Рыцарь Слова

Но он не был ни одним из вышеперечисленных персонажей. Просто его невинный взгляд доброго плюшевого мишки как раз и позволял добиваться нужного эффекта. Выглядел он таким безобидным, слегка сконфуженным, но в этом и заключалась опасность. Эндрю Рэн был настоящим бульдогом, который мертвой хваткой вцепляется в нужную информацию. Когда дело касалось поиска правды, он становился безжалостным. Репортерские расследования — нелегкий труд, тут требуется скрупулезность и удачливость. И то, и другое были присущи Рэну. Ему удавалось появляться в нужное время в нужном месте, если он чувствовал, что история того стоит. Инстинкты не подводили его, а верный глаз и недюжинный ум помогали, что называется, выкопать жемчужину в навозной куче. Много доверчивых болванов поплатились за то, что недооценивали Эндрю Рэна.

Саймон Лоуренс, однако, не был похож на человека, которого легко ввести в заблуждение. Эндрю достаточно много повидал, чтобы принять за непреложный факт: Саймон не мог бы стать тем, кем был, если бы кого-то недооценивал.

Лоуренс повесил трубку и откинулся в кресле.

— Прошу прощения, Эндрю, но я не мог попросить мэра перезвонить попозже.

— Понимаю, — Рэн учтиво кивнул. — События в среду так много значат для вас.

— Верно, но больше всего они значат для мэра. Он вышел на нашего представителя, настаивая, чтобы совет принял резолюцию, что идея передачи здания принадлежит избирателям. А я хочу быть уверен, что он переживет этот опыт с наилучшими впечатлениями.

Рэн подошел к кожаному креслу против стола Саймона. Хотя они прежде встречались всего один раз, и это было два года назад, Лоуренс чувствовал расположение к репортеру и называл его по имени. Рэн не стал этому препятствовать.

— Думаю, все получат от этого мероприятия наилучшие впечатления, Саймон, — сделал он комплимент. — Ведь это настоящее достижение!

Саймон наклонился вперед и поставил локти на стол, уперев в них подбородок. Послал Рэну задумчивый взгляд. Он был красив грубоватой красотой, с густыми темными волосами и удивительными синими глазами. Он двигался, словно большой кот, плавно скользя с места на место — медленно и грациозно, никогда не спеша. Вызывал у окружающих полное доверие. Но было ясно: его не так-то легко удивить или застать врасплох. Рэн прикинул: его рост должен быть чуть выше шести футов, а вес, наверное, фунтов двести. Согласно свидетельству о рождении, которое Рэн раскопал два года назад в одном из пригородов Сен-Луиса в тщетной попытке разузнать что-нибудь о детстве Саймона, ему исполнилось сорок пять лет. Неженатый, бездетный, не имеющий живых родственников, он жил один; и его голос стал буквально голосом поколения в борьбе с бездомностью.

История его жизни уникальна. Он появился в Сиэтле восемь лет назад — после того, как проработал несколько лет в национальных программах наподобие «Родины Человечества» и «Угрозы Детям». Работал в Союзе Евангелических Миссий, а спустя три года организовал «Фреш Старт». Начал с того, что набрал штат из волонтеров и снял старый склад на Джексон-стрит. Через год изыскал средства на аренду того здания, которое теперь занимает «Фреш Старт», нанял оплачиваемый персонал из трех человек, включая Рэя Хэпгуда, и начал собирать деньги на следующий проект, «Пасс-Гоу». Написал книгу о бездомных женщинах и детях, озаглавив ее «Жизнь на улице». Создатели документальных фильмов заинтересовались его работой и сделали фильм, завоевавший приз Академии. Вскоре после этого Саймона номинировали на престижную премию Джефферсона, которой отмечают заслуги рядовых граждан, отличившихся на ниве помощи обществу. Он стал одним из пяти победителей штата, его выбрали для участия в национальном соревновании, и, как следствие, — он выиграл премию Жаклин Онассис-Кеннеди.

С этого момента все решительно изменилось. Средства массовой информации начали регулярно освещать его деятельность. Он был фотогеничным, очаровательным, буквально «горел» на работе, давал захватывающие интервью. Его программы стали достоянием нации. Голливуд решил через него участвовать в благотворительности, а уж Саймон знал, как распорядиться случаем. Деньги потекли рекой. Он выкупил здание, где размешались «Фреш Старт» и «Пасс-Гоу», нанял остальной персонал, начал подготовку волонтеров, разработал толковую информационную программу по борьбе с проблемами бездомных, сделав ее доступной для организаций такого рода в других городах. Вел широкопрофильные кампании по сбору благотворительных средств во время национальных и местных праздников и, наконец, в результате пожертвований получил деньги для обеспечения начальных инвестиций в программы других организаций, которые занимались похожими проблемами.

Саймон написал вторую книгу, более полемическую, чем первая, но встреченную более критически. Называлась она «Духовный ребенок». К удивлению многих, она не была посвящена проблемам бездомных, а апеллировала к вопросам духовного воспитания детей. Он яростно отстаивал точку зрения, что дети обладают внутренним разумом, который позволяет им постигать уроки духовности, и лучше, если родители перестанут насаждать собственные религиозные и житейские воззрения, позволяя детям развивать свои собственные. Полемическая, спорная позиция, но Саймон Лоуренс был мастером аргументации, причем, скрытой — внешне она вообще таковой не казалась к тому же он вполне соответствовал духу современной жизни.

На сегодняшний день его уже вовсю величали Волшебником Страны Оз, с легкой руки журнала «Пипл», который описал обыкновенное чудо его организации «Фреш Старт» и всего, с ним связанного. Рэн знал, что Саймон Лоуренс не особенно жалует ярлыки, но, с другой стороны, понимает ценность рекламы. Кого может обидеть прозвище, если оно приносит доллары? Он жил в Изумрудном Городе, поэтому стоит ли обижаться на звание Волшебника Оза? Или просто Оза, так что он не жаловался прессе на это имя. Саймон Лоуренс был парень горячий, всегда на виду, поэтому Эндрю особенно хотелось узнать, в чем тут дело.

— У нас есть двести коек. С новым зданием мы удвоим это количество. Значит, будет уже четыреста. Четыреста мест для бездомных женщин и детей. Но в городе тысяча двести бездомных детей школьного возраста, Эндрю. Это только дети, не женщины. Двадцать четыре процента наших бездомных имеют возраст до восемнадцати лет. И эта цифра растет каждый день.

У нас особый взгляд на вещи. Мы обеспечиваем помощью бездомных женщин и детей. Восемьдесят процентов этих людей не имеют крыши над головой из-за жестокого обращения домашних. Эта проблема растет во всем мире, но особенно здесь, в Штатах. Статистика, связанная с детской смертностью от жестокого обращения, у нас выше, нежели в других странах.

Американские дети умирают в возрасте до восемнадцати лет в пять раз чаще, чем в других индустриальных странах. Показатели смертности в результате выстрелов и суицида среди наших детей более чем в два раза превышают подобные в других странах. Мы любим считать себя прогрессивными и просвещенными, но вы будете удивлены. Бездомность — альтернатива смерти, но не самая привлекательная. Так что мне трудно радоваться достижениям, когда проблема остается открытой.

— Да, я знаком со статистикой, — кивнул Рэн.

— Хорошо. Тогда позвольте представить вам обзор нашей национальной ответственности в связи с проблемой бездомности, — Саймон Лоуренс откинулся в кресле. — В наши дни, когда число бездомных во всем мире растет, как на дрожжах, в результате увеличения населения, безработицы, технологического прогресса, распада семейных структур, насилия и культа жилищного строительства, наша ответственность среди государств и городов состоит в попытках взглянуть на проблему с другой стороны. Или, в качестве альтернативы, можно попробовать избавиться от проблемы, переместив бездомных в другую часть страны.

Мы все охвачены порывом национального масштаба: справиться с проблемой бездомных путем выпуска новых распоряжений, призывающих перемещать этих людей туда, где мы их не увидим. Запретить им попрошайничать, жить в наших парках и публичных местах, пускай полиция гонит их прочь из города — вот наше решение!

Ну разве это не замечательный способ докопаться до корня проблемы бездомных, найти пути их реабилитации и реформирования? Как определить разницу между типами бездомных, чтобы те, кому нужна помощь, могли получить ее? Сколько долларов из налогов тратится на строительство убежищ с душем и горячей пищей для бездомных? Какие усилия предприняты для изучения способов, как справиться с домашней жестокостью, особенно в отношении женщин и детей?

Он сложил руки на груди.

— У нас тысячи и тысячи людей, живущих на улицах в то же самое время, когда есть люди, зарабатывающие миллионы долларов в год, владельцы компаний, производящих продукты, употребление которых разрушает здоровье, окружающую среду и нашу систему ценностей. Невероятная ирония. Практически непристойность. Я чувствую себя Дон Кихотом, сражающимся с ветряными мельницами.

— Но вы не можете изменить порядок вещей, Саймон, — кивнул Рэн. — Эта проблема уже вошла в нашу плоть и кровь, изменить ее — значит изменить нашу жизнь в корне. Расскажите мне об этом.

— Выглядит все безнадежно, не так ли? — Саймон пожал плечами. — Но знаете что, Эндрю? Я отказываюсь сдаваться. Ни за что. И мне наплевать, что я могу проиграть. Вот если я перестану пытаться — тогда дело худо. — Он немного задумался. — Очень жаль, что я не настоящий Волшебник Оз. Будь я им, смог бы выступить из-за кулис и все изменить.

— Вряд ли, — хихикнул Рэн. — Оз был мошенником, или вы забыли?

Саймон Лоуренс рассмеялся вместе с ним.

— К несчастью, да. Я думаю об этом всякий раз, когда кто-нибудь обращается ко мне, называя этим именем. Сделайте одолжение, Эндрю: воздержитесь от упоминания этого дурацкого имени в своей статье. Назовите меня Тото или еще как-нибудь, вдруг мне понравится?

В дверь робко постучали, и вошла Стефани Уинслоу с подносом, на котором стояли два кофе с молоком. За ним Саймон посылал Стефани в кафе книжной компании «Эллиотт-бэй». Оба мужчины встали, но она жестом попросила их сесть.

— Пожалуйста, сидите, джентльмены, ведь вам нужна энергия для интервью. Я просто поставлю все на стол и пойду.

Она ослепительно улыбнулась Рэну, и ему вдруг захотелось стать моложе, симпатичнее, — возможно, чем-то средним между Харрисоном Фордом и Биллом Гейтсом, она чтобы попытать счастья с этой женщиной. Стефани Уинслоу была не просто красивой, но еще и обладала экзотической внешностью — незабываемое сочетание. Высокая, стройная, с черными кудрявыми волосами, спадавшими на плечи и сверкавшими на солнце. У нее была смуглая кожа, говорившая, что у нее в роду смешались представители разных национальностей. У Стефани были большие темные глаза и некрупные, совершенные черты лица. Двигалась она весьма грациозно на своих длинных точеных ногах, высокую шею держала прямо, а формы были ну просто завораживающими. Она излучала спокойную уверенность, заражавшую людей вокруг. Эндрю Рэн мог бы прилететь в Сиэтл только затем, чтобы увидеть ее воочию.

Она поставила кофе на стол и направилась к дверям.

— Саймон, я хочу закончить подготовку С. Э. М., а потом уйду. Джон дописал вашу речь и представит для первичного прочтения, так что мы собираемся со вкусом пообедать. Увидимся завтра.

— Пока, Стеф, — помахал ей Саймон.

— Рада была повидаться с вами, мистер Рэн, — сказала она.

Дверь закрылась с негромким щелчком. Рэн вздохнул.

— Разве она не могла бы стать моделью или актрисой? Чем вы ее тут держите, Саймон?

Саймон Лоуренс пожал плечами.

— Вы останетесь на открытие в среду, Эндрю, или уедете?

— Нет, я пробуду здесь до четверга. — Рэн потянулся к своему стакану и сделал глоток. — Мне важно увидеть церемонию. Моя статья будет в основном посвящена ей.

— Отлично, — кивнул Саймон. — А чему еще, если вы не против моих вопросов? Все, о чем мы говорили, было в газетах. Я бы добавил — с тошнотворными подробностями. «Нью-Йорк Таймс» не стала бы посылать своего лучшего мастера репортерских расследований за повторным интервью, верно ведь? Так в чем дело, Эндрю?

Рэн поднял голову, пытаясь казаться естественным.

— Ну, часть статьи будет посвящена церемонии. Я работаю над попытками вовлечения корпораций и правительства — или над отсутствием таковых попыток — в социальные проблемы урбанистической Америки. Видит Бог, как трудно отыскать что-нибудь позитивное, о чем можно написать, одни лишь программы — яркие звездочки во мгле. Вы действительно заняты делом, в то время как остальные только разговаривают.

— Но?..

— Но в последний месяц газета получила серию анонимных телефонных звонков и писем, подразумевающих, что в ваших программах существуют несоответствия, которые нужно расследовать. Мой редактор велел мне разобраться, и вот я здесь.

Саймон Лоуренс кивнул, лицо его ничего не выражало.

— Финансовые несоответствия. Что ж, понимаю. — Он изучал Рэна. — Вы, должно быть, уже проделали кое-какую работу. Что-нибудь обнаружили?

— Ничего, — признался репортер.

— Да и не смогли бы. Это даже смешно, — Саймон отпил из стакана и вздохнул. — Хотя, что еще я мог бы вам сказать, верно? Поэтому, дабы вы, Эндрю, могли с легкостью отчитаться о проделанной работе, я предоставлю вам все наши бухгалтерские книги. Я нечасто это делаю, вы же понимаете, но в нашем случае сделаю исключение. Вы, наверное, уже знаете, что у нас есть бухгалтеры, юристы и совет директоров, чтобы все дела шли как положено. И мы проводим операции высокого уровня с важными жертвователями. Ведь нам, с нашим имиджем, ничего другого и не остается.

— Мне это известно, — отозвался Рэн, выглядевший слишком смущенным, чтобы заметить скрытую критику. — Благодарю вас за разрешение посмотреть все своими глазами.

— По книгам вы увидите поступления и расходы. Все, кроме имен жертвователей. Вам ведь они не нужны, Эндрю?

— Нет, нет, — быстро помотал головой Рэн. — Меня интересует только судьба денег после поступления на счет. Хотелось бы удостовериться, что написав статью о «Фреш Старте», «Пасс-Гоу» и Тото, Бродячем Волшебнике, я не стану выглядеть идиотом, — с туповатой улыбкой выдавил он.

— Идиотом? — Саймон Лоуренс холодно взглянул на него. — Только не вы, Эндрю. Не похоже на вас. Кроме того, если выловите что-нибудь нечистое, дайте мне знать, идет? Я хочу тоже быть в курсе. Допивайте свой кофе. — Он встал. — Я позову Дженни Пэрент, бухгалтера, пусть принесет записи. Можете сидеть здесь и просматривать, сколько душе угодно! — Он взглянул на часы. — У меня в пять встреча с несколькими людьми в центре города, но вы можете находиться здесь хоть ночь напролет. Встретимся утром, и тогда расскажете, что накопали. Вы довольны?

— Более чем, — кивнул Рэн. — Спасибо вам, Саймон.

Лоуренс остановился на полпути от стола.

— Разрешите быть откровенным в этом деле, Эндрю. Вы сейчас в таком положении, когда можете изрядно навредить нам всем, запороть кучу тяжкого труда, а мне бы этого не хотелось. Самым тяжелым для меня является подозрение, будто я хочу загубить все усилия «Фреш Старта» и «Пасс-Гоу», а также людей, которые трудятся здесь в поте лица, и тех, кто дает на это столько денег, но я понимаю: невозможно проигнорировать слухи и инсинуации. Вдруг они имеют под собой основания? Проверяйте. Вы бы не работали там, где работаете, если бы поступали по-другому. Поэтому я верю, что вы сообщите мне, если что-то обнаружите. И если не обнаружите — тоже. Постараюсь дать вам все необходимое. Но при этом верю, что вы не напишете статью, муссирующую слухи и обвинения без должного основания.

Рэн с минуту изучал Лоуренса.

— Я никогда не ограничивал рамки исследований, исходя из чьих-то предложений. Но зато я и не писал статей, которые основаны на непроверенных фактах. И сейчас не отступлю от своих принципов.

— До завтра, Эндрю. — Собеседник посмотрел ему в глаза.

Он вышел и исчез в коридоре, оставив Рэна одного в кабинете. Репортер сидел на месте, потом встал и снова подошел к окну. Он восхищался Озом, восхищался его работой с бездомными. И надеялся, что не найдет ничего неправильного, о чем стоило бы написать. Надеялся, что звонки и письма окажутся просто злобными нападками уволенного служащего или экстремистов из числа «настоящих американцев». Он сам читал письма и слушал записи звонков. Возможно, за ними ничего не стоит.

Но интуитивно он чуял подвох. И опыт подсказывал: интуиция его редко подводит.

Демон дал Эндрю Рену почти час на изучение финансовых записей, терпеливо ожидая, пока тот ознакомится с общим итогом пожертвований в бюджет «Фреш Старта» и «Пасс-Гоу». Потом убедился, что коридор пуст, и проскользнул в комнату. Рэн не услышал шагов демона, он сидел спиной к двери, опустив голову к открытым журналам и пробегая глазами записи. Демон с минуту понаблюдал за ним, раздумывая, а не проще ли убить репортера, чувствуя в теле знакомый голод.

Но нет, еще не время. Да Рэн и не самый соблазнительный образчик в Сиэтле. Есть множество других.

Демон приблизился к репортеру и поместил пальцы ему на шею. Рэн не шевелился, не оборачивался, ничего не чувствовал, а темная магия уже вошла в него. Он впился глазами в страницы, его рассудок словно замер. А демон сканировал мысли Эндрю, привлекал его внимание, нашептывал слова для манипулирования клиентом.

«Я не найду здесь того, что мне нужно. Саймон Лоуренс слишком хитер. Он не такой дурак, чтобы позволить мне проверять книги, если в них что-то не так. Я должен быть терпеливым. Должен подождать, и источник сам выйдет на контакт».

Демон говорил голосом Рэна в его же собственном сознании, в мыслях Эндрю, и репортеру казалось, будто слова — его собственные. Он будет поступать так, как скажет демон, даже не понимая, что уже стал игрушкой в чужих руках. Он просто примет эти идеи за свои. Это совсем легко устроить. Эндрю Рэн ведет репортерское расследование, а во время поисков всегда что-нибудь да находится. Почему же с Саймоном Лоуренсом должно быть иначе?

Эндрю Рэн помедлил, пока слова демона не улеглись в его сознании. Еще два дня, и все будет кончено. Джон Росс из Рыцаря Слова станет слугой Пустоты. Это случится так быстро, что Росс едва ли поймет, в чем дело. Единственный шаг требуется для изменения всей его жизни, шаг из света во тьму. А Эндрю Рэн поможет, чтобы это случилось.

Демон снял пальцы с шеи Эндрю и выскользнул за дверь.

Глава 8

Сразу после Сан-Собела Джон Росс решил вернуться в Долину Фей, к Госпоже.

Решение далось ему трудно. Проходили неделя за неделей, а он все еще ощущал себя парализованным после побоища в школе, переживал отчаяние и вину, проигрывал события в сознании, пытаясь найти в трагедии хотя бы какой-то смысл. Даже после того, как я понял, что демон подчинил себе полицейского, он все равно не мог успокоиться. Во-первых, он не был уверен в истинности своей догадки. Всегда ведь остается сомнение: а вдруг он неправ, вдруг можно было еще что-нибудь предусмотреть? Во-вторых, разве он не пытается таким образом снять с себя вину? Разве не к этому все идет? Как бы то ни было, факт остается фактом: именно он в ответе за резню и гибель детей. Он провалил порученное дело.

Поэтому он решил, что не может больше служить Рыцарем Слова.

Но каким образом объявить о своем увольнении? Он-то решил, что выходит из игры, но как передать это Госпоже? Он уже перестал действовать как защитник Слова. Даже природа его снов стала иной. Он видел сны, но в них отсутствовали какие-либо цели. Бывали сны о страшном будущем, о разрушении мира, о людях, опустившихся до уровня животных, но его участие в этих снах перестало быть ясным и цельным. Во сне он перемещался из одного места в другое, никого не встречал, ничего важного не видел, просто не сталкивался с тем, что было важно для Рыцаря Слова. Этого-то он и хотел — не тащить на себе непосильную ношу знаний о событиях, на которые можно как-нибудь повлиять. Он все еще носил с собой посох, талисман, дававший силу, но не использовал его магию, просто опирался, как на трость. Магию он тоже ощущал — слабое биение, легкий нагрев, но вот своей связи с ней не чувствовал вовсе.

Он уже отвык думать о себе как о Рыцаре Слова, но нуждался в том, чтобы добровольно развязать эти узы. И решил, наконец, отправиться туда, где все началось.

В Уэльс, в Долину Фей, к Госпоже.

Он не был там больше десяти лет, с тех пор как путешествовал по Англии, будучи пленником собственной нерешительности и вечным студентом, занятым поисками жизненной цели. Он прибыл в Англию, чтобы изменить свою жизнь, попутешествовать и найти свою дорогу. В конце концов он попал в Уэльс и остановился в коттедже родителей своей подруги в Бетвс-и-Коузд в Гвинедде, в самом сердце Сноудонии. Он изучал историю английских королей, особенно Эдуарда Длинноногого, выстроившего железное кольцо крепостей, дабы подчинить Уэльс. И пришлось ему туда поехать. Прибыв на место, он был очарован страной и людьми, влюбился в историю и фольклор и стал чувствовать: его цель как-то связана с этими пейзажами.

Потом он обнаружил Долину Фей и призрак Овэйна Глиндуэвра, патриота Уэльса. Овэйн явился ему в образе рыбака и убедил Джона прийти в полночь посмотреть на игру фей. Джон был настроен скептически, не верил ни в каких фей. Он слегка испугался этой встречи, но потом рассудил, что в словах рыбака может скрываться определенная доля правды — и решился. И вот там, под черным звездным небом, Госпожа явилась ему впервые. Впрочем, то был единственный раз. Сообщила ему о призвании на службу в качестве Рыцаря Слова, поведала о его кровном родстве с Овэйном Глиндуэвром, служившим ей при жизни. И показала картину будущего, которое придет, если Рыцари не сумеют предотвратить его. Она убедила Джона принять должность Рыцаря, а также выбрать новое направление в жизни.

Выбрать Путь Слова.

Он купил билет, собрал небольшую сумку и двинулся на восток. Росс возвращался в Долину Фей. Прибыл в Хитроу, сел в поезд и отправился на запад, в Бристоль, а потом через границу — в Уэльс. Путешествие оказалось грустным и ностальгическим: теплые воспоминания о прошлом состязались с жестокой реальностью его цели в настоящем, отчего чувства были напряжены, а нервы — на пределе. Стояла поздняя осень, и деревни готовились к зиме, постепенно утрачивая краски. Поля и луга были пусты, вся живность теснилась поближе к жилищам людей, где можно пропитаться. Цветы не цвели; серое небо укутали тяжелые тучи.

Он добрался до Бетвс-и-Коузд, потратив несколько дней и сменив разнообразные виды транспорта. В себе он находил мало решимости. В день его прибытия пошел дождь, он шел и в последующие дни. Джон ждал, когда дождь прекратится, проводя время в пабе и исследуя лавочки, памятные еще с прошлого визита. Некоторые жители еще не забыли его. Сама деревня совершенно не изменилась.

Он провел немало времени в раздумьях, что сказать Госпоже, когда окажется с ней лицом к лицу. Непросто будет объяснить, почему он отказывается продолжать службу. Она могущественна и попытается отговорить его. Пожалуй, может даже причинить боль. Он ведь помнит, как она сделала его калекой. После возвращения в Огайо он сидел в родительском доме, и как-то вечером к Джону явился эмиссар Госпожи, О'олиш Аманех. Он пришел с посохом, и Росс немедленно понял: дотронься он до этой трости — и жизнь его безвозвратно изменится. Его убежденность разрушалась с каждым днем после возвращения из Англии, слова Госпожи поблекли, но сейчас не оставалось времени на колебания. Ему доверили посох, и в тот момент, когда его рука легла на полированную древесину, ногу скрючило невыносимой болью. Отныне он и талисман оказались навеки связаны друг с другом.

Изменится ли теперь что-нибудь, спрашивал он себя. Если он перестанет быть Рыцарем Слова, станет ли нога снова здоровой и сильной? Или же решение сбросить с себя бремя ответственности будет стоить ему еще больших неприятностей?

Он попытался не зацикливаться на этой теме, но чем больше ждал, сидя в Бетвс-и-Коузд, тем тяжелее становилось убедить себя довести решение до конца. Воображение не давало ему покоя, да еще и дождь помог — он шел целую неделю, не переставая. И его собственные страхи в конце концов довершили дело: он начал понимать, что поездка в Англию — ошибка. Не следовало ему приезжать сюда. Надо было остаться на месте. Достаточно того, что он больше не действует в качестве Рыцаря Слова. Это решение — его личное дело, оно не нуждается в подтверждении Госпожи. Джон теперь почти не видит снов. А если и видит, они невнятны и лишены цели. Похожи на обычные сны обычных людей. Ему больше не показывают возможное будущее. И не дают ключей в прошлом, которые помогали бы решить загадки снов. Разве это не убедительное доказательство того, что он уже освобожден от должности Рыцаря Слова?

Но под конец Джон решил, что ведет себя как трус. Он проделал долгий путь, а теперь вернется домой, даже не сделав попытки? Ещё чего! Он надел дождевик и сапоги и отправился в Долину Фей. Выехал в полдень, предполагая, что дневной свет уменьшит его дрожь и трепет. Шел мелкий дождь, отчего все вокруг закрывала серая пелена, и мир выглядел эфемерным, расплывчатым и туманным, словно сотворенным из теней.

Его высадили у белой таблички с черной надписью «Долина Фей». Впереди извилистая дорожка уходила в сторону от шоссе и исчезала на небольшой возвышенности за деревянной оградой. Слева находилась небольшая площадка для парковки с ящичком для пожертвований и деревянной стрелкой, указывающей на тропу, с надписью: «В Долину».

Все так, как ему помнилось.

Машина уехала, и Джон остался один. Лес по обе стороны дороги был темным, молчаливым, неподвижным. Домов не видать. Ограды бежали вдоль дороги, повторяя ее изгибы, исчезая в серой мгле. Он долго всматривался в таблички, в ящик для пожертвований, в парковочную площадку и извилистую тропу и, наконец, в деревню поодаль. Припоминал, каким все было в его первый приезд. Волшебным. Тогда он почувствовал это с самого начала. И сам он был наполнен интересом и восторгом. А теперь — лишь усталость, неуверенность и тяжкая ноша неудачника. Как будто все было зря.

Он прошел по тропе, отыскивая брешь в изгороди, через которую можно было проникнуть в долину. Шел медленно, осторожно переставляя ноги, прислушиваясь к шороху дождя и тишине вокруг. Ветви деревьев свисали над ним, словно гигантские руки, стремящиеся схватить и унести прочь. Тени двигались и перемещались вместе с облаками, и он с трудом мог что-либо видеть сквозь туман.

У входа он снова остановился. Ничего не услышав, он припомнил, что в прошлый раз было иначе, и теперь ожидал хоть каких-либо проявлений. Но сейчас не раздалось ни звука, никто не появился, и даже местность как будто изменилась. Возможно, он что-то упустил, но что?

Росс прошел через калитку и стал спускаться по тропе, ведущей на равнину. Тяжело опираясь на трость, Джон медленно двигался вперед. Долина Фей была скоплением массивных валунов и обломков скал, между которыми теснились тропки, поросшие дикими цветами и травами. С высокой скалы струился водопад, образуя воронки и быстрые потоки, с водоемами столь чистыми, что на дне отчетливо виднелись разноцветные камешки. Дождь окроплял ветви деревьев, стекал по склонам равнины небольшими потоками, размывавшими почву, образуя причудливые узоры. Не слышалось даже птичьего пения, только неумолчный шум воды. И никакого движения в сплошном ковре теней.

Достигнув подножия равнины, Джон оглянулся на водопад, струившийся со скалы, но не увидел там даже и следов фей. Он остановился и осторожно огляделся. Госпожи нигде не видно. Долина Фей была погружена в тень и скрыта стеной дождя, безжизненна и пуста. Все оставалось как будто прежним, но в то же время казалось совсем иным. Он долго раздумывал, в чем причина, что изменилось.

До него не сразу дошло: все дело в магии. Он больше не ощущал здесь магического присутствия. Джон ничего не чувствовал.

Он сжал древесину посоха. Магия не отзывалась. Он стоял и смотрел на Долину Фей, не в силах поверить, отказываясь принять то, что случилось. Куда же ушли отсюда Госпожа и феи? Потому ли он не чувствует магии? Из-за того, что ее здесь нет?

Джон прошел вдоль обрывистого берега размытого дождями ручья, осторожно пробираясь среди камней и густой травы. Потом присел на плоский каменный выступ, глядя в тихий неподвижный водоем. И отчетливо увидел свое отражение. Осмотрелся вокруг в поисках какого-нибудь знака. Ничего. Дождь барабанил по его отражению, рождая концентрические круги, разбегающиеся по воде. Внезапно ему показалось, что изображение засверкало, потом оно распалось, и Росс отвел взгляд.

Когда Джон поднял голову, на другом берегу, в дюжине ярдов, стоял рыбак, не сводивший с него глаз. На мгновение Росс не поверил своим глазам. Только что убеждал себя: Долин Фей опустела, никого не осталось. А тут — рыбак. Он мгновенно узнал его. Одежда, рост, внешность — сомнений нет. Этот взгляд. Хоть он и призрак, но когда на него падает свет, видно, как движется тело. Вот он склонил голову, широкополая шляпа слегка сдвинулась — и проступили знакомые черты. Овэйн Глиндуэвр, его предок, валлийский патриот, сражавшийся против английского Болингброка, Генриха Четвертого. Умерший несколько веков назад, но получивший новую жизнь на службе у Госпожи. Выглядел он точно так же, как и несколько лет назад, когда Росс впервые прибыл в Долину Фей.

Казалось бы, от вида внезапно материализовавшегося Овэйна Джон должен был бы удивиться, но только не теперь. Вместо этого в его сердце затеплилась надежда.

— Привет, Овэйн! — махнул он рукой.

— Привет, Джон, — кивнул рыбак. — Как ты?

— Не очень. — Росс замешкался, не зная, как ответить. — Кое-что случилось. Страшное.