Николай Коляда
ПИШМАШКА
Пьеса в одном действии из цикла «Кренделя»ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
ОНА
МАЛЬЧИШКА
Двухкомнатная квартира в обычном доме на втором этаже, с балконом.
Вечер, часов десять. Осень, холодно на улице, ветер гонит по дорогам жёлтые листья. Скоро снег пойдёт, уже батареи включили.
Обычная квартира в кирпичном доме на втором этаже, у парка культуры и отдыха, или ЦПКиО, как принято называть. Там, в парке, торчит посреди сосен «чёртово колесо», блестят какие-то горки-рельсы, и прочие аттракционы. Между высокими соснами — тропинки-червячки тянутся к мосту через заросшую камышом речку.
Впрочем, всё это далеко. А тут, в квартире, из которой этот чудесный вид можно наблюдать изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год, и он не меняется, так вот, тут — стоит у стены письменный стол, на нём старый компьютер, рядом в жёлтой толстой пластмассовой вазе сухие цветы и длинные камышины с коричневыми бамбушками. На стенах фотографии с видами природы. Есть раскладной диван, возле него буфет, кресло у торшера, а на торшер в целях уюта цветной русский платок наброшен. Всё в квартире немножко с претензией, правда, всё как-то давно уже постарело и покрылось слоем пыли. Везде понатыкана куча богатых никчёмных безделушек, которые, как видно, привезли из дальних экзотических стран: Будда металлический, кукла индийская, тарелка латышская, статуэтка из Непала, подсвечник немецкий, синий жук-скарабей из Египта, ну и прочая шелуха — «сборники пыли», которые, вроде и выкинуть жалко, а практического применения в хозяйстве им тоже нету. Вот и стоит всё это по углам, столам, подоконникам, на полу.
В центре комнаты — накрытый кружевной скатертью полированный стол. На нём всё — по самому большому счёту: вино, водка, шампанское, фрукты, живые цветы в вазе. Два прибора. Посуда богатая, чешская, старая.
Дверь на балкон открыта, занавеска колышется. С балкона виден не только ЦПКиО, но и то, что двор этого дома огораживает железный забор. В заборе ворота — из двух половинок. Никакого замка на воротах нет, но всё же ворота, сваренные из железных прутьев в виде солнца, как-то отличают этот дом от других, как-то отделяют его от всего маленького мира, что вокруг.
На одной половинке ворот каким-то образом угнездился Мальчишка и, отталкиваясь ногой от земли, катается. Раз! — полукружье проедет и назад. Два! — проедет и снова назад. Ворота при этом противно скрипят. Противно до ужаса. Но Мальчишке не надоедает, он катается и катается, может — с самого утра катается, и — чего-то сидит себе на воротах, не уходит, чего-то думает.
Дальше, сразу за воротами, перекрёсток со светофором, в котором звуковой сигнал для слепых. Зажигается зелёный свет, и из светофора идёт равномерный раздражающий с одинаковыми интервалами треск. Поначалу можно сдуреть от этого треска и его постоянства, но потом — привыкаешь. Трещит и трещит себе. Пусть. Одно непонятно — зачем этот светофор для слепых тут, на краю города, сделан? Какие тут слепые ходят? Тут все зрячие.
Чуть правее стоит новый девятиэтажный дом, в нём окна светятся.
ЕЙ — шестьдесят. ОНА — завита, чисто одета, в туфлях на каблучках, в очках на цепочке, сидит у компьютера, неестественно выпрямив спину. Набирает текст, при этом некоторые слова произносит вслух. Иногда читает целую строчку. Время от времени пьёт чай из большой кружки и не видит, что проливает его на клавиатуру. Клавиатура давно уже почернела от грязи и пыли. От того, что клавиатура помогала хозяйке деньги зарабатывать, клавиши продавились, почернели, буквы на них стёрлись.
Висящие на стене часы-ходики пробили десять раз.
ОНА (бормочет). «… и закрывает дверь», точка. С новой строки… «За окном поднимается ураган, ветер колышет деревья, стало темно…» Точка, стиль — ремарка, выделить, та-а-ак…
Звонок телефона.
(Вскочила). Дополз, крендель!
Схватила зеркальце. Красит губы. Смеётся. Кинула губную помаду. Телефон звонит.
