Время Анаис

— Отчего же у вас нет прежней уверенности? Что произошло?

— Не могу сказать.

— Уж не повлияла ли на вас реакция вашей супруги?

— Нет, сударь.

Следователь и адвокат переглянулись. В душе у метра Уара затеплилась надежда.

— Она на вас не произвела впечатления?

— Я ожидал подобной реакции.

Конечно, пощечины он не ожидал. Но и на то, что Фернанда бросится ему в объятья, не рассчитывал. Это произойдет позднее. Затем она снова его возненавидит. Такая уж это натура. Есть в ней что-то роковое. Но разве этим людям объяснишь?

— Где вы находились в это время вчера?

Часы показывали без малого шесть.

— Если эти часы верны, я поднимался по лестнице дома на улице Дарю.

— Вам не хотелось бы остаться свободным человеком, каким вы были вчера?

Альбер задумался. Все ждали его ответа. Словно школьный учитель, который нервничает в присутствии инспектора, метр Уар закашлял. Бош понял предупреждение, но пренебрег им.

— Мне хотелось бы, чтобы произошло то, что произошло.

Послышался вздох. Адвокат поднялся и, подойдя к судебному следователю, что-то сказал ему на ухо. Не сводя глаз с арестованного, тот выслушал защитника, затем кивнул, словно говоря: «Возможно, у вас были на то причины?»

Затем что-то написал на форменном бланке и протянул его секретарю.

— Завтра утром направьте его в тюремную больницу для обследования, — произнес судебный следователь, направляясь к вешалке. — Пусть протокол допроса подпишет.

Альберу представилось, что какой-то важный этап остается позади. Теперь его оставят в покое, и он насладится одиночеством.

6

То, что человек этот резко отличается от других, Бош отметил с первого взгляда. Когда профессор вошел, в комнате находилось человек десять, однако Альбер сразу сосредоточил свое внимание на нем. Профессор был раза в два, а то и в три старше любого из присутствующих. Внешность его ничем не впечатляла: желтые зубы, над верхней губой, оттого, что докуривал сигарету до самого фильтра, неприятное бурое пятно. Дурно одетый, неухоженный, равнодушный к собственной персоне, профессор напоминал инспектора из Орлеана.

Но глаза у него были необыкновенные. Как только он посмотрел на Боша, тот сразу понял, с кем имеет дело. Такие глаза бывают у средневековых монахов на картинах старых мастеров — одновременно неумолимые и кроткие. Уж не суждено ли им стать врагами? Возможно, придется вилять и хитрить? Бош еще ничего не решил, но понял: человек этот обрел над ним известную власть. Остальное зависит от того, станет ли он сопротивляться этому светилу науки, будет говорить правду или же водить старика за нос. Во всяком случае, игра началась, и без дураков.

Уже со вчерашнего вечера Бош по-настоящему стал узником. На набережной Орфевр он не сомкнул глаз, но в Сантэ, тюремной больнице, его поместили в камеру — одиночку, ознакомив с местными правилами, как это бывает с новичком, пришедшим в лицей.

Поднявшись, Альбер заправил постель, прибрал в камере. Потом за ним пришли и вместе с другими задержанными отвели в тюремную карету.

И вот снова Дворец правосудия. Он прежде и не представлял, что эти мрачные здания заключают в себе целый мир. Когда-то из любопытства он зашел в камеру предварительного заключения. Знакомый адвокат провел его потом в расположенный в подвале буфет и угостил обедом. А вчера Бош побывал в комнатах уголовной полиции, антропометрическом отделении, в кабинете судебного следователя.

Сегодня обстановка совсем иная. Прежде чем ввести в помещение, с него сняли наручники, а конвоир-полицейский остался у двери.

Помещение чем-то напоминало школьный класс. Помост, на нем вместо кафедры стол, два стула, доска, свернутый в рулон экран для демонстрации диапозитивов.

Словно ожидая начала урока или конференции, в зале сидели, переговариваясь, человек десять: большинство, несомненно, студенты, а двое, лет пятидесяти, вероятно, коллеги профессора — такой важный вид они на себя напустили.

— Садитесь, господин Бош.

Профессор знал его фамилию, Альбер же не знал, кто перед ним. Он все ждал, когда к ученому мужу обратятся по имени, но напрасно: присутствующие называли старика «господин профессор».

— Прежде всего вы должны расслабиться и чувствовать себя как дома.

Одно обстоятельство досаждало Бошу: мощная лампа, направленная ему прямо в лицо, больно резала глаза. В остальном все было терпимо. Здесь он наслаждался чувством безопасности, зная, что никто не заставит его говорить то, чего не захочет сам. А может, он еще и заговорит. Там будет видно. Принимать то или иное решение он не торопится.

— Вы знаете, почему вы здесь находитесь?

— Да, господин профессор, — отчетливо ответил Альбер.

Он к месту упомянул ученое звание этого господина, чтобы показать, что готов начать игру.

— Не сообщите ли об этом сидящим здесь господам?

— Я нахожусь здесь с целью проверки моей вменяемости.

Слова его звучали более осмысленно, чем во время встреч со следователем, комиссаром или даже инспектором из Орлеана.

