«Если», 2003 № 10

Да, именно так тогда и говорили: на Немку псих напал.

— То есть?

— Ну, представь ребенка, который чуть что — орет, ревет, ногами топает. У него уже усы, а он…

Точно, у Немки у первого усы выросли, к некоторой постыдной зависти мужской половины класса.

— То есть неуравновешенный?

— Можно и так сказать… С пол-оборота заводился. Потом, правда, стал поспокойнее. Но все равно — не от мира сего. Даже удивительно, что невесту себе нашел. Вполне вероятно, он тебя просто испугался. Он сам как ребенок, и вдруг — свой спиногрыз. Ну и отправили к бабушке с дедушкой.

— Да, если он был неуравновешенный — это похоже на правду…

— Ты что, никогда его не видел? — догадался Вишняков.

— Нет. Я поэтому хотел с вами встретиться. Я ведь даже не знаю, где его искать.

— Не ищи, — искренне посоветовал Вишняков. — У него, наверное, окончательно крыша съехала. Увидишь — не обрадуешься. Считай родителями тех, кто тебя вырастил, и точка. Так оно будет справедливо.

— Остается мама, — возразил юноша.

— Может, для тебя и лучше, что ты их не помнишь.

Вишнякову стало не на шутку жаль парня. Восемнадцать лет — и один. То-то к Маринке пристал — бессознательно ищет женщину постарше, ищет мамку. Но его воспитатели подвиг совершили! Немка же, как есть Немка, но с безупречной выдержкой, лаконичный, отточенный, строгий. Как из младенца с такой дурной наследственностью да еще уродившегося в психованного папочку, воспитать нормального парня, Вишняков не представлял.

— Может, и лучше.

— Слушай, а как тебя звать-то? Не по фамилии же все время…

— По документам я тоже Наум, но мне это имя не нравится. Ребята зовут Адиком, Адькой, даже Адольфом пробовали. Меня и Адольф устраивает.

Вишняков усмехнулся.

— Поменять имя — не такое уж дорогое удовольствие. Адик — это хорошо, но ты возьми чего попроще. Жить легче будет.

— Да, я заметил, — согласился юноша. И они улыбнулись друг другу.

* * *

Ребенок, убежавший из-под присмотра, попадает в мир, имеющий свойство застревать в памяти навеки. Мир случайный и запретный ярок, его линии остры, звуки внезапны.

Адька-Адлер нашел калитку, через которую улизнул однажды, но далеко не убежал — на лужайке паслась черная коза. Он пошел козе навстречу, она смотрела внимательно и дружелюбно. Мальчик обнял ее за шею и остался стоять, пока кто-то из взрослых его не обнаружил. Коза развернулась к взрослому рогами и долго не подпускала к мальчику — пока не пришла хозяйка, не отругала ее и, отвязав от колышка, не увела. И тут же мир померк.

Как там говорила Марина? Пастушья сумка, лютик, пижма? Цветущая малина? Все это было справа и слева, под ногами и над головой, все это раскрывалось навстречу. Но увели, но объяснили нелепость такого бегства, но дали новую книжку с картинками.

И вот сейчас он шел, узнавая лужайку, заборчик, калитку — калитку заколотили, но Адька-Адлер решил однажды разобраться с этим туманным пятном в биографии и, несколько раз хорошенько тряхнув, внезапно снял ее с петель.

Вишняков любовался им, сильным и ловким, уверенным в себе, идущим напролом. У малахольного Немки просто не могло быть такого сына. Немка сел бы под калиткой и куковал до голодной смерти.

Самому Вишнякову на родительском поприще повезло меньше — родилась дочь, как-то незаметно и непонятно росла, а потом жена потихоньку сказала: дело близится к свадьбе. Жена тоже, кажется, плохо понимала, что у них такое выросло. Девочка совершенно безболезненно оторвалась от родного дома и от папы с мамой ради своего мужчины и своего дома в Калифорнии.

О втором ребенке у них с женой и речи не было.

А теперь вот Вишняков понял, что надо же в его годы кем-то гордиться. И снова подивился Немке: идиот, должно быть, не осознает себя отцом сына, которым можно гордиться. Иначе бы хоть как-то возник на горизонте.

И еще Вишняков подумал, что, конечно же, переманить Адьку из Росинвестбанка будет трудновато, но вдруг получится?

Адька-Адлер, понятное дело, не беспокоился, чем занята голова его взрослого спутника. Он сосредоточился на дворе, на кустах, которые пришлось сломать, чтобы выбраться на открытое место, на неожиданных здесь предметах — песочнице и врытых в землю автомобильных шинах, по которым можно лазать и прыгать.

— Песочницы точно не было, — сказал он Вишнякову. — И шин. А вот черный ход.

Эту совсем никакую дверь даже с петель снимать не пришлось — Адька-Адлер нажал плечом покрепче и вдавил ее, только крякнуло, выскакивая из трухлявой древесины, простенькое запирающее устройство — железная петля с крючком.

Они вошли и оказались в темном коридоре.

— Трущоба, — констатировал Вишняков. Пока все правильно — где еще мог обитать Клоп?

Адька-Адлер посмотрел на Вишнякова предупреждающе — не надо так говорить о доме, в котором, кажется, жил и даже был счастлив твой собеседник. Но тот не понял быстрого взгляда.

Коридор привел к лестнице. Рядом была дверь. Заглянули: неожиданно чистая и приличная кухня.

Сверху донеслись голоса.

— Я же говорил — тут кто-то есть, — обрадовался Адька-Адлер.

Все-таки его сдержанность не могла скрыть азарта. Ребенок, мальчишка, подумал Вишняков. Умный и деловитый мальчишка, которому в детстве не дали поиграть в войнушку.

Они поднялись по узкой и крутой лестнице, Адька-Адлер постучал в дверь.

Там, за дверью, затаились.

— Входи, — сказал Вишняков. — Надо один раз с этим домиком разобраться.

Адька-Адлер толкнул дверь.

Они увидели детей — мальчика и девочку. Мальчику было по виду около семи, девочке, наверное, восемь-девять.

Дети уставились на незнакомых дядек, даже не пытаясь поздороваться.

А Вишняков уставился на детей — на рыжую девочку и черноволосого худенького мальчика с огромными жалобными глазами.

Он стоял за спиной у Адьки-Адлера, поэтому юноша не видел его лица. А если бы видел, очень бы удивился. Чем ребятишки могли так смутить взрослого, уверенного в себе мужчину?

— Ну, привет, — сказал Адька-Адлер детям и подошел поближе. — Вы дома одни, что ли?

— Мама на базар пошла, — ответила девочка. — Вы как сюда попали?

— Джерька нас пропустил. Мама — на базаре, а папа где?

— Кто? — не поняла девочка.

— Ну, другие взрослые, — Адька-Адлер подошел поближе и опустился на корточки. — Вы что, только с мамой живете?

— Еще деда Семен Ильич.

— Он чей папа? Мамин или папин? — быстро спросил Адька-Адлер.

— Ничей папа, он с нами иногда живет, — настороженно ответила девчонка. — А вы кто? Вы к кому? Почему вас Джерька пропустил?!

Ее беспокойство передалось мальчику, и тот, сперва не слишком испугавшись визитеров, теперь ощутил тревогу и шагнул к подружке. Та схватила его за руку.

— Это ничего, это ерунда, они сейчас уйдут, — ее голосок стал звонким-звонким. — Все хорошо, все в порядке, тебе нельзя волноваться!

— Мне нельзя волноваться, — повторил мальчик, — мне нельзя волноваться…

Адька-Адлер схватил мальчика за плечи.

— Ты кто? Как тебя зовут?

И тут его самого цапнул за плечо Вишняков.

— Вставай, пошли! Не трогай его!

Адька-Адлер вскочил, развернулся, стряхивая руку.

— Я должен понять! Это же, это же!..

— Ты хочешь сказать, что это твой брат?

— Ну да!

— Пошли! — приказал Вишняков и буквально выпихнул его за дверь.

Адька-Адлер прислонился к стене.

— Не понимаю! — воскликнул он. — Они что, наконец созрели для ребенка? Этого они родили сознательно и воспитывают сами?

— Погоди, погоди, — повторял Вишняков. — Сейчас мы во всем разберемся, вот придет с базара эта самая мамаша, и мы во всем разберемся…

* * *

Вишнякову был страшновато. До сих пор он имел дело с вещами понятными, такими, которые можно просчитать. Мистика в его жизни присутствовала постольку, поскольку он сам считал нужным впускать ее — с экрана, а книг почти не читал.

Сперва — восемнадцатилетний Немка, потом — семилетний Немка… Не многовато ли? И если восемнадцатилетний хотя бы поведением отличался, то маленький был именно тем Немкой, погруженным в себя, пребывающим в очень шатком равновесии.

И если Адька-Адлер еще бормотал что-то про сумасшедшую семью, то Вишняков понимал: нет, не семья, что-то иное, только не семья! Ему даже пришло в голову сбежать. Но посмотрел на Адьку-Адлера и понял — нужно остаться и помочь парню, вот просто нужно, иначе парень спятит.

Адька-Адлер уже стал ему симпатичен, и к тому же старшему как-то непристойно бросать младшего. И вдвоем больше шансов раскрутить историю — всю, полностью, до последней детальки. И еще: может статься, эта помощь окупится сторицей…

Поэтому они спустились вниз и ждали «маму». Вишняков полагал, что ушла она ненадолго, базар в десяти минутах ходьбы, а дети оставлены одни. И оказался прав. Очень скоро залаял пес, бухнула входная дверь.

Они встретили женщину прямо на кухне, встав весьма разумно — чтобы ей уже не выскочить.

Она метнулась назад, налетела на Вишнякова, попыталась прорваться, но только потеряла очки. Тогда она, пятясь, отступила к столу и табуреткам.

Было ей уже немало лет — хотя все на свете., припорошенное пылью и затянутое паутиной, выглядит старым и ненужным. А женщина как раз и казалась пыльной, выгоревшей, блеклой, непонятно для чего зажившейся на земле.

Адька-Адлер смотрел на нее, хмуря брови. Она же смотрела на Вишнякова, сообразив, что именно он тут будет карать и миловать.

— Вы кто? — спросила она Вишнякова, поставив кошелку на табурет и пытаясь открыть ее боковой карман.

— Руки! — рявкнул Вишняков. — Руки прочь! Отойдите к окну! Адик, посмотри, что там у нее?

В кошелке был баллончик со слезоточивым газом.

— Вот дура, — сочувственно заметил Вишняков. — Это не для помещения. Сама бы и обревелась. И заметь, Адик, она не орет. Она понимает, что мы не воры.

Адька-Адлер подошел к женщине.

— Тетя Аля? — неуверенно спросил он. — Вы меня совсем не помните? Тетя Аля!

Он не получил ответа.

Шагнул к дверям, поднял очки, протянул ей.

— Ну? Теперь узнали?

— Узнала! — крикнул, тыча пальцем в онемевшую женщину, Вишняков. — У вас тут телефоны вообще есть? Она сейчас пойдет и вызвонит хозяина этой фазенды! И говорить мы будем не с ней, а с ним!

— Это тетя Аля, она была моей няней, она меня читать и считать учила, — сказал Адька-Адлер. — А потом я жил с Семеном Ильичом. Тетя Аля, теперь-то вы можете сказать, кто мои родители? И где они сейчас? Они что, живут в этом доме?

— Погоди с родителями, — перебил его Вишняков. — Сперва пусть найдет нам Клопа!

И тут женщина заговорила.

— Борька? — спросила она. — Вишняков?

— Так я и знал! Это мистика, но я знал, что вы трое должны оказаться вместе! Позволь тебе представить: одноклассница твоего папы — Алла… Алла…

Жуткая, непроизносимая фамилия вылетела из головы.

— Замолчи, замолчи, замолчи сейчас же!

Женщина кинулась на Вишнякова, решив, очевидно, ладонью залепить ему рот, но была отброшена и разревелась.

— Истерика, — констатировал Вишняков. — Адик, мы тут с тобой, кажется, осиное гнездо разворошили. Баллончик — это еще цветочки.

— А у меня с собой ствол, — совершенно спокойно заявил Адька-Адлер. И достал из-за пазухи «вальтер».