Люся?! Люся?! Нельзя брать сразу трубку, слышишь?! Люся, держи марку. Только пятый звонок. Вот, можно. (Сняла трубку). Алё? А-а-а, вы по объявлению… Да, да, компьютерный набор текста, корректура, ну — вычитка, по-русски выражаясь, исправление ошибок, то есть, орфография. Контрольные, дипломы, любые тексты, делаю очень быстро, за ночь могу, да, сертификат, разрешение. Не поняла, вы по объявлению? Какое? Нет. Нет, говорю. Нет, я не продаю холодильник «Бирюса». Всего доброго.
Положила трубку.
«Бирюса» какая-то. (Печатает). «… стало темно и в комнате, и в парке. С деревьев полетели белые лепестки на землю…» С каких деревьев? С яблонь, что ли? Дело весной, что ли? Дак вроде, зима в начале была? (Пауза). Короче говоря, забылся, писатель наш, зарапортовался: «Листья тополя падают с ясеня, вот ничего себе, вот ни фига себе». Ну тебе-то что, Люся? Не комментируй. Вперёд. Та-ак. «Белые лепестки на землю…» (Поёт негромко). «Там, где речка, речка Бирюса! Ломая лёд, шумит, поёт на голоса! Та-ам ждёт меня тревожная-а, таёжная краса-а-а!» (Печатает). Господи, какая ерунда. Неужели это кто-то будет в театре играть, кто-то будет смотреть? Надо было просить с него больше, за муки. Ну, простите меня, да, да, да, вы — великий художник. Пусть. Я согласна. Но, правда ведь — это мука. Каракули такие к тому же, что не разобрать, как курица лапой. Мне надо молоко за вредность. «И пошла дальше по кругу комнаты». Комната круглая не бывает. Где это происходит? Ничего не понимаю. «… по кругу комнаты, трогая стены и двери пальцами…» Ну и вся в пыли вымажется. А он думает, что это романтично. Ладно. Печатай, Люся! (Печатает). Какая глупость, никто так не говорит, никто так не страдает, не чувствует, никто так не любит, никто так не делает. Враньё. Не знаю, может на голоса это звучит иначе, когда артисты прикидываются. (Читает вслух то, что печатает). «Молчит, тревожно оглядывается, мучительно что-то вспоминает…» Я буду, как артистка, вслух, надо мне вслух попробовать говорить, сказать-то можно, что хочешь, любые слова, можно найти им интонацию. Может, он, когда писал, на это рассчитывал, на артисток? (Читает вслух то, что печатает). «Ей больно и тяжело, она дышит высокой грудью…» Мрак. Зыкина. Точно, он рассчитывал на артисток с высокой грудью. Тише, Люсьен, тише! Помни — строчка рубль, две — два рубля, три — три и так далее до бесконечности. Да, только это и помогает. (Хлебнула чай. Взглянула на часы). Придёт. Сейчас. Пока — работай. Держи марку, не звони сама, дура. Работай, это успокаивает. (Долго печатает молча, шевелит губами). Нет, это не успокаивает, это нервирует. Вслух, говори вслух! Ужас. «Маша подходит к роялю…» Выделить чёрным, мелко, десятым ремарку… Ну и что же Маша, радость наша? Ага. «Я люблю вас, Василий Иванович…» «Вэ» и «И» с большой, Иванович, так… И что этот Чапаев? Василий Иванович, «контрл» плюс «вэ» — выскочил «Василий Иванович», чёрным…
Встала, поправила приборы на столе, посмотрела на себя в зеркало. Подошла к плотным зелёным бархатным с бомбошками занавескам в соседнюю комнату. Постояла у двери, погладила занавески. Улыбается. Села, печатает.
«Вы хорошо подумали, Маша?» Бог мой, что ей думать, она старая дева, хоть на кого готова броситься… Она все думки продумала, у неё башка дырявая…
Звонок телефона.
Люся! Люся-а-а?! Пятый, только пятый, держи марку, Люся!
После пятого звонка взяла трубку.
Алё? Да какая, блин, «Бирюса»! Нет!
Кинула трубку. Снова сняла её, послушала гудок. Бережно положила трубку на рычаг. Быстро печатает, говорит вслух:
«Василий Иванович с болью в скобках чёрным десятым, точка: «Я человек уже пожилой, запятая, со сложившимися принципами. Точка. Вы должны знать это, запятая, Маша. Точка. Мне трудно будет из-за вас изменить свою жизнь. Точка. К тому же я был женат, запятая, и не раз, через «е», запятая, я стар, но я ещё могу нравиться… Через мягкий знак, потому что отвечает на вопрос «что делать»… Нравиться молоденьким девушкам, запятая, потому что у меня иногда встаёт…» Ремарка — встаёт, ходит вокруг рояля, скобка открывается, скобка закрывается, точка, мелким, чёрным, десятым… «… я могу свести с ума иногда кое-кого»… Господи, какая ерунда, меня ты точно с ума сведёшь, Вася Чапай…
Звонок, она кинулась, схватила трубку, кричит:
Алё? Алё? Нет. Нет. Сказала, нет!
Положила трубку, смотрит на часы. Встала. Повертелась у зеркала, поправила причёску, платье.
Это надо перекурить и перепить чайком. На балкончике, чтоб дымом не пахло, чтоб он не узнал, что я… «Речка Бирюса-а-а… Ля-ля-ля! Ля-ля-ля!»
Пошла на кухню, включила электрический чайник, дождалась, когда вскипит вода, сделала себе чай из пакетика, напевает:
«Там, где речка, речка Бирюса…» Главное — держать марку, Люся, главное! Барабанова! Слышишь меня?!
Подошла к буфету, открыла дверцу, достала бутылку водки, посмотрела на дверь с зелёными занавесками, ещё раз оглянулась, будто кто за ней подсматривает. Быстро налила в чай водки, бутылку спрятала в буфет.
Только капельку, Люсенька, для храбрости, я ведь задумала такое дело, вдруг он не захочет, только капельку, а то скоро… Завтра сдавать работу к тому же. Впереди ночь, капельку, в чай, за вредность, с писателя вычтем…
Выпила большой глоток чаю, накинула на себя пуховый платок, пошла на балкон, закурила папиросу «Беломорканал», разгоняет дым. Курит, молчит. Смотрит на Мальчишку, который всё так же качается на воротах.
Идиот… С утра качается на воротах, с утра скрипит, светофор стучит, конец города, а покоя нету с улицы… Ну вот чей он? Точно, какой-то беспризорник, разобьёт лампочку в подъезде или нагадит. Ненавижу детей. Ненавижу. Нарожают, кинут, они творят, что хотят… Ну вот чей он? Сидит, шпингалет…
Покурила. Кинула папиросу с балкона. Посмотрела, куда папироса упала. Мальчишка соскочил с ворот, схватил папиросу. Курит её. Смотрит снизу вверх, молчит, улыбается. Она повертела пальцем у виска. Мальчишка снова побежал к воротам, сидит, катается туда-сюда. Скрипят ворота.
Она вздохнула, вернулась, села за компьютер, сняла платок. Печатает.
Ну, вы тут не разбежались ещё от рояля? Всё вокруг него ходите, чтоб красивше было? Так. Маша — контрл плюс мэ. «Пусть вы немолоды. Точка. Мне это абсолютно всё равно». Блин, ну, диалоги — как из бачка унитазного воду сливают. Входит Сергей. Так, Сергей — контрл плюс сэ. Стиль — ремарка. Ну и что ему надо? Он, конечно же, её возлюбленный и сейчас будет драма. Слава тебе, Господи, на восьмой странице началось. Ага. Сергей: «Я устал от такой жизни по самые ай-ай-ай…» Точка. (Пауза). О, Боже, это что такое? А-а, наш маэстро, великий писатель земли русской, задрав штаны, побежал за комсомолом и теперь молодёжь изображает нам, тинейджеров, так сказать, ага. Ну, что ж, и тинейджеры тоже плачут, и тинейджеры тоже люди. Так. И что далее? Маша: «Придержи язык». Точка. Сергей: «Рви на себе трусы». (Пауза). Бог ты мой, это что такое? Нет, правильно: «Рви. На. Себе. Трусы». Зачем? (Пауза). Ремарка, чёрным, в скобках, так. «Сергей подходит к Василию Ивановичу, запятая, злобно, двоеточие: «Хорошо быть молодым, в башке ветер, в жопе дым»… Точка. Мамочка, да что ж это за маразм такой? (Пауза). Да плевать тебе, сказала! Строчка — рубль, две — два… После жэ поставлю три точки. Василий Иванович, отвечает, так, «контрл» плюс «вэ». «Вы наглец». Так его. Сергей отвечает: «Рули, рули, вот тебе четыре дули»…
Пауза. Она пьёт чай, смотрит то в текст, то на монитор. Молчит.
Это вообще что он такое написал? На титуле стоит: «По мотивам Кафки». Ага. А ещё приписать — по мотивам истории СССР и приключений Буратино. Он эти пьесы как кренделя печёт. Одну за другой. «Пришла весна, набухли почки и пьяницы легли у бочки. «Московской» с пивом напились и возле бочки улеглись…» Я тоже так могу. Даже лучше. Так, давай дальше, Люся. Василий Иванович: «Пойдите вон запятая молодой человек точка». Так его, давай его, туда его и сюда его, и всё по-французски. Нет, это китайская пытка. Не надо вчитываться. Не надо вдумываться, не вслух надо и тогда пойдёт… Он сказал, что это будут печатать в журнале сто процентов и что наш театр драмы будет ставить. Ну и замечательно. Ну и пусть их перекрашивают собак в енотов. Строчка — рубль, Люсенька… Мы знаем, что мараем. Всё из пальца высосано. Теперь она должна оказаться проституткой, а Сергей наркоманом, чтобы была острота и современность во всём. Сергей: «А вы знаете, что Маша — бывшая проститутка?» Ну, что я говорила? Василий Иванович: «Я знаю только, что вы, Сергей, наркоман!» Всё, хватит. Сил нет.
Встала. Пошла по комнате, поправила на столе приборы.
Ладно, Люся. Хватит, Люся. Люси, хорош. Засунь свою гордость, знаешь куда, как говорят в пьесах? Правильно, три точки после «жэ», знаешь такое слово? Звони.
Села у телефона, открывает записную книжку, набирает номер.
Добрый вечер. Это Владимир Михайлович? Володя, здравствуйте. Да, Люся… Людмила Николаевна… Ой, какой вы… Мы вчера, ну там, на этом, как его, ну, на вечере, ага… Да, я вот жду, как и договаривались, сижу вот… (Пауза). Понятно. Понятно. Ну, звоните. Хорошо. И вам. И вам.
Положила трубку.
Встала, открыла шкаф, сняла платье, переоделась в халат, пошла в ванную, умылась. Пришла в комнату, осмотрелась. Поёт:
«Там, где речка, речка Бирюса, ломая лё-од, шумит, поё-от на голоса-а-а… Там ждё-от меня тревожная-а, таё-ожная краса-а-а-а….»
Собрала всё с тарелок в ведро — яблоки, бананы, салаты. Оглянулась, куда бы выкинуть. Пошла на балкон, выкинула всё из ведра на землю. Смотрит вниз.
Вот. Одна из великих загадок русского народа. Все стонут, что зарплата и пенсия маленькая, жрать нечего, а к кому не придёшь — кренделей полно, в жиру плавают. Да, вот, и с балкона такие вот продукты выкидывают.
Мальчишка подбежал, начал рыться в том, что она выкинула. Нашёл банан и яблоко, ест, смеётся, смотрит на неё. Она опять повертела пальцем у виска, пошла назад в комнату. Мальчишка снова побежал к воротам, сел, катается.
Она открыла буфет, выпила из горла бутылки водки. Легла на диван, курит папиросу, в потолок дым пускает, пепел на пол сбрасывает. Плачет. Села. Вытерла слёзы. Смеётся.
Добрый вечер, Василий Иванович… Василий Иванович подходит к роялю, достаёт из него пулемёт и говорит Маше с Сергеем: «А можно я вас перебью?» — и начинает стрелять. Ту-джу-джу-джу-джу-джу!!!!! И все мертвы. И слава тебе, Господи — занавес, конец фильма. (Хохочет). Ах, Володя, Володя. Не спетая песня моя… Володь, а, Володь? Пошли с тобой дрова колоть? Козёл старый. Он забыл. Он был на вечере ветеранов завода, встретился с бабушкой, которая была у него сто лет секретаршей, он встретился с ней, она зазвала его в гости. А он забыл. У него маразм, у него выпадение памяти, а ещё прямой кишки и прочего, а ты, дура… Какая же ты дура, Люська… Наготовила вот… Ну и ждала б ты его до ишачьей пасхи, и ждала бы, и что? (Передразнивает себя). «Надо держать марку, надо держать марку…» Надержалась? Позвонила бы в семь вечера, он бы пришёл, а тут он уже спать лёг, он уже в пижаме, он уже в постели, он уже не может, оно уже не встанет… Вот дура я. Дура я проклятая, у него четыре дуры, а я дура пятая. Плевать. Напьюсь в лоскуты… Писатель подождёт день ещё, не буду я сегодня работать, на фиг это, Маши, Сергеи, Василии Ивановичи, великий театр — подождут…
