— Исабель! Что ты делаешь? — вмешалась пораженная Хулиана.
Сестра не обратила на нее внимания. Острие ее клинка упиралось Монкаде в подбородок, но, что делать дальше, девушка не знала. Она вдруг в полной мере ощутила всю нелепость происходящего.
— Проткнув зоб этому мерзавцу, который, несомненно, заслуживает смерти, ты ничего не исправишь, Исабель. Убийства не решают проблем. Хотя с ним, конечно, придется что-то делать, — заметил Диего, доставая из-за обшлага рукава платок и театральным жестом вытирая лоб.
Рафаэль Монкада воспользовался всеобщей растерянностью, чтобы заломить девушке руку и заставить ее бросить оружие. Кабальеро толкнул Исабель с такой силой, что она отскочила в сторону, ударившись о край стола. Оглушенная девушка упала на пол, а Монкада подхватил ее шпагу, чтобы вновь атаковать Диего, но тот молниеносно вскочил на ноги и принялся ловко отклоняться от выпадов Рафаэля, ища возможности обезоружить своего врага и сбить его с ног. Тут Хулиана пришла в себя, схватила шпагу Монкады и бросила ее Диего, а он сумел перехватить оружие в воздухе. Вместе со шпагой к юноше вернулись уверенность и бодрое расположение духа. Стремительным ударом он нанес сопернику ранение в левую руку, очень легкое, почти царапину, в то место, куда он сам был ранен на дуэли. У Монкады вырвался крик изумления и боли.
— Теперь мы квиты, — заметил Диего, обезоружив противника боковым ударом.
Враг находился в его власти. Правой рукой он прикрыл рану в том месте, где сквозь прореху в рукаве уже начинала сочиться кровь. Лицо Монкады исказилось скорее от ярости, чем от страха. Диего насмешливо улыбался, приставив острие клинка к его груди.
— Я во второй раз имею удовольствие оставить вам жизнь, сеньор Монкада. В первый раз это было во время нашей приснопамятной дуэли. Надеюсь, это не войдет в привычку, — проговорил он, опуская клинок.
Все было ясно без лишних слов. И Диего, и сестры де Ромеу понимали, что слова Монкады не были пустой угрозой и полицейские могли появиться на пороге в любой момент. Оставалось только бежать. Семья собиралась в дорогу с тех пор, как умер Томас де Ромеу, а Эулалия выкупила его имущество, и все же девушки надеялись, что им не придется бежать, словно преступницам. Понадобилось полчаса, чтобы собрать все необходимое, прежде всего золото и драгоценные камни, которые по совету банкира зашили в складки одежды. Нурия предложила запереть Рафаэля Монкаду в потайной комнате за библиотекой. Она сняла с полки книгу, нажала на рычаг, и книжный шкаф повернулся в сторону, открыв проход в смежное помещение, о котором ни Хулиана, ни Исабель раньше не подозревали.
— У вашего отца были секреты, но не от меня, — пояснила Нурия.
Это была крошечная комнатушка без окон, в которую вела единственная дверь, замаскированная под книжные полки. Осветив комнату лампой, сестры обнаружили ящики с коньяком и сигарами, которые любил хозяин дома, новые полки с книгами и несколько картин на стенах. При ближайшем рассмотрении они оказались коллекцией из семи рисунков пером, запечатлевших кошмарные эпизоды войны, казней, насилий, даже каннибализма, какие Томас де Ромеу ни за что не показал бы дочерям.
— Какой ужас! — воскликнула Хулиана.
— Это рисунки маэстро Гойи. Их можно продать, они стоят дорого, — заявила Исабель.
— Они не наши. Все, что есть в этом доме, теперь принадлежит донье Эулалии де Кальис, — напомнила ей сестра.
Книги на разных языках были все как одна запрещены правительством или церковью. Диего взял с полки первый попавшийся том и обнаружил «Историю инквизиции» с весьма реалистическими иллюстрациями, изображавшими разные методы пыток. Юноша торопливо захлопнул книгу, прежде чем Исабель, которая подглядывала из-за его плеча, успела сунуть в нее нос. Здесь же располагалась целая секция эротических книг, но времени изучать потайную библиотеку не было. Эта комната была идеальной темницей для Рафаэля Монкады.
— Да вы никак спятили? Я умру от голода или задохнусь! — воскликнул он, разгадав намерения остальных.
— Сеньор совершенно прав, Нурия. Такой утонченный кабальеро, как он, не сможет долго продержаться на сигарах и коньяке. Принесите, пожалуйста, из кухни ветчины, чтобы он не умер от голода, и полотенце перевязать руку, — велел Диего, вталкивая соперника в камеру.
— Как же мне отсюда выбраться? — простонал перепуганный пленник.
— Комнату можно открыть изнутри. У вас будет достаточно времени, чтобы отыскать замок и разобраться, как он устроен. Немного сноровки, капелька везения — и вы будете свободны еще до первых петухов, — усмехнулся Диего.
— Мы оставим вам лампу, Монкада, но зажигать ее не советую, она сожрет весь воздух. Кстати, Диего, сколько, по-твоему, человек может продержаться здесь? — с воодушевлением поинтересовалась Исабель.
— Несколько дней. Вполне достаточно, чтобы как следует поразмыслить о том, всегда ли цель оправдывает средства, — отозвался Диего.
Рафаэля Монкаду снабдили водой, ветчиной и хлебом, а Нурия промыла и перевязала его рану. Как не без сожаления заметила Исабель, истечь кровью с такой царапиной было невозможно. Пленнику посоветовали не тратить воздух и силы на крики, которых никто не услышит: оставшиеся в доме слуги старались не заглядывать в библиотеку. Прежде чем потайная дверь захлопнулась, оставив пленника во тьме, он успел прорычать, что они еще не знают Рафаэля Монкаду, что им придется горько пожалеть о содеянном, что он выберется из этой проклятой ловушки и отыщет Хулиану даже в преисподней.
— Вам не придется отправляться так далеко, мы едем в Калифорнию, — сказал Диего на прощание.
К великому сожалению, я вынуждена прервать свой рассказ, поскольку у меня закончились гусиные перья, которыми я привыкла писать, впрочем, я заказала новые и вскоре смогу завершить свою историю. Я терпеть не могу перья вульгарных птиц, они пачкают бумагу, рукопись получается не столь изящной, как хотелось бы. Я слышала, иные изобретатели мечтают создать механический аппарат для письма, однако мне не верится, что столь сумасбродную идею можно претворить в жизнь. Некоторые занятия не поддаются механизации, поскольку требуют человеческого тепла, и сочинительство, безусловно, одно из них.