— Каково ваше личное мнение на этот счет?

— Я убежден, что нахожусь в здравом уме и твердой памяти.

— Расскажите нам о вашем отце. Он жив?

— Скончался семь лет назад.

— Причина смерти?

— Уремия, по словам врача из Гро-дю-Руа. Мой отец был инвалид войны. В 1918 году ему ампутировали руку.

— Какие заболевания, помимо этого, он перенес?

— Никаких других.

— А ваша мать?

— Три года назад ее оперировали по поводу рака груди, ничем другим она не страдала. У нее есть родители, живут вместе с ней.

— Братья или сестры у вас имеются?

— Есть сестра. Насколько мне известно, кроме коклюша она ничем не болела.

— У нее есть дети?

— Двое. Вполне здоровы.

Бош понимал, что все это мало интересно для профессора, такова принятая процедура, но она позволила установить между ними контакт.

— Чем болели в детстве?

— Краснухой. Еще до школы. Когда мне исполнилось одиннадцать лет, болел свинкой.

— В армии служили?

Ответив отрицательно, Бош покраснел.

— По какой причине освобождены от воинской повинности?

— Сердечная недостаточность. Не знаю точно, как называется эта болезнь.

— Ваш отец к тому времени уже умер?

— Он умер после того, как меня освидетельствовали.

— Врач ваш знакомый?

— Да, мать навестила его.

— Зачем?

— Просила освободить меня от воинской службы. Убеждала, что я единственный кормилец семьи.

— Вы действительно были кормильцем? Иначе говоря, вы давали матери деньги?

Секунду поколебавшись, Альбер понял, что ложью унизит себя.

— Нет. Наоборот.

— Вы знали о ее намерении? Одобряли его?

— Тогда — да. Я сам просил ее сходить к доктору. Мы были уверены, что мэр будет на нашей стороне. Они были дружны с моим отцом, тот способствовал его избранию.

— А потом?

— Сначала я был доволен, поскольку представлялась возможность уехать в Париж. А потом удивлялся, что освобождение от службы в армии оказалось таким простым делом.

— Вы встревожились?

— Да. Я испугался, что и в самом деле у меня сердечная недостаточность.

— К врачам обращались?

— Сначала нет. Не было денег.

— А позднее?

— Обращался. Три года назад. Потом был на приеме у четырех докторов. Они меня обследовали и заявили, что сердце у меня в порядке.

Словно подводя черту, профессор оглядел собравшихся: нет ли у кого вопросов. Потушив о подошву окурок, закурил новую сигарету.

— Расскажите о своем детстве.

— Я уроженец Монпелье. Отец работал главным кладовщиком у оптовика москательных товаров.

— Сестра моложе вас?

— На два года.

— Каков был образ жизни вашей семьи в Монпелье?

— Сначала мы снимали квартиру, но тот период я почти не помню. После рождения сестры переехали в пригород и поселились в небольшом доме. Я стал посещать коммунальную школу. Уже шла война. В городе было много солдат-отпускников и выздоравливающих.

— И это обстоятельство удивляло вас?

— Солдаты? Нет. Не думаю. Ведь отец тоже был солдатом. Мы жили с матерью и сестрой. Часто ездили в гости к бабушке и дедушке, изредка к дяде, брату отца. Он на заводе работал.

— Какого мнения вы были о своем отце?

— Такого же, как и теперь. Это был честный человек. Его любили все. У нас в Гро он был почти так же известен, как и мэр. Во время предвыборной кампании кандидаты прежде всего приходили к нам в дом: отец имел влияние среди ветеранов.

Должно быть, на столе перед профессором лежали протоколы допросов Боша — время от времени он заглядывал в бумаги и обращался к присутствующим:

— Семейство Бошей поселилось в доме родителей мадам Бош почти сразу после перемирия. В самом конце войны господин Бош был ранен, спустя несколько недель ему ампутировали руку.

Профессор без устали курил. Альбер наблюдал, с какой поразительной быстротой уменьшается сигарета.

— Чем занимались в Гро-дю-Руа?

— В школу ходил.

— Учились хорошо?

— В Монпелье всегда был в числе двух лучших учеников. В Гро учился посредственно. В лицее занимался плохо, сдал экзамены на бакалавра лишь со второго захода.

Все вопросы Альбер находил вполне естественными. Он догадывался, почему это интересует собравшихся, понимал подоплеку каждого вопроса и решил помочь профессору.

— Вы догадываетесь о причинах такой перемены?

— Кажется, да. Я тоже задумывался над этим. Живя в Монпелье, я был убежден, что должен трудиться, что трудиться обязаны все, особенно люди бедные и честные. Мать постоянно внушала мне это. Все, кто жил на нашей улице, спозаранку уходили на работу.

— А в Гро?

— Конечно, рыбаки тоже работали, отправляясь в море. Но рыбный промысел я за работу не считал. Часам к восьми утра они возвращались с промысла, а все остальное время слонялись по набережной, чинили сети или спали. К нам переехал старик Гарсен. Всякие финтифлюшки на доме он приделывал ради собственного удовольствия, а не по необходимости. Даже смешно.