— Не исключено, что выкуп за нас никто не пришлет. Калифорния слишком далеко, мало ли что может случиться по дороге. С вашего позволения, я бы отправился в Новый Орлеан поиграть в карты. Я поставлю медальон и отдам вам выигрыш вместо выкупа.

— А если проиграете?

— Тогда придется дождаться денег от моего отца, но я никогда не проигрываю в карты.

— Вы на редкость забавный молодой человек, и знаете, у нас много общего, — усмехнулся пират.

В тот же вечер Диего вернули Хустину, великолепную шпагу работы Пелайо, и баул с вещами, уцелевший благодаря жадности пирата, который не смог его открыть и прихватил с собой в надежде, что в нем найдется что-нибудь ценное. Заложники ужинали в компании ослепительно элегантного Лафита, который вышел к столу одетый в черное, чисто выбритый и с изящно завитыми волосами. По сравнению с его костюмом облик Зорро заметно поблек, Диего твердо решил перенять у корсара кое-какие идеи, например кушак и рубаху с широкими рукавами. Ужин состоял из бесчисленного количества блюд, африканских, Карибских и завезенных канадскими эмигрантами: гумбо из раковых шеек, красной фасоли с рисом, жареных креветок, индейки с изюмом и грецкими орехами, рыбы со специями и чудесного вина с французских галеонов, которое хозяин едва пригубил.

Над столом вращался шелковый вентилятор, который приводил в движение негритенок, дергая за веревочку, на балконе музыканты исполняли волнующее попурри из карибских ритмов и напевов рабов. У дверей застыла безмолвная, как тень, мадам Одиллия, одним взглядом отдававшая распоряжения служанкам.

Хулиана впервые сумела рассмотреть Жана Лафита. Когда корсар наклонился поцеловать ей руку, девушка поняла, что путь, который занял много месяцев, закончен: она достигла цели. Хулиана не пожелала выйти ни за одного из своих поклонников, довела до безумия Рафаэля Монкаду, на протяжении пяти лет не отвечала на ухаживания Диего. Она всю жизнь ждала того, что в любовных романах называют стрелой Купидона. А как еще описать внезапно вспыхнувшую страсть? Стрела в сердце, острая боль, открытая рана. (Да простят меня уважаемые читатели за столь презренные штампы, но за трюизмами скрывается истина.) Темный взгляд Лафита растворился в зеленом озере ее глаз, ее рука легла в его руку. Хулиана пошатнулась; она часто теряла равновесие от сильного волнения. Исабель и Нурия подумали, что вид пирата привел девушку в ужас, но Диего сразу понял, что случилось непоправимое. Ни Рафаэль Монкада, ни любой другой из воздыхателей Хулианы не мог сравниться с Лафитом. Мадам Одиллия тоже заметила, как близость пирата подействовала на девушку, и, совсем как Диего, смогла оценить опасность.

Лафит уселся во главе стола и завел учтивую беседу. Хулиана глядела на него как зачарованная, но пират уделял ей столь мало внимания, что Исабель усомнилась, все ли с ним в порядке. Возможно, отважный корсар утратил в одном из боев свою мужскую доблесть, как это часто случается: бывает довольно пули или меткого удара, чтобы самые важные части мужчины превратились в сухую смокву. Исабель не находила другого объяснения равнодушию, с которым пират смотрел на ее сестру.

— Мы благодарны вам за гостеприимство, сеньор Лафит, хоть и попали к вам в гости не по своей воле, однако должен заметить, что это место не подходит для сеньорит де Ромеу, — начал Диего, решив увезти Хулиану любой ценой.

— А что вы предлагаете, сеньор де ла Вега?

— Я слышал, в Новом Орлеане есть монастырь урсулинок. Сеньориты могут пожить там, пока мой отец…

— Лучше в могилу, чем к этим монашкам! Я никуда не поеду! — перебила Хулиана с неожиданной пылкостью.

Взгляды всех присутствующих обратились к ней. Девушка раскраснелась, ее лоб горел, ей было нестерпимо жарко в тяжелом парчовом платье. Выражение ее лица не оставляло никаких сомнений: она растерзает любого, кто попытается разлучить ее с ее пиратом. Диего открыл было рот, но не нашел что сказать. Эскапада Хулианы не оставила Жана Лафита равнодушным. Он старался не увлекаться девушкой, повторяя самому себе слова, которые часто говорил своему брату Пьеру: дело важнее удовольствий; однако Хулиана, судя по всему, чувствовала то же, что и он. Охватившее пирата чувство немало смущало его, ведь он привык считать себя здравомыслящим и холодным человеком. Он не был подвержен страстям и привык к обществу красивых женщин. Лафит предпочитал грациозных мулаток и квартеронок, готовых исполнить любой мужской каприз. Белые женщины казались ему слишком высокомерными и привередливыми, они часто падали в обморок, не умели танцевать и редко бывали пылкими в постели, потому что боялись испортить прическу. Однако эта юная испанка с кошачьими глазами была совсем другой. Не уступая по красоте самым пленительным креолкам Нового Орлеана, она тронула сердце пирата своей волнующей невинностью. Лафит удержал вздох сожаления и твердо решил не поддаваться бесплодным мечтам.

Остаток ужина гости просидели как на иголках. Разговор не клеился. Диего не спускал глаз с Хулианы, она не отрываясь смотрела на Лафита, а остальные внимательно изучали содержимое своих тарелок. В доме было невыносимо жарко, и после ужина корсар предложил выйти на террасу. Раб негритенок бережно обмахивал гостей опахалом из пальмовых листьев. Лафит взял гитару и стал петь хорошо поставленным приятным голосом, однако вскоре Диего заявил, что дамы устали и предпочли бы отправиться спать. Хулиана одарила его ледяным взглядом, но спорить не посмела.

Во всем доме никто не сомкнул глаз. Ночь, наполненная пением жаб и отдаленным звуком барабанов, тянулась невыносимо долго. Не в силах больше сдерживать себя, Хулиана поделилась своей тайной с Исабель и Нурией, по-каталански, чтобы не поняла приставленная к ним рабыня.

— Теперь я знаю, что такое любовь. Я выйду только за Жана Лафита, — сказала она.

— Пресвятая Дева, сохрани нас от такой напасти! — перекрестилась Нурия.

— Ты его пленница, а не невеста. Как ты собираешься уладить эту маленькую проблему? — поинтересовалась Исабель, слегка ревновавшая к сестре красавца корсара.

— Я готова на все, без него мне не жить, — ответила Хулиана с безумным блеском в глазах.

— Диего это не понравится.

— Да что там Диего! Отец, должно быть, переворачивается в могиле, но мне все равно! — воскликнула Хулиана.

Диего с тревогой наблюдал за переменами, происходившими с его возлюбленной. На второй день своего пленения она появилась пахнущая мылом, с распущенными волосами, в заимствованном у рабыни легком платье, которое подчеркивало ее совершенные формы. В таком виде девушка отправилась в столовую, где мадам Одиллия подала обильный полдник. Жан Лафит с нетерпением ждал появления Хулианы, и по блеску в его глазах стало ясно, что и он предпочитает такой наряд не подходящим для здешнего климата европейским платьям. Он вновь поцеловал девушке руку, но на этот раз удерживал ее немного дольше, чем в первый раз. Служанки подали фрукты со льдом, привезенным по реке с отдаленных горных склонов в специальных ящиках с опилками, — лишь настоящие богачи могли позволить себе такую роскошь. Хулиана, непривычно оживленная и разговорчивая, выпила два стакана прохладительного напитка и попробовала все, что было на столе, хотя обычно страдала отсутствием аппетита. Исабель и Диего с тяжелым сердцем наблюдали, как пират любезничает с девушкой. По долетавшим до них обрывкам разговора можно было заключить, что Хулиана осторожно испытывает арсенал женского кокетства, к которому прежде никогда не прибегала. Она как раз объясняла хозяину дома, жеманно улыбаясь и подмигивая, что им с сестрой не помешало бы немного больше комфорта. К примеру, арфа, пианино и ноты, а еще книги, предпочтительно романы и стихи, и, само собой, летние платья. Они потеряли все свое имущество. «Интересно, по чьей вине?» — произнесла она с лукавой гримаской. Кроме того, он должен разрешить им гулять по окрестностям и избавить от назойливых служанок. «И кстати, господин Лафит, должна заметить, что я против рабства, это бесчеловечно». Корсар ответил, что, гуляя по острову, они с сестрой могут повстречать публику, которая не умеет прилично вести себя в обществе благородных дам. А рабыни приставлены к ним не шпионить, а прислуживать и оберегать от москитов, мышей и гадюк, которые могут заползти в дом.

— Дайте мне метлу, и я справлюсь с ними сама, — заметила Хулиана с такой очаровательной улыбкой, какой Диего никогда раньше не видел.

— Что же касается всего остального, сеньорита, это можно купить на базаре. Когда кончится сиеста и немного спадет жара, мы все отправимся в Святилище.

— У нас нет денег, но вы, надеюсь, не откажетесь заплатить за нас, ведь мы попали сюда по вашей воле, — кокетливо произнесла девушка.

— Почту за честь, сеньорита.

— Зовите меня Хулианой.

Мадам Одиллия наблюдала за флиