— Ты что… ничего не хочешь сказать? — нарушает он наконец наше обоюдное оцепенение.

— И правда, — говорю я, — чего я все молчу? Ты меня успокоил, Толстяк.

— Как? Но я… Как ты говоришь?

— Это как раз то известие, что мне нужно было обязательно сообщить в этот момент, Берю. О смерти Фелиции! По сравнению с ее смертью моя — так, пустяк! Мысль о том, что она и правда может умереть, переворачивает мне душу.

— Но, Сан-А…

Я улыбаюсь, повернув голову на его голос.

— Не утруждай себя, старина. Если бы маман умерла, я бы это почувствовал. Ты мне подбросил эту страшную весть, чтобы я испытал сильное эмоциональное потрясение, правда? Ты принял за чистую монету заявление этого офтальмолога и надеешься возвратить мне зрение, ошарашив меня как обухом по голове подобной выдумкой?

Берю натянуто смеется.

— Жаль, что ты мне не поверил, — говорит он. — Может быть, твои глаза вновь бы увидели свет божий. Ну ладно… Но это опять же еще не все.

— Нет? — улыбаюсь я. — Глупости лезут, как из рога изобилия?

Он с шумом выпускает газы, видимо для смеха, чтобы меня еще больше подбодрить, и заявляет:

— Ладно, еще одна новость, на этот раз говорю серьезно.

— Да неужели?

— Теперь я берусь за расследование. Шеф приказал. Поэтому, пока ты вне игры, я становлюсь во главе… Значит, начну я с того, что возьму у тебя показания. А ты рассматривай себя просто как свидетеля. Понял, парень? И давай начинай прямо с самого что ни на есть начала. Валяй рассказывай. Я весь внимание…

Я делаю ему знак приблизить свою физиономию ко мне. И как только чувствую, что его щетина колет мне щеку, шепчу:

— Свидетелю плевать на всякие распоряжения! Найди мне мои шмотки, и сматываемся отсюда!

— Да никогда в жизни! Мое командировочное предписание вполне четко сформулировано. Я, Александр-Бенуа Берюрье, назначен вести расследование. А ты если и покинешь госпиталь, то только для того, чтобы ехать домой.

— Я выйду из госпиталя и буду делать то, что мне нравится, господин Берюрье. Паспорт у меня в порядке, и я свободный гражданин. И никто не убедит меня в обратном, а уж тем более не такой толстый сукин сын, от которого к тому же разит винищем. Я допускаю, что ты теперь официально возглавишь следствие. Отныне я поступаю под твое начало, Анахорет. Давай сюда мою сбрую — это все, что я могу тебе ответить. И сваливаем! Ты будешь моей палкой для слепых, собакой-поводырем, небьющейся плошкой и прочее. Будем играть в такую игру: голова — ноги. Ты будешь ногами, но я буду головой. Соглашайся, лучшего предложения не поступит! Меня вырубили, и теперь я должен отомстить. Я найду их чертов камень! Клянусь!

Берюрье — вы его знаете? Это не самая плохая лошадь в нашей конюшне. Он, наверное, даже самый лучший из ослов в своей категории. Вот только смекалка его иногда подводит, и мысль — как входит в его башку, так тут же и выходит, не успев поздороваться.

— Черт бы тебя побрал! Что ты вбил себе в голову? Ты же слепой, как слепая кишка! — кичится мой импульсивный помощник, пардон, начальник.

Но тут же начинает кряхтеть и вздыхать. Конечно же, мне могут возразить, что я веду себя нетактично по отношению к нему.

— Между прочим, ты только что утверждал, будто я не слепой, — говорю я страдальческим голосом.

Я слышу, как открывается скрипучая металлическая дверь шкафа.

Что-то мягкое падает мне на плечо и на грудь.

— Так, вот твои шмотки… Держи трусы… рубашку! Вот твой пиджак! И еще ботинки! На тебе носки! Ты наденешь носки? Пижон! В такую жару я их не ношу. Терпеть не могу! Нужно, чтобы пальцы на ногах жили совершенно свободной жизнью, поскольку, как я помню из памятки о личной гигиене, от жары появляются мозоли.

И он продолжает болтать без умолку, подчас без видимой связи с предыдущим. В принципе понятно, что таким образом он заглушает стыд. Он чувствует, что поступил нехорошо, назвав меня слепым.

— О’кей, жокей, будем вести расследование вместе! — говорит он без всякого перехода. — Держись за мой рукав, а я буду расчищать тебе путь. Даже если на горизонте появится всего лишь кучка собачьего кала — нет проблем, я уберу. Ты доволен?

— Посмотрим, — наученный горьким опытом, осторожно говорю я.

Внезапный приход мадам Бертран может существенно осложнить ситуацию.

— Ага! Что я вижу? Он одевается! Решил слинять! — брюзжит старушка. — Вы не имеете права! Вы должны лежать, не вставая! Я не позволю! Я доложу доктору Кальбасу…

Слышен шорох одежды, шарканье ног, затем тихий стон.

— Ты, мартышка! Ты заткнешься или я тебя урою? — рявкает Берю. Затем обращается ко мне: — Так, ну все? Готово, хватай меня за руку и держись крепче. Только хочу тебя предупредить об одной-единственной вещи, друг мой: не надо давить мне на жалость! Запомни: тебе трудно оттого, что ты слепой, но я тебя веду, потому что мне так нравится!

Глава (если посчитать) пятая

Думаю, что если бы понадобилось снимать документальный фильм о короле дураков в изгнании, то можно сейчас просто повернуть камеру на меня.

Ох, судьба-индейка, мой бедный Сан-А. Неуверенные при ходьбе ноги слишком высоко задираются, левая рука отставлена в сторону, прыжки как у козла, внезапные остановки, ступни не ступают, а скорее ощупывают землю — и так без конца…

Ах, как это сложно — быть начинающим слепым. Обучение будет долгим. Полным синяков и шишек. Я буду разбивать себе рожу чаще, чем вы предполагаете — можете улыбаться в предвкушении! Я чувствую себя совершенно беззащитным, смешным. Выброшенным. Как говорил один мой друг: «Я отдал бы десять лет жизни, чтобы точно знать, проживу ли еще двадцать!» Никогда еще я не ощущал, насколько шатки наши обычные познания мира. Я как увалень-шмель на открытом пространстве. Полном опасностей, как мне кажется, и вреда в самом низком смысле этого слова.

Мне иногда снится, что я в агонии, умираю, лечу в ад. Это кошмары. И я ничего не могу поделать. Я подвластен чужой воле: все мое тело, душа. И мне уготованы страшные испытания, моральные и физические. Мороз пробирает от ужаса. Но потом вдруг мой темперамент берет верх, и я отчаянно сопротивляюсь. Я говорю себе: «Какого, собственно, черта!» И все становится на свои места. Моя броня наглухо закрыта — я опять чувствую себя в своей тарелке.

Сейчас все примерно так же. Вначале я вроде бы был в ужасе от безысходности, от страха. От беспомощности, от мысли, что могу грохнуться на каждом шагу, удариться обо что-то, разорвать одежду. Быстро приходишь к выводу, что ты выброшен обществом. Я потерян, я никому не нужен. Пот прошибает меня, рубашка липнет к спине. Сердце бьется как бешеное. Комок стоит в горле. Горе в чистом виде затопляет меня всего до последней клеточки.

— Тихо, парень! Спокойно! Осторожно, здесь камень, рули сюда…

Берю пилотирует меня как надо.

Вместо того чтобы быть ему благодарным, я начинаю брюзжать. В голове одни ругательства. Я готов поносить всю вселенную: Толстяка, солнце, мысль о божественном Провидении, вбитую мне в далеком детстве. Хочется плюнуть на всех, обозвать, оскорбить. Сказать им, что все они скоты, валятся на мою несчастную голову, что я их ненавижу. Я хочу к Фелиции. Я хочу к моей маман. Больше мне ничего не нужно! Прижаться к моей старушке, просить ее вылечить меня. Взять ее за руку, как когда-то в детстве, когда я только начинал ходить, и жизнь была полна опасностей. Я убеждаю себя, что она найдет средства избавить меня от этого проклятья. Маман всегда придумает лекарство для своего сына. Мне так это необходимо! Чтоб мне кто-то помог! Чтоб меня кто-то спас!

Он был прав, мой Александрович: нужно возвращаться во Францию. В любом случае с работой покончено. Меня ждет пенсия, награды. Тяжело ранен при исполнении трудной и опасной миссии. Ослеп при сопровождении этого проклятого камня, которым завладели какие-то гады, использовав страшное неведомое оружие.

Ярость опять охватывает меня. Ох, попались бы они мне, я бы им, слепой или нет, устроил веселую жизнь!

Но ярость вдруг трансформируется в наплыв смелости. Я снова чувствую свою стойкость и упрямство. Пока он жив, Сан-А, он будет сопротивляться, друзья мои! Он скажет свое твердое нет всему, что является беззаконным, несправедливым, даже просто пошлым.

— Что это у тебя физиономия такая злая? — осведомляется Берю.

— А ты как бы выглядел на моем месте? Небось тоже вряд ли стал бы радоваться.

— На кой черт так убиваться?

— От этого становится легче.

— А, ну тогда валяй!

Мы бредем по кривым улочкам Кельбошибра.

— Куда мы идем, шеф? — спрашиваю я, чтобы отвлечься.

— В гараж, взять амблифийную машину, которую я заказал.

— Что это за амблифийная машина?

— Черт, ты что, не знаешь? Да не придуривайся, Сан-А. Это машина, которая ходит по воде как по земле!

— Ты имеешь в виду амфибию? — ухмыляюсь я.

Берю останавливается. Я знаю его физиономию в такие моменты. Он обычно краснеет, волосы на ушах топорщатся, глаза вылезают из орбит, он пыхтит, подыскивая слова, челюсть отваливается, и он сглатывает слюну.

— Послушай, — говорит он. — Не теряй чувство реальности. Я теперь босс, парень, и не стоит подрывать мой авторитет уроками французского языка. С этого момента французскому начну учить тебя я! Видишь разницу?

— Да нет, только слышу, Толстяк, — вздыхаю я, чтобы жалостью убить в нем его зарождающееся превосходство. — Слышу, но не вижу! Черт возьми, не вижу!

Он кладет мне руку на плечо.

— Заметь, я очень редко тебе говорю, чтобы ты вел себя со мной повежливей, и то лишь когда мы с глазу на глаз.

Я ошарашиваю его еще раз:

— Что ты мне все твердишь о глазах да о глазах, черт бы тебя побрал!

Он скрипит зубами.

* * *

Мы на дамбе…

Берю останавливает мотор, и сильный запах бензина вместе с выхлопными газами и пылью накрывает нас.

— Ну и что видно? — спрашиваю я.

— А видно то, что было сообщено, брат. Джип, броневик, пустое место и снова броневик.

— Меня интересует то место, где стоял грузовик. Давай-ка осмотрим следы и все такое. Он многозначительно кашляет.

— Брось эту манеру командовать мной, — заявляет новый шеф. — Я сам соображу, что мне делать, пока я старший на операции.

Мне кажется, что из-за жары мания величия растопила ему мозги. Продвижение по службе происходит таким образом, что одни люди стремятся взобраться вверх по телам других с остервенением белки в колесе. Они лезут по этому колесу как по лестнице. И им, сукиным детям, кажется, что вверх. Болваны, они не понимают, что движутся по кругу. А сами уже кричат вам сверху «давай!». Стоит их чуть-чуть подождать, и они в конце концов упираются носом вам в задницу, не понимая, что происходит.

И я подтруниваю над ними, сам балансируя на шатком пятачке почвы руководителя. Я им говорю, что сначала нужно хоть чему-то научиться. Что они похожи на начальников перрона на вокзале. Что их скорее можно принять за шестерку шефа или за старшего заместителя этой шестерки. Ну и всякое такое в том же духе, но менее вежливое.

Примерно то же я говорю Берюрье. Но он отмахивается от всего.

Как шеф!

Стоицизм (а вернее, упертость) — это неотъемлемая часть психологии начальника.

Когда я умолкаю, он довольствуется тем, что произносит коротко и резко:

— Ну все, что ли?

И затем холодным тоном, несмотря на температуру окружающей среды и пот, застилающий глаза:

— Первым делом надо восстановить ситуацию. Я прошу вас, господин Сан-Антонио, как свидетеля, рассказать все, как было.

«А собственно, почему нет?» — говорит во мне здравый смысл. Затем он же, подумав, добавляет: «Заткни свою гордость в… поглубже, идиот! Берюрье имеет полное право. Ему действительно поручили тебя заменить, и не надо затруднять ему работу». Как это там твердили в разные времена великие военачальники, знаменитые полководцы, получившие ко всему прочему приличное военное образование? «Кто не умеет подчиняться, тот не может командовать!» Хороших начальников находят прежде всего в среде хороших подчиненных.

— Слушаюсь, господин старший инспектор! — гаркаю я.

И в краткой форме, четко, ни больше ни меньше, но расставляя акценты там, где я лично нахожу нужным, не забывая запятых, не говоря уже о точках, я воспроизвожу точную картину событий.

Толстяк слушает меня и одновременно жует не знаю что, но то, что он жует, хрустит. Время от времени, когда я перевожу дыхание в поисках кислорода, я слышу, как он выплевывает, видимо, что-то совсем уж несъедобное, поскольку в противном случае он сожрал бы все без остатка.

Когда я умолкаю, он задает мне вопрос.

У него появился авторитарный тон, у ведущего следствие начальника. Это неповторимый тон следователя, за который нас квалифицируют как дьявольское отродье. Все из-за того, что люди не разбираются в специфике нашей профессии. Они забывают, что мы барахтаемся в среде преступлений и пороков, и требуют от нас, чтобы мы плавали в этих нечистотах, как в бассейне с чистой, прозрачной водой. Нам нужно среди подонков отыскать честных граждан, а люди думают, будто мы всех считаем вонючими отбросами. А вы знаете средство, как действовать по-другому? Если мы будем применять обратный метод и исходить из того, что все люди невиновны, то мы не придем ни к какому результату. Зубной врач, проверяя ваши зубы, подозревает каждый зуб на наличие кариеса и действует абсолютно тем же методом, что и мы. Между прочим, никто и не думает обвинять его в предвзятости. Я пишу все эти тра-ля-ля специально для удовольствия моих коллег, которые очень часто обвиняют меня в том, что я якобы в своих опусах вытираю о них ноги. Надеюсь, что это короткое отступление им понравится и они проникнутся ко мне доверием, хотя, с другой стороны, на кой черт мне их доверие, ведь его даже на память в стол не положишь…

— Хм…

Ах да, я говорил, что Берюрье меня как бы допрашивает.

Он говорит следующее:

— Господин Сам-Тонио…

— Сан-Антонио, — поправляю я.

— Извините, мне всегда тяжело сразу запомнить имена свидетелей. Значит, вы утверждаете, что все началось будто бы с раскатов грома?

— Так точно, господин интроспектор.

— Старший инспектор, если у вас не запершит в глотке произнести правильно.

— Ах, извините, мне всегда было трудно сразу запомнить полицейские чины.

— Так, хорошо. Значит, вы говорите, гром?

— Совершенно справедливо: гром!

— А молнии при этом были постоянными?

— Да. Через короткое время раскаты грома и следующая вспышка.

— Вот это самое, господин Ансан-Тонио, вы можете уточнить: через какое время?

— Примерно через минуту, генеральный инспектор!