Боюсь, мое повествование чересчур затянулось, хотя многие вещи и так приходится опускать. В жизни Зорро, как и любого другого человека, есть блестящие эпизоды, есть и мрачные, а в остальное время не происходит ничего примечательного. Вы, должно быть, заметили, что в 1813 году с нашим героем произошло не так уж много событий, достойных подробного рассказа. Он вел самую обычную жизнь и ни на шаг не продвинулся на пути завоевания Хулианы. Понадобилось возвращение Рафаэля Монкады из шоколадной одиссеи, чтобы история снова обрела живость. Как я уже говорила, негодяи, столь мало симпатичные в реальной жизни, незаменимы на страницах романа, такого как наш. Первоначально я собиралась создать хронику или биографию, но оказалось, что рассказать легенду Зорро невозможно, не прибегая к низкому жанру романа. За всеми его приключениями следовали долгие неинтересные периоды, которые мне приходится пропускать, чтобы читатели не умерли от скуки. По той же причине я немного приукрасила самые яркие эпизоды, часто прибегала к превосходной форме прилагательных, а кроме того, позволила себе не упоминать о провалах Зорро и добавить к имевшим место подвигам выдуманные, хотя и не слишком много. Литературное призвание обязывает меня поступать именно так, и в любом случае это лучше, чем простая ложь.
Так или иначе, друзья мои, моя чернильница еще не опустела. На оставшихся страницах, а их будет никак не меньше ста, я расскажу о путешествии Диего, сестер де Ромеу и Нурии в Новый Свет и об опасностях, которые подстерегали их на пути. Не боясь испортить впечатление от финала, могу заверить вас, что все герои останутся живы и невредимы, и по крайней мере некоторые из них доберутся до Верхней Калифорнии, где, увы, все обстоит совсем не так благополучно. Легенда Зорро завершится почти в том самом месте, где она началась и откуда его слава распространилась по всему миру. Так что наберитесь терпения, друзья мои.
Часть четвертая
Я наконец получила новые гусиные перья и могу продолжать историю юности Зорро. Почта в Мексику задержалась на месяц, и я успела потерять ритм повествования. Посмотрим, смогу ли я уловить его вновь. В Испании, изнывающей от нищеты и террора, в тот момент, когда они бежали от Рафаэля Монкады, наши герои попали в серьезную переделку, однако если отважный Зорро и терял от чего-то сон, то вовсе не из страха перед опасностями, а исключительно от сердечного томления. Любовные переживания, как пелена, затмевают человеческий разум, но, к счастью, это не слишком тяжелый недуг: стоит влюбленному добиться взаимности, как он мгновенно излечивается и вновь обретает интерес к происходящему вокруг. Впрочем, я должна предупредить читателей, что у нашей истории не будет традиционного финала со свадьбой и обязательным «они жили долго и счастливо». Впрочем, давайте вернемся к нашему повествованию, прежде чем я окончательно впаду в уныние.
Едва потайная дверь в стене библиотеки захлопнулась, Рафаэль Монкада оказался в западне. Его криков о помощи никто не услышал, крепкие стены, книжные полки, гардины и ковры приглушали звуки.
— Мы уйдем, как только стемнеет, — сказал Диего де ла Вега Хулиане, Исабель и Нурии. — Возьмем с собой только самое необходимое.
— Ты точно знаешь, что дверь можно открыть изнутри? — спросила Хулиана.
— Нет.
— Эта шутка зашла слишком далеко, Диего. Нельзя, чтобы Рафаэль Монкада погиб из-за нас, да еще такой медленной и жуткой смертью, похороненный заживо.
— Вспомни, сколько зла он нам причинил! — воскликнула Исабель.
— Мы не такие, как он, и не должны платить ему тем же, — твердо сказала ее сестра.
— Не беспокойся, Хулиана, твой поклонник не умрет от удушья ни при каких обстоятельствах, — рассмеялся Диего.
— Это еще почему? — спросила разочарованная Исабель.
Диего толкнул ее локтем и объяснил, что перед уходом они оставят Жорди письмо к Эулалии де Кальис и накажут отвезти его не раньше чем спустя два дня. Вместе с ключами от дома сеньора получит инструкцию, как отыскать и открыть потайную комнату. Так что, если Рафаэль не сумеет взломать дверь самостоятельно, его освободит тетушка. Дом со всем содержимым теперь принадлежит Эулалии, и уж она постарается спасти своего драгоценного племянника прежде, чем он прикончит коньяк. Чтобы Жорди в точности выполнил распоряжение, ему придется пожертвовать несколько мараведи, и остается надеяться, что Эулалия де Кальис, получив послание, отблагодарит кучера более щедро.
Ночью беглецы отправились в путь в карете, которой правил сам Диего. Женщинам было горько покидать дом, в котором прошла вся их жизнь. Здесь оставались воспоминания о спокойных и счастливых временах; здесь пришлось бросить вещи, хранившие память о земном пути Томаса де Ромеу. Дочери не смогли даже похоронить своего отца как подобает; его тело сбросили в общую могилу вместе с другими расстрелянными. От него остался только портрет, на котором Томас был молодым, стройным, незнакомым. Женщины чувствовали, что в их жизни начинается новый период. Они были молчаливы и печальны. Нурия стала вполголоса читать розариум, и вскоре ее воспитанницы заснули, убаюканные нежным потоком молитв. Диего на облучке погонял лошадей и думал о Бернардо. Острая тоска по брату заставляла юношу вести с ним бесконечные воображаемые диалоги. Диего как никогда нуждался в молчаливом присутствии друга, его неколебимой надежности и готовности всегда прийти на помощь. Молодой человек не знал, спасет он дочерей де Ромеу или, наоборот, погубит их. Пускаться в путь через всю страну было отчаянным безрассудством, и теперь Диего терзали сомнения. Его пассажирки, судя по всему, думали о том же. Чувство, охватившее юношу, совсем не походило на волнение, которое приходит перед битвой, оно пронзало внутренности, точно кинжал, сжимало затылок мертвящим холодом, это был ужас перед миссией, которая, возможно, ему не по силам. Если хоть что-нибудь случится с этими женщинами, особенно с Хулианой… Диего не хотелось даже думать об этом. Он отчаянно призывал на помощь Бернардо и Белую Сову, но зов терялся в ночи, тонул в свисте ветра и конском топоте. Диего знал, что Рафаэль Монкада будет искать их в Мадриде и других крупных городах, выставит патрули на французской границе и обыщет каждый корабль в Барселоне и других средиземноморских портах, но никак не на другом конце Испании. Кто в здравом уме отправится из Барселоны в Ла-Корунью, чтобы сесть на корабль? Хулиана была права: не всякий капитан осмелился бы взять на борт государственных преступников, но попробовать все же стоило. Беглецам предстояло переправиться через океан, но и на суше их поджидало немало опасностей. Первым делом нужно было отъехать от города как можно дальше и в самое ближайшее время избавиться от кареты, на случай, если бы нашлись свидетели их бегства.
Когда перевалило за полночь и лошади стали уставать, Диего решил, что они отъехали от города достаточно далеко и теперь можно отдохнуть. При свете луны он свернул с дороги и направил карету к лесу, где распряг лошадей и отпустил их пастись. Ночь была ясной и холодной. Четверо путников выспались в карете, завернувшись в плащи, а через пару часов, задолго до рассвета, Диего разбудил женщин, и они позавтракали хлебом с колбасой. Нурия выдала всем дорожную одежду: облачение пилигримов, приготовленное для паломничества в Сантьяго-де-Компостелу в честь освобождения Томаса. Это были туники длиной ниже колен, шляпы с широкими полями и длинные посохи с кривыми рукоятями, на которых висели фляги из сухих тыкв. Плащи, чулки и перчатки из грубой шерсти были призваны защитить паломников от холода. Кроме того, Нурия прихватила с собой отличное утешительное средство: две бутылки крепкого ликера. Собираясь в паломничество, Нурия даже представить себе не могла, что патрон не оправдает ее ожиданий. Возможно, у апостола Сантьяго был какой-то план, до поры до времени неясный простым смертным, но все равно столь жестокая насмешка была недостойна святого. Сначала дуэнья горячо поддержала идею Диего, но, взглянув на карту, поняла, что значит пересечь всю Испании с востока на запад. Это была не простая прогулка, а целое путешествие. Им предстояло не менее двух месяцев идти пешком в непогоду, испытывать лишения и спать под открытым небом. К тому же стоял ноябрь, то и дело принимался идти дождь, и оставалось совсем немного до первых утренних заморозков. Никому из них прежде не приходилось совершать долгие переходы в крестьянских сандалиях. Нурии пришлось усомниться не только в расположении Сантьяго, но и в благоразумии Диего.
Позавтракав и переодевшись, путники решили идти пешком. Каждый завернул свои пожитки в узелок, остальное погрузили на двух лошадей. Исабель спрятала под накидкой отцовский пистолет. Диего захватил костюм Зорро, с которым ни за что не пожелал расстаться, и два обоюдоострых бискайских ножа, каждый длиной в пядь. Кнут он, по обыкновению, обернул вокруг пояса. Подаренную отцом шпагу пришлось оставить — ее невозможно было спрятать. Паломники оружия не носили. По дорогам шаталось немало негодяев самого отвратительного свойства, но пилигримы, направлявшиеся в Компостелу, не были для них желанной добычей. Никому не могло прийти в голову, что в одежде скромных паломников зашиты драгоценные камни ценой в небольшое состояние. Внешне путники ничем не отличались от множества богомольцев, спешивших поклониться святому, который, согласно легенде, чудесным образом избавил Испанию от мусульманского ига. Много веков сарацины побеждали во всех битвах благодаря направлявшей их деснице Магомета, пока один священник не обнаружил на галисийском поле мощи Сантьяго. Они чудесным образом перенеслись туда со Святой земли. Реликвия помогла разрозненным христианским королевствам объединиться и вселила в испанских воинов такую мощь, что они сумели изгнать мавров и восстановить по всей Испании христианскую веру. С тех пор в местечко под названием Сантьяго-де-Компостела потянулись паломники со всей Европы. Так легенда о Сантьяго выглядела в пересказе дуэньи. Нурия верила, что голова святого не поддается разложению и каждую Страстную пятницу плачет настоящими слезами. Остальные мощи похоронили в серебряной раке под алтарем собора, но спустя много лет настоятель собора спрятал реликвию от пиратов Френсиса Дрейка, с тех пор ее так и не нашли. По этой причине, а еще из-за войны и ослабления веры количество паломников, которое прежде достигало сотен тысяч, значительно уменьшилось. Французы шли с севера, пересекая Страну Басков, эту дорогу выбрали и наши герои. Так повелось, что монастыри, больницы и даже самые бедные крестьяне предоставляли богомольцам еду и кров. Этот обычай был на руку маленькому отряду Диего: он избавлял путников от необходимости нести с собой провизию. Хотя время года было не самым подходящим для паломничества — большинство богомольцев предпочитали отправляться в путешествие летом, — друзья не должны были вызвать подозрений, потому что изгнание французов вызвало всплеск религиозного чувства и многие испанцы поклялись совершить паломничество, когда кончится война.
Путники выступили на рассвете. В первый день они прошли более пяти лиг, пока Хулиана и Нурия не признались, что стерли ноги в кровь и умирают от голода. В четыре пополудни друзья постучались в жалкую лачугу посреди поля, в которой жила бедная женщина, потерявшая на войне мужа. Его убили не французы, а испанцы, заподозрив, что он прячет припасы. Женщина хорошо разглядела лица убийц, таких же крестьян, как она, которые пользовались лихими временами, чтобы поживиться чужим добром. Это были никакие не партизаны, а простые бандиты, они изнасиловали ее бедняжку дочь, дурочку от рождения, никогда никому не причинившую зла, и забрали всю скотину. Уцелела только коза, которая паслась на склоне холма. У одного разбойника от сифилиса провалился нос, у другого был шрам через все лицо, и не проходило ни дня, чтобы несчастная женщина не проклинала их и не призывала на их головы возмездие. У нее не было никого, кроме дочери, которую женщина привязывала к стулу, чтобы дурочка не поранилась. В убогом жилище из камней и глины, тесном, душном и без единого окна, жили мать, дочь и целая свора собак. Крестьянке самой было нечего есть, она устала принимать у себя нищих, но все же не посмела выставить паломников. Злые люди не пустили под свой кров Марию с Иосифом, и потому младенец Иисус родился в хлеву. Женщина верила, что тому, кто прогонит паломника, уготовано много веков мучений в чистилище. Путники отдыхали на земляном полу в окружении любопытных собак, пока крестьянка жарила картошку с салом и ходила на свой убогий огород за двумя луковицами.
— Это все, что у меня есть. Мы с дочкой уже много месяцев ничего другого не ели, но потом можно будет подоить козу, — сказала она.
— Да воздаст вам Господь, сеньора, — пробормотал Диего.
Лачугу освещали лишь дневной свет из дверного проема, завешенного конской шкурой, и горящие угли в очаге, на котором жарились картошка и сало. Пока паломники ели, хозяйка исподлобья рассматривала их. Она обратила внимание на мягкие белые руки, тонкие черты, величавую осанку, припомнила, что они привели двух лошадей, и без усилий пришла к однозначному выводу. Женщина не стала задавать вопросов: чем меньше знаешь, тем меньше бед; чтобы допытываться правды, время было неподходящее. Когда гости поужинали, хозяйка выдала им пару плохо выдубленных овечьих шкур и проводила в сарай, где держала дрова и солому. Там путники устроились на ночь. Нурия заметила, что в сарае куда уютнее, чем в хижине, пропитанной запахом псины и наполненной стонами сумасшедшей. Расстелив на полу шкуры, путешественники приготовились коротать долгую ночь. Они уже укладывались, когда в сарай заглянула хозяйка с горшочком жира, чтобы смазать стертые ступни. Она разглядывала странную компанию с любопытством и недоверием.
— Как же, паломники. Вы по всему благородные господа. Я не хочу знать, от кого вы бежите, но вот вам добрый совет. Вокруг полно бандитов. Доверять нельзя никому. Девушкам на дороге делать нечего. По крайней мере, пусть прячут лица, — сказала женщина, прежде чем уйти.
Диего не знал, как облегчить положение женщин, в особенности Хулианы. Томас де Ромеу доверил ему своих дочерей и просил сделать так, чтобы они ни в чем не нуждались. А теперь дамы, привыкшие к пуховым одеялам и шелковым простыням, ворочались на жесткой соломе и чесались от блошиных укусов. Хулиана держалась великолепно, за весь длинный тяжелый день она ни разу ни на что не пожаловалась и, не поморщившись, ела на ужин горький лук. Справедливости ради нужно добавить, что и Нурия вела себя вполне достойно, а Исабель наслаждалась захватывающим приключением. Диего все больше проникался нежностью к своим спутницам, таким отважным и стойким. Он бесконечно жалел измученных женщин, страстно желал исцелить их, спасти от холода, защитить от любой опасности. Однако ни Исабель, выносливая и резвая, словно жеребенок, ни Нурия, утешавшаяся глоточками ликера, не беспокоили его так сильно, как Хулиана. Грубые сандалии до крови стерли ее ноги, ступни девушки покрылись волдырями, несмотря на шерстяные чулки. А что же сама Хулиана? Я не знаю, о чем она думала, но, должно быть, в угасающем свете дня Диего показался ей красавцем. Юноша не брился уже два дня, и темная щетина придавала ему мужественный вид. Он больше не был тем нескладным мальчишкой, тощим и лопоухим, который переступил порог дома ее отца четыре года назад. Через несколько месяцев Диего должно было исполниться двадцать лет, и он стал настоящим мужчиной. К тому же юноша был чертовски хорош собой и предан своей возлюбленной, словно верный пес. Нужно было обладать каменным сердцем, чтобы не оценить такую преданность. Диего приложил к ступням девушки целебный компресс и постарался отвлечься от тяжких раздумий. Осмелев, он предложил Хулиане помассировать ей ноги.
— Не забывайся, Диего, — насмешливо предупредила Исабель, разрушая чудесную близость, которая возникла было между молодыми людьми.
Сестры заснули, а к Диего вернулись все его тревоги и сомнения. Единственным приятным обстоятельством во всей этой истории была возможность проводить время с Хулианой, в остальном его затея не сулила ничего, кроме опасностей и лишений. Рафаэль Монкада и другие поклонники девушки сошли со сцены, и у Диего наконец появился уникальный шанс: ему предстояло провести несколько месяцев почти наедине со своей любимой. Она была рядом, в двух шагах, измученная, грязная, несчастная и хрупкая. Юноша мог протянуть руку и коснуться ее раскрасневшейся во сне щеки, но не решался. Они будут спать рядом каждую ночь, словно целомудренные супруги, и проводить вместе целые дни. У Хулианы не осталось в этом мире защитников, кроме Диего, а значит, он мог рассчитывать на ее расположение. Диего ни за что на свете не воспользовался бы этим — он был настоящий кабальеро, — однако он чувствовал, что и Хулиана смотрит на него особенно. Холод заставил девушку с головой закутаться в овечью шкуру, но во сне она согрелась и высунула голову, стараясь поудобнее устроиться на соломенной подстилке. Голубоватый лунный свет, пробивавшийся сквозь дыры в потолке, освещал тонкое лицо спящей. О, если бы это паломничество никогда не кончилось. Диего был так близко к своей любимой, что мог услышать ее дыхание и ощутить запах черных кудрей. Добрая крестьянка была права: такую красоту лучше спрятать от недобрых глаз. В одиночку он вряд ли сумел бы защитить Хулиану от разбойников — ведь у него теперь не было даже шпаги. Чтобы прогнать мрачные мысли, Диего принялся воображать, как отважный Зорро спасает красавицу от тысячи разных опасностей.
— Если и теперь она в меня не влюбится, я безнадежный олух, — заключил он.
С первым криком петуха Нурия разбудила Хулиану и Исабель и протянула им кружку парного козьего молока. В отличие от девушек им с Диего так и не удалось выспаться в эту ночь. Нурия молилась часы напролет, охваченная страхом перед будущим, а Диего почти не сомкнул глаз, взволнованный близостью Хулианы, и, готовый защищать ее, сжимал рукоять кинжала, пока тусклый зимний рассвет не сменил бесконечную ночь. Путешественники решили немедленно выступить, но Хулиана и Нурия с трудом держались на ногах и едва смогли сделать несколько шагов. Исабель же чувствовала себя великолепно, занятия фехтованием не прошли даром. Диего решил, что ходьба поможет женщинам разогреть мышцы и преодолеть усталость, но боль только усилилась, и в конце концов Нурии с Хулианой пришлось сесть на лошадей, а Исабель и Диего понесли вещи. Лишь через неделю путники стали проходить по шесть лиг в день, как было решено сначала. А в тот день, перед уходом, они поблагодарили крестьянку за ночлег и дали ей несколько мараведи, которые женщина долго и недоверчиво рассматривала, будто никогда раньше не видела денег.
Их путь то пролегал по широкой дороге, то сворачивал на узенькую тропинку, едва видную в траве. С четырьмя мнимыми пилигримами произошла удивительная перемена. Тишина и покой научили их вслушиваться в окружающий мир, заставили по-новому смотреть на деревья и горы, читать сердцем следы тысяч путешественников, которые шли этой дорогой на протяжении девяти веков. Монахи научили их определять стороны света по звездам, как делали путники в Средние века, и находить на камнях и верстовых столбах изображение улитки — знак Сантьяго, оставленный другими паломниками. Кое-где они находили целые послания, вырезанные на древесных стволах или написанные на кусках пергамента, мольбы о сокровенном и пожелания удачи. Долгий путь к могиле апостола стал для них путешествием в глубины собственной души. Друзья шли молча, серьезные, усталые, но счастливые. Первоначальный страх прошел, и теперь они почти не вспоминали, что скрываются. По ночам они слушали волчий вой, а днем оглядывались по сторонам, ожидая появления бандитов, но продолжали путь, живые и невредимые, словно хранимые высшими силами. Нурия начала примиряться с Сантьяго, которого прокляла после смерти Томаса де Ромеу. Путешественники проходили дремучие леса, бескрайние равнины и одинокие холмы, пейзаж постоянно менялся, оставаясь неизменно красивым. Никто не отказывал пилигримам в гостеприимстве. Им приходилось ночевать в крестьянских хижинах, монастырях и аббатствах. Незнакомые люди всегда были готовы поделиться с паломниками хлебом и супом. Однажды друзья заночевали в церкви и, проснувшись под григорианские гимны, увидели, что все вокруг затянуто густым голубым туманом, словно пришедшим из другого мира. В другой раз они отдыхали среди развалин часовни, в которых гнездились тысячи белых голубок, которых Нурия назвала посланницами Святого Духа. Следуя совету доброй крестьянки, девушки прятали лица, приближаясь к человеческому жилью. В деревеньках и ночлежках Исабель и Хулиана прятались за спинами Нурии и Диего, которых все принимали за мать и сына. Девушки выдавали себя за мальчиков и говорили, что их лица обезображены оспой, чтобы отпугнуть многочисленных разбойников и дезертиров, наводнивших окрестные дороги с самого начала войны.
Диего мысленно прикидывал расстояние и время, оставшиеся до Ла-Коруньи, и пытался соотнести свои расчеты с успехом у Хулианы, не слишком впечатляющим, но все же заметным: по крайней мере, в его компании девушка чувствовала себя уверенно и смотрела на него не так равнодушно, как прежде, даже с тенью кокетства; она опиралась на руку Диего, позволяла ему лечить свои израненные ступни и стелить себе постель, даже кормить себя супом с ложки, когда слишком сильно уставала. По ночам Диего дожидался, пока все уснут, и старался придвинуться к девушке так близко, как только можно. Юноша видел любимую во сне и просыпался, держа ее в объятиях. Хулиана не подавала вида, что замечает их сближение, и днем вела себя так, будто ничего не происходит, однако в ночной мгле она сама старалась приблизиться к молодому человеку — то ли от холода, то ли от страха, то ли по тем же причинам, по которым он искал близости с ней. Диего с нетерпением ждал наступления ночи и отчаянно боялся упустить хоть одно мгновение целомудренной близости с возлюбленной. Исабель все замечала и отпускала колкие шутки. Откуда она знала об этом, оставалось тайной, ведь девочка засыпала первой и просыпалась позже всех. В тот день путники прошагали без остановки несколько часов и едва не падали от усталости, к тому же одна из лошадей повредила ногу и теперь хромала. Солнце село, а до монастыря, в котором друзья собирались переночевать, было еще далеко. Приметив дымок над крышей хижины, они решили постучаться. Дом казался вполне зажиточным, по крайней мере в сравнении с остальными, и Диего подумал, что их ждет радушный прием. Прежде чем постучать, он велел девушкам прикрыть лица, несмотря на вечернюю мглу. Те натянули на себя бурые от пыли маски с прорезями для глаз, которые делали их похожими на прокаженных. На стук вышел здоровенный малый, напоминавший орангутанга. Лица хозяина не было видно, однако, судя по его жестам и неприветливому тону, он вовсе не был рад гостям. Прямо с порога он заявил, что никого не пустит, потому что не обязан принимать паломников, это дело попов и монашек, на то у них и деньги есть. Да вон сами они путешествуют на лошадях, а стало быть, люди не бедные и вполне могут заплатить за ночлег. Диего начал торговаться, и в конце концов крестьянин согласился предоставить им ужин и ночлег, если ему заплатят вперед. Он проводил путников в стойло, занятое коровой и двумя першеронами. Предоставив гостям располагаться на куче соломы, хозяин удалился, чтобы принести поесть. Через полчаса, когда друзья уже распрощались с надеждой на ужин, он вернулся в сопровождении товарища. В стойле было темно, как в склепе, но хозяева захватили фонарь. Они принесли несколько мисок с крепким деревенским супом, краюху хлеба и полдюжины яиц. В свете фонаря Диего и женщины смогли разглядеть, что щеку одного крестьянина от подбородка до глаза пересекал шрам, а у другого не было носа. Оба были низкорослые, коренастые, с толстыми, будто поленья, ручищами и выглядели настолько устрашающе, что Диего невольно нащупал свои ножи, а Исабель потянулась к пистолету. Пока гости хлебали суп и делили хлеб, зловещие типы не двигались с места, с любопытством разглядывая Хулиану и Исабель.
— Что это с ними? — поинтересовался один, указывая на девушек.
— Желтая лихорадка, — ответила Нурия, которая слышала об этом недуге от Диего, но не знала, как он протекает.
— Это тропическая болезнь, от которой кожа слезает слоями, а еще гниют язык и глаза. Они должны были умереть, но выжили благодаря апостолу. Потому мы и отправились к святыне, поблагодарить его, — сообщил Диего, выдумывая на ходу.
— Это заразно? — встревожился хозяин.
— Издалека не заразно, только от прикосновения. Не нужно их трогать, — пояснил Диего.
Молодчики не слишком поверили в страшную болезнь, ведь у девушек были здоровые руки и стройные молодые тела, которые не могли скрыть даже рубища паломниц. К тому же бандиты заподозрили, что у их постояльцев больше денег, чем обычно бывает у пилигримов, да и лошади их были хороши. Одна из них прихрамывала, но все равно это были прекрасные породистые животные, которых можно было выгодно продать. Наконец хозяева ушли, прихватив фонарь, и путники остались в полной темноте.
— Нужно убираться отсюда, эти просто чудовища какие-то, — прошептала Исабель.
— Мы не можем идти ночью, к тому же вам нужно отдохнуть, я посторожу, — ответил Диего, тоже понизив голос.
— Я посплю пару часов и сменю тебя, — предложила Исабель.
У них еще оставались сырые яйца, Нурия отобрала четыре, сделала в скорлупе дырочки, чтобы их можно было выпить, а два отложила.
— Жаль, что я боюсь коров, а то мы могли бы раздобыть немного молока, — заметила дуэнья. Потом она попросила Диего выйти на несколько минут, чтобы девушки могли помыться с помощью мокрой тряпки.
Наконец женщины устроились на соломенной постели, завернулись в плащи и заснули. Прошло три или четыре часа, а Диего все сидел у них в изголовье, держа наготове кинжалы, умирал от усталости и изо всех сил боролся со сном. Вздрогнув от внезапного собачьего лая, юноша понял, что все-таки заснул. Надолго ли? Диего понятия не имел, но в сложившихся обстоятельствах даже короткий сон был непозволительной роскошью. Чтобы развеяться, молодой человек вышел на улицу и вдохнул ледяной ночной воздух. Над крышей дома все еще вился дым очага, в толстой каменной стене светилось единственное окошко, и Диего решил, что проспал не так долго. Он решил отойти подальше, чтобы справить нужду.
Возвращаясь через несколько минут, юноша разглядел во тьме силуэты обоих крестьян, на цыпочках пробиравшихся к стойлу. В руках у них было что-то тяжелое, то ли ружья, то ли дубинки. Против такого грозного оружия короткие ножи Диего были совершенно бесполезны. Разматывая кнут, он ощутил под ложечкой знакомый холодок, предвестие схватки. Юноша знал, что у Исабель есть заряженный пистолет, но девочка крепко спала, и, кроме того, раньше ей никогда не приходилось стрелять. Диего мог воспользоваться преимуществом внезапного нападения, однако вокруг было слишком темно. Молясь, чтобы собаки его не почуяли, молодой человек стал бесшумно пробираться к стойлу вслед за разбойниками. Несколько мгновений стояла абсолютная тишина: злодеи хотели убедиться, что их жертвы спят достаточно крепко. Успокоившись, они зажгли свечу и принялись рассматривать лежащих на соломе людей. Бандиты не хватились одного гостя, приняв свернутый плащ Диего за укутанную человеческую фигуру. Тут заржала лошадь, и Исабель, потревоженная этим звуком, встрепенулась и села. Ей понадобилось всего несколько мгновений, чтобы понять, где она находится, увидеть разбойников, догадаться, что происходит, и потянуться к пистолету, который она держала наготове у изголовья. Однако, не успев поднять оружие, девушка отлетела назад от грубого тычка. Шум разбудил Хулиану и Нурию.
— Что вам нужно? — вскрикнула Хулиана.
— Вас, птенчики, и ваши деньги! — отозвался один из бандитов, приближаясь к ней с дубинкой наперевес.
И тут в неверном свете свечи разбойники увидели лица своих жертв. С криком ужаса они кинулись назад и столкнулись с Диего, сжимавшим в руке рукоять кнута. Прежде чем нападавшие успели оправиться от испуга, кнут взметнулся в воздух и с сухим щелчком впился в ноги одному из бандитов, вырвав у него крик боли. Второй разбойник бросился на Диего, но кнут, свившись в петлю, ударил его по животу, и бандит согнулся пополам. Однако его товарищ уже оправился от удара и, накинувшись на противника с невероятной для своего веса легкостью, сбил юношу с ног и навалился сверху, точно мешок с камнями. В рукопашной схватке от кнута было мало толку, а негодяй уже выкручивал запястье Диего, заставляя его бросить нож. Одной лапищей он тянулся к горлу юноши, а другой старался выбить у него оружие. Разбойник был невероятно силен. Диего чувствовал тяжелый дух нападавшего, ощущал мерзкий запах у него изо рта и, отчаянно сопротивляясь, пытался понять, как этой бестии удалось то, что не сумел сделать прославленный борец Хулио Сесар во время испытания в Обществе справедливости. Краем глаза он видел, что второй разбойник пришел в себя и схватил дубинку. В стойле стало светлее: это солома загорелась от упавшей свечи. Внезапно прогремел выстрел, и стоявший на ногах бандит со звериным рыком повалился наземь. Воспользовавшись кратким замешательством, Диего сумел отшвырнуть своего противника яростным ударом в солнечное сплетение.
Отдачей от выстрела Исабель отбросило назад. Она стреляла почти вслепую, держа пистолет обеими руками, и по чистой случайности попала разбойнику в колено. Исабель не могла в это поверить. Мысль о том, что она смогла сделать такое, слегка надавив пальцем на спусковой крючок, не укладывалась у девушки в голове. Резкий окрик Диего, усмирившего второго разбойника с помощью кнута, вывел ее из оцепенения.
— Быстрее! Стойло горит! Надо вывести животных!
Женщины бросились спасать корову и лошадей, а Диего вытащил на улицу поверженных разбойников, колено одного из которых превратилось в кровавое месиво.
Стойло пылало, как огромный костер, разгоняя ночную тьму. Разглядев при ярком свете лица Исабель и Хулианы, так сильно напугавшие бандитов, Диего сам не сдержал крик ужаса. Их кожа, желтая и бугристая, как у крокодила, местами сверкала и лоснилась, местами висела сухими ошметками, черты девушек исказились, глазницы заплыли, губ не было, девушки превратились в монстров.
— Что это? — вскричал Диего.
— Желтая лихорадка! — рассмеялась Исабель.
Это была идея Нурии. Дуэнья заподозрила, что негостеприимные хозяева нападут на них ночью. Это были те самые негодяи, что убили мужа крестьянки. Нурия вспомнила рецепт маски из желтка для очищения кожи, которому испанских красавиц научили мусульманки, и раскрасила девушек с помощью двух яиц, оставшихся от ужина. Высохший желток превратил их лица в жуткие маски.
— Это смывается водой и очень полезно для кожи, — похвасталась Нурия.
Путники перевязали разбойнику со шрамом рану, чтобы он по крайней мере не истек кровью, хотя у бедолаги все равно почти не оставалось надежды сохранить раздробленную пулей ногу. Второго злодея крепко привязали к стулу, но не стали затыкать ему рот, чтобы пленный мог позвать на помощь. Дом находился недалеко от дороги, и случайный прохожий услышал бы крики.
— Око за око, зуб за зуб, за все приходится платить на земле и в аду, — сказала Нурия на прощание.
Путешественники захватили висевший на потолочной балке окорок и забрали с собой першеронов, тяжелых и медлительных. Эти лошади были не слишком быстроноги, но ехать верхом все же лучше, чем идти пешком; кроме того, друзья не хотели, чтобы бандиты их догнали.
Встреча с разбойниками стала для путников хорошим уроком. Отныне они останавливались на ночлег лишь в местах, испокон веку известных пилигримам. После долгих недель скитаний по северным дорогам все четверо похудели и закалились телом и душой. Их кожа загорела на солнце и огрубела от сухого воздуха и холодных ветров. Лицо Нурии покрылось сеткой морщин, на нем явственно проступили прожитые годы. Эта женщина, прежде горделивая и моложавая, теперь прихрамывала и сутулилась, но это совсем не портило ее, наоборот, делало ее симпатичнее. В Нурии не осталось ничего от надменной дамы, но взамен она приобрела повадки лукавой и слегка эксцентричной старушки, не свойственные ей раньше. Хулиана окончательно утратила прежнее высокомерие и казалась совсем юной девочкой с огромными глазами и румяными щечками. Она мазалась ланолином, чтобы защитить кожу от солнца, но ничего не могла поделать с непогодой. Исабель, сильная и стройная, меньше всех страдала от тягот путешествия. Ее черты стали тоньше, а походка тверже и резвее, и это делало ее похожей на мальчика. Никогда еще Исабель не чувствовала себя такой свободной и счастливой. «Проклятие! Отчего я не родилась мужчиной?» — воскликнула она как-то раз. Нурия дала девчонке подзатыльник и предупредила, что такое богохульство приведет ее прямиком в когти сатаны, но тут же рассмеялась и заявила, что, родись Исабель мужчиной, она непременно стала бы великим воином, таким как Наполеон. Путешественники привыкли к связанным с дорогой неудобствам. Диего естественным образом стал их вожаком, он принимал решения и первым встречал удары. Оберегая стыдливость женщин, молодой человек все же старался не упускать их из вида больше чем на несколько минут. Путники мылись в реках и брали из них воду для питья, которой наполняли тыквы — символ пилигримов. С каждой пройденной лигой все больше забывались удобства прежней жизни, и кусок хлеба казался паломникам небесным лакомством, а глоток вина — благословением Божьим. В одном монастыре им подали полные чашки густого горячего шоколада, и друзья медленно выпили его, сидя на лавках под открытым небом. Потом они еще долго вспоминали, как пили горячий ароматный напиток прямо под звездами. Путники старались растянуть полученную у добрых людей еду на целый день: хлеб, твердый сыр, лук, куски колбасы. Диего припас немного денег на карманные расходы, но старался не тратить их, ведь паломники живут людской милостью; если все же приходилось платить, Диего отчаянно торговался, и хотя он редко добивался своего, но, по крайней мере, не вызывал подозрений.
Путешественники почти пересекли Страну Басков, когда без всякого предупреждения началась зима. Друзья мокли под проливными дождями и кутались в плащи от ледяного ветра. Измученные непогодой лошади плелись шагом. Ночи стали длиннее, туманы гуще, расстояния протяженнее, слой инея на траве толще, а путь труднее, но вокруг было невообразимо красиво. Зелень, зелень и снова зелень, покрытые зеленым бархатом холмы, бесконечные леса, сверкающие всеми оттенками зеленого, реки и ручьи с кристально-чистой изумрудной водой. Приходилось то увязать по колено в слякоти, то плутать по узенькой лесной тропке, то плестись по разбитым колеям, оставшимся от старой римской дороги. Нурия уговорила Диего потратить немного денег на ликер, чтобы было чем согреваться холодными ночами и утешаться в тяжелый день. Иногда паломникам приходилось проводить несколько дней в каком-нибудь пансионе, чтобы переждать затяжной дождь и набраться сил, и тогда они коротали время, слушая рассказы других пилигримов и священников, которые повидали немало грешников, направлявшихся к Сантьяго.
Как-то раз, в середине декабря, когда путники оказались слишком далеко от человеческого жилья, они заметили среди деревьев сияние, похожее на отблески костра. Друзья решили приблизиться к огню, соблюдая осторожность, ведь это могли оказаться дезертиры, а они были опаснее любого разбойника. Этот народ, грязный, вооруженный до зубов и готовый на все, имел обыкновение сбиваться в своры. В лучшем случае безработные ветераны войны за деньги нанимались затевать драки, мстить чужим обидчикам и устраивать другие сомнительные дела, которые немногим отличались от обычного разбоя. Они не знали другой жизни и презирали труд. В то время в Испании трудились только крестьяне, своим потом питавшие огромную армию бездельников от короля до последнего полицейского шпика, судейского чиновника, попа, карточного шулера, пажа, проститутки или побирушки.
Диего оставил женщин в зарослях, под защитой пистолета, из которого Исабель наконец научилась стрелять, а сам отправился на разведку. Оказалось, что в лесу и вправду горят костры. То были не бандиты и не дезертиры: слух юноши уловил негромкие звуки гитары. Сердце Диего радостно забилось, он узнал страстную и горькую мелодию, под которую Амалия так часто танцевала, взмахивая пышными юбками и щелкая кастаньетами, а другие цыгане били в бубны и хлопали в такт. В мелодии не было ничего особенного, все цыгане пели похожие песни. Пустив коня шагом, Диего подъехал поближе и разглядел на опушке цыганские шатры. «Благодарю тебя, Господи!» — прошептал молодой человек, с трудом сдержав радостный возглас: он узнал своих друзей. То, вне всякого сомнения, была семья Пелайо и Амалии. Несколько цыган отправились посмотреть, кто вторгся в их лагерь, и в тусклом вечернем свете разглядели оборванного бородатого монаха, ехавшего им навстречу на мощной крестьянской лошади. Цыгане не узнали гостя, пока тот не спешился и не бросился им навстречу с приветственными криками: меньше всего на свете они ожидали увидеть Диего де ла Вегу в одежде паломника.
— Какого дьявола с тобой приключилось, приятель? — воскликнул Пелайо, изо всех сил хлопнув юношу по плечу, и Диего почувствовал, что по лицу бегут то ли слезы, то ли струи дождя.
Вместе с цыганом они вернулись за Нурией и девушками. Усевшись у огня, путники вкратце рассказали обо всем, что с ними приключилось, от казни Томаса де Ромеу до случая с Рафаэлем Монкадой, опуская мелкие подробности, не относившиеся к делу.
— Как видите, мы не паломники, а беглецы. Нам нужно попасть в Ла-Корунью, чтобы отплыть в Америку, но мы не прошли и половины пути, а зима кусает нас за пятки. Можно нам идти с вами? — попросил Диего.
Рома никогда не брали с собой гадже. Обычай велел им не доверять чужакам, особенно тем, кто выказывал добрые намерения, ибо за ними часто таился злой умысел, точно гадюка в рукаве, однако Диего цыгане хорошо знали и успели проникнуться к нему уважением. Нужно было посовещаться. Цыгане оставили пришельцев сушить одежду у огня, а сами собрались в одном из обветшавших шатров, сшитых из кусков пестрой ткани, который, несмотря на жалкий вид, надежно защищал от непогоды. Собрание табора, именуемое крисом, продолжалось почти всю ночь. Председательствовал Родольфо, цыганский барон, человек в годах, патриарх, советник и судья, хорошо знавший законы цыганского племени. Эти неписаные законы передавались из поколения в поколение и хранились в памяти баронов, которые толковали их в зависимости от обстоятельств. Обычно решение принимали мужчины, но в последние трудные годы женщины получили право голоса, и Амалия смогла напомнить всем, что это Диего спас их от виселицы в Барселоне и дал денег, чтобы табор мог скрыться и выжить. Однако не все цыгане согласились принять чужаков, нашлись и те, кто полагал запрет на общение с гадже выше благодарности. Иметь с чужаками дела, не связанные с торговлей, означало разбудить злую судьбу — мариме — и навлечь на табор всевозможные напасти. Наконец решение было принято, и Родольфо вынес окончательный вердикт. Цыгане видели слишком много предательств и злодейств, чтобы оттолкнуть протянутую руку, и пусть никто не скажет, что рома — неблагодарный народ. Пелайо пошел поговорить с Диего. Путники спали у погасшего костра и во сне жались друг к другу от холода. Они походили на забавный выводок щенят.
— Собрание постановило, что вы можете дойти до моря вместе с нами, если будете жить как цыгане и не станете нарушать наши законы, — сообщил Пелайо.
Цыгане были бедны как никогда. Солдаты сожгли их кибитки, прежние шатры пришлось заменить на другие, похуже, но оставались лошади, кузнечные инструменты, утварь и две телеги. Табор нуждался, но никто не умер, не пропал ни один ребенок. Совсем плох был только Родольфо, гигант, который прежде мог поднять лошадь, а теперь погибал от туберкулеза. Амалия ничуть не изменилась, зато Петрина превратилась в очаровательного подростка и не могла бы поместиться в кувшине для оливкового масла, даже сложившись вдвое. Она была помолвлена с дальним родственником из другого табора, которого никогда не видела. Свадьбу должны были сыграть летом, после того как семья жениха заплатит дарро, выкуп, возмещающий клану потерю Петрины.
Хулиана, Исабель и Нурия разместились в женском шатре. Первое время дуэнья панически боялась цыган, ей казалось, что они собираются похитить сестер де Ромеу и продать их в мавританский гарем на севере Африки. Должно было пройти несколько недель, прежде чем Нурия перестала все время приглядывать за девушками, и еще больше времени, прежде чем она решилась перекинуться парой слов с Амалией, учившей пришелиц цыганским обычаям, чтобы они не совершили роковой оплошности по незнанию. Цыганка велела Нурии и девушкам переодеться в широкие юбки, расшитые блузы и шали с бахромой, все старое и грязное, зато яркое и намного удобнее, чем наряды паломниц. Цыгане считали женщину нечистой от пояса до пят, и показать кому-нибудь ступни считалось неслыханным оскорблением; чтобы помыться, нужно было спускаться вниз по реке, как можно дальше от мужских глаз, особенно во время месячных недомоганий. Женщины считались низшими существами и должны были во всем подчиняться мужчинам. Пламенное возмущение Исабель не возымело никакого действия: следовало прятаться за спины мужчин, никогда не обгонять их и не осквернять своим прикосновением. Амалия объяснила гостьям, что вокруг полно духов, которых нужно умиротворять подношениями. Смерть считалась противоестественным, возмутительным явлением, но приходилось опасаться мести покойников. Болезнь Родольфо не на шутку встревожила клан, а тут еще совы стали кричать по ночам, предвещая смерть. Пришлось сообщить родственникам силача из других таборов, чтобы они успели должным образом попрощаться с обреченным, прежде чем он отойдет в мир духов. В противном случае Родольфо мог после смерти превратиться в муло, злого духа. На всякий случай цыгане начали готовиться к погребальному обряду, хотя сам Родольфо смеялся над их стараниями и говорил, что проживет еще несколько лет. Амалия научила женщин читать судьбу по линиям на ладони, чаинкам и стеклянным шарам, но ни одна из трех гадже не обнаружила способностей истинной драбарди. Зато они научились распознавать целебные травы и готовить цыганскую еду. Нурия добавила к традиционным блюдам вроде овощного рагу, кролика, оленины и жареного кабана элементы каталонской кухни, и результат превзошел все ожидания. Цыганские законы не допускали жестокости по отношению к животным, их можно было убивать лишь по необходимости. В таборе было несколько собак, но ни одной кошки, их тоже считали нечистыми.
Диего мог любоваться Хулианой только издалека, приближаться к женщине без серьезной надобности считалось дурным тоном. Лишенный близости со своей красавицей, он посвящал все свободное время тому, чтобы научиться ездить верхом, как настоящий цыган. Диего с младенческих лет привык скакать галопом по вольным просторам Верхней Калифорнии и считал себя прекрасным всадником, пока не увидел мастерства Пелайо и других мужчин из табора. По сравнению с ними он был жалким новичком. Никто не знал о лошадях больше этого народа. Цыгане не только выращивали коней, объезжали их и лечили — они понимали язык животных, совсем как Бернардо. Ни один цыган не носил хлыста, бить лошадей считалось у них постыдной трусостью. За неделю Диего научился спешиваться на скаку, делать в воздухе сальто и приземляться в седло; он мог перескакивать с одной лошади на другую, скакать галопом, стоя на спинах двух лошадей. Юноша старался проделывать эти трюки на глазах у женщин, чтобы хоть немного скрасить вынужденную разлуку с Хулианой. Пелайо поделился с ним своей одеждой, и теперь Диего носил панталоны до колен, рубаху с широкими рукавами, кожаный жилет, платок на голове — который, к превеликому сожалению, еще сильнее оттопыривал его уши — и мушкет на плече. С блестящими кудрями, смуглой кожей и бархатными глазами юноша был так хорош, что Хулиана невольно начала любоваться им.
Обыкновенно табор на несколько дней останавливался неподалеку от какой-нибудь деревушки, где мужчины зарабатывали кузнечным ремеслом, а женщины гадали и продавали целебные травы и отвары. Как только поток покупателей слабел, цыгане отправлялись в другую деревню. По вечерам они ужинали у костров, а потом рассказывали разные истории, пели и танцевали. В свободное время Пелайо ковал обещанную Диего шпагу, удивительное оружие, не сравнимое ни с одним толедским клинком, из сплава, секрет которого существовал тысячу пятьсот лет и происходил из Индии.
— В древности клинки героев закаляли в телах рабов и узников, едва вынув из горна, — заметил Пелайо.
— Меня вполне устроит, если мою шпагу закалят в реке, — отозвался Диего. — Это будет самый дорогой подарок в моей жизни. Я дам ей имя Хустина, потому что она будет служить справедливости.
Диего и его друзья путешествовали с цыганами до самого февраля. Пару раз случались стычки с жандармами, не упускавшими возможности насладиться властью и навредить цыганам, однако им и в голову не приходило, что в таборе могут быть чужаки. Никто не искал беглецов так далеко от Барселоны, а значит, решение Диего направиться к океану было не таким уж сумасбродным, как могло показаться сначала. Путники переждали самые суровые зимние холода и укрылись от опасности в цыганском таборе, который принял их так тепло, как никогда еще не принимал ни одного гадже. Диего мог быть спокоен: цыгане не имели обыкновения увиваться за чужими женщинами. Красота Хулианы оставила их равнодушными, куда больший интерес вызывала Исабель с ее уроками фехтования и стремлением научиться ездить верхом по-мужски. За несколько недель друзья пересекли Страну Басков, Кантабрию и Галисию и вступили на землю Ла-Коруньи. Внезапно Нурия попросила позволения посетить Сантьяго-де-Компостелу, чтобы посмотреть собор и поклониться могиле Сантьяго. Она окончательно примирилась с апостолом, когда разгадала его причудливый замысел. Вместе с Нурией к святому отправился весь табор.
Город с узкими улочками и переулками, старинными домами, кустарными мастерскими, осталиями, особняками, тавернами, площадями и церквями концентрическими кругами расходился от саркофага апостола, одной из главных христианских святынь. Был ясный, безоблачный, морозный денек. Собор предстал перед путниками в тысячелетнем блеске, царственный и гордый, с высокими сводами и устремленными в небо шпилями.
Цыгане обходили городские улицы, громко предлагая купить безделушки, узнать судьбу по руке, попробовать чудесные снадобья, которые исцеляют больных и воскрешают мертвых. Диего и его спутницы вместе с другими паломниками, прибывшими в Компостелу, преклонили колени в базилике и возложили ладони на каменный постамент. Их паломничество подошло к концу, долгая дорога осталась позади. Путники поблагодарили апостола за то, что смогли пройти ее невредимыми, и попросили не оставлять их и впредь, в океане. Повторив про себя слова благодарности, Диего огляделся по сторонам и обратил внимание на коленопреклоненного человека в нескольких шагах от них, молившегося с невиданным пылом. Профиль богомольца был едва различим в тусклом свете из покрытых витражами окон, и все же Диего сразу узнал этого человека, хоть и не видел его целых пять лет. Перед ним был Галилео Темпеста. Дождавшись, пока моряк перестанет бить поклоны, юноша приблизился к нему. Темпеста обернулся, недоумевая, зачем он понадобился цыгану с густыми усами и бакенбардами.
— Это я, сеньор Темпеста, Диего де ла Вега…
— Чтоб меня, Диего! — воскликнул кок и заключил юношу в свои железные объятия.
Поделиться книгой: