мне оставьте.

Если бы кому-нибудь вздумалось спросить у Альбера, где он находится, тот вряд ли сумел бы ответить, не задумываясь: он просто падал от усталости. А после яиц вкрутую мучила жажда. Уход Мазереля расстроил Боша: тот, по крайней мере, был к нему равнодушен, а здешний полицейский волком глядит.

— Подойди! — приказал полицейский. Потом, спохватившись, прибавил: — Шнурки, галстук!

— Что, снять?

— А ты как думал? Карманы выверни. Содержимое на стол. — Подождал. С видимым раздражением произнес: — А теперь за мной, сволочь!

В конце коридора открыл дверь и, не говоря ни слова, запер задержанного. Напрасно Бош пытался отыскать в темноте выключатель. Наткнувшись на койку, упал навзничь и зарыдал. Ему показалось, что он едва прилег, но кто-то уже тряс его за плечо. Бош испуганно вскочил.

Наступило утро. Из окна, расположенного высоко, не достать рукой, на желтые стены, испещренные надписями, падал тусклый свет. Кроме кровати, в комнате не было ничего.

Перед ним стоял не тот полицейский, который его запер накануне, а другой, низенький толстяк. Он немного косил. Изо рта у него дурно пахло.

— Так это ты устроил такое побоище?

Протестовать не хватало сил. Бош устал еще больше, чем накануне. Все тело ломило, словно избитое, губы слиплись, в затылке отдавала резкая боль.

— Ну и негодяй, ну и скотина!..

Должен же кто-нибудь понять, что обвинять его нелепо, что он изуродовал Сержа потому лишь, что не мог видеть, как тот страдает.

Похожее случилось с ним еще в детстве. Ему и десяти тогда не было. Втроем они принялись кидать камнями в бездомного кота. Кот был шелудив, мать запретила брать его на руки. Один из камней угодил бедняге в голову. Выбитый глаз, точно оторванная пуговица, повис на нерве, но раненое животное бросилось бежать. Двое приятелей, перепугавшись, отстали. Лишь Альбер, точно ошалев, продолжал преследовать кота, пытаясь его прикончить. Когда кот скрылся, юркнув в какую-то щель, мальчик вернулся домой почти больной. Кота он больше не видел, и что с ним стало, так и не узнал. Два года он обходил дом, в котором спряталось изувеченное животное, лишь бы не встретить его.

— В туалет не надо тебе?

Не успев прийти в себя, Альбер ответил отрицательно.

— Тогда ступай за мной.

В длинном коридоре теперь было много народу, двери то и дело открывались и закрывались. О чем-то споря, собирались кучками люди. Некоторые в ожидании ходили взад-вперед. Бош надеялся, что ему разрешат помыться, возможно, даже позволят побриться и привести себя в порядок, но, похоже, никому до него не было никакого дела.

Остановившись возле одной из дверей, конвоир постучал.

— Он здесь, господин комиссар.

Бош вошел. Тут было уютнее, чем в кабинете орлеанского инспектора. Из большого окна открывался вид на Сену. Погода стояла пасмурная. Наверное, было холодно и сыро. В такую погоду зябнут ноги и кончики пальцев. Стоя у окна с сигаретой в зубах, комиссар разглядывал вошедшего.

Ему было не больше сорока. Со вкусом, элегантно одетый, комиссар походил скорее на врача, адвоката или крупного чиновника, чем на полицейского.

— Садитесь.

Этот тоже обращался с ним на «вы», но приветливости в голосе не было. На письменном столе лежал утренний выпуск газеты. На первой странице портрет. Бош узнал фотографию. Прошлым летом его сняли в Довилле возле «Бар де солей» в обществе Фернанды и Сержа Николя. Фернанда была в купальнике.

— Немного погодя мы отправимся на улицу Дарю. Я ознакомился с протоколом допроса, проведенного в Орлеане. Если угодно что-нибудь добавить, прошу.

— Хорошо, господин комиссар.

— Вот и превосходно! — произнес полицейский чиновник. Он, казалось, не ожидал такого ответа и был, по-видимому, несколько разочарован.

Открыв дверь в комнату, в которой беседовало несколько человек, комиссар окликнул одного из них.

— Невье! Зайдите ко мне со своим блокнотом.

Положив на колени стенографический блокнот и держа в руке остро отточенный карандаш, молодой блондин сел на стул.

— Я вас слушаю.

Дважды Бош открывал и закрывал рот, не зная, что сказать, с какого конца подступиться. И чуть было не произнес: «Я человек порядочный». Однако спохватился, поняв, что подобная фраза прозвучала бы кощунственно.

— Ну, что же вы?

Не найдя, с чего начать, Бош спросил сам:

— Вы виделись с моей женой? Что она вам сказала?

— Когда потребуется, вам устроят очную ставку с ней.

— Прошу прощения.

Слова «очная ставка» сбили его с толку, поскольку речь шла о Фернанде. Он задал еще один вопрос, но тут же пожалел об этом.

— Она осуждает меня?

— Но ведь вы сами заварили эту кашу. Со вчерашнего вечера у вас было время для размышлений… Когда Николя грозился урезать вам жалованье?

— Я вас не понимаю. Он никогда мне не угрожал.

— И не давал понять, что вы обходитесь ему слишком дорого?

— Я?…

В тот самый момент, когда Бош решил возмутиться, он покраснел и отвернулся. Вспомнилась досадная фраза, фраза-табу, которую он тщетно пытался забыть. Случилось это три месяца назад. Стояла солнечная, теплая погода. Бош вернулся из студии раньше обычного в приемную их конторы на Елисейских полях. Вместо того, чтобы отправиться к себе, пошел в кабинет Сержа. Аннета, секретарша, проговорила:

— Мсье Николя никого не принимает. Он занят.

— Кто у него?

— Господин Озиль.

Альберу всегда было неприятно, когда двое этих людей запирались, и он, пожав плечами, толкнул дверь. Оба кабинета соединялись общим коридором. Дверь в кабинет Сержа была приоткрыта. Там, по-видимому, успели отобедать: из кабинета доносился запах сигар.

Поначалу Альбер не собирался скрывать свое присутствие, но тут услышал, что разговор идет о нем.

— Все это превосходно, — говорил на дурном французском Озиль. — Но если он догадается, какую роль ему приходится играть?

— Да что вы, дорогой! — запальчиво отвечал Серж Николя. Едва заметный акцент придавал его голосу почти сладострастное выражение. — Опасности никакой, вы прекрасно понимаете. Бош — надутый дурак. С такими, как он, можно не церемониться. Поверьте!

Чтобы не выдать своего присутствия, Бош на цыпочках вышел.

Вот и весь эпизод. Подслушанная фраза причиняла боль, словно заноза, он всячески пытался прогнать ее из памяти. Как с Николя, так и с Озилем (с ним он имел дело редко), Альбер вел себя так, словно ничего не произошло.

Элегантно, с иголочки одетый, он в течение трех месяцев играл роль администратора их компании. Обедал и ужинал в лучших ресторанах, три-четыре раза в неделю, нередко в обществе популярных киноактрис, посещал ночные кабаре.

Серж Николя обращался к нему все в той же, лишь, ему свойственной манере, растягивая слоги: «Дорогой друг!»

Сам Альбер называл его Сержем…

Почему же орлеанский инспектор так настойчиво пытался накануне установить обстоятельство, самому ему казавшееся второстепенным?

— Когда? — допытывался он у Боша.

Когда у него возникло намерение убить Николя? Что же он ему ответил? Несколько недель назад. Нет, он сказал: «Несколько месяцев». «А сколько именно?» — поинтересовался инспектор.

И позднее, во время телефонного разговора инспектора с Парижем, Бошу казалось, что эти же вопросы продиктовал и полицейский комиссар.

Нет, это невозможно. Чистая случайность.

Он убил Сержа накануне в шесть вечера. Вряд ли эти люди знают, что произошло, лучше его самого.

Но, возможно, после встречи Озиля с Сержем, не придавая этому особого значения, Аннета сказала патрону: «Он сам вошел. Я предупредила, что вы заняты». «Кто?» — спросил тот. «Мсье Бош». — «Он заходил ко мне в кабинет?» — «С четверть часа назад. Разве вы его не встретили?» «С четверть часа назад. Разве вы его не встретили?»

Николя мог насторожиться и спросить у Фернанды: «Ты уверена, что с твоим мужем за последние несколько дней ничего не произошло?» — «Я ничего не заметила. А в чем дело?» — «Он, по-видимому, подслушал мой разговор с Озилем, во время которого я назвал его надутым дураком».

Бош живо представил себе грудной смех Фернанды. С каким наслаждением она повторила эти слова! «Ты сказал: надутый дурак? Душка!»

Ну нет! Надо взять себя в руки, думать хладнокровно, а не витать в облаках. Все происходило совсем иначе. Фернанда сообщила комиссару что-то другое, говорила о муже с презрением. С каким высокомерием произнес этот полицейский чиновник:

— Он не давал понять, что вы обходитесь ему слишком дорого?

Должно быть, у Альбера был растерянный вид. Он не отдавал себе отчета в том, что время идет, что молчать бессмысленно.

— Если человек мирится со своим унизительным положением, — продолжал комиссар, — извлекая известную выгоду, ему не следует ожидать, что с ним станут церемониться. Знаете ли вы, господин Бош (слово «господин» комиссар произносил, как до этого слово «вы», с особым значением, исключавшим почтительность), что вот уже полтора месяца ваша жена больше не любовница Сержа Николя?

В словах комиссара прозвучала издевка. Бош понимал: все, кто его допрашивал, делали свое дело. Комиссар тоже выполнял свой долг. Каждый из них думал так же, как и полицейский.

И то сказать: небритый, неухоженный, без галстука и без шнурков, Бош производил впечатление мерзкого преступника.

— Вы мне не ответили.

— Я знал, что у них что-то происходило.

— Что вы имеете в виду?

— Я непонятно объясняюсь, прошу прощения. Я знал, что с некоторых пор у них не все ладится.

— Они поссорились?

— Не думаю. Но у Сержа появилась дама сердца.

— Следовательно, связи с вашей женой он хотел положить конец?

Не рассчитывая, что его поймут, Бош произнес:

— Это не было связью.

— Вы хотите сказать, он не был ее любовником?

— Да нет, был, в некотором смысле.

— В каком же смысле?

— Он с нею спал.

— И вы об этом знали?

— Да.

— И ничего не предпринимали, чтобы этому воспрепятствовать?

— А зачем? Она спала с кем попало.

— Вы любите свою жену, господин Бош?

Бош медленно поднял голову, чтобы полицейский мог увидеть его лицо. Показаться смешным он не боялся. Главное, чтобы чиновник убедился в его искренности.

— Да, господин комиссар, — четко произнося каждый слог, ответил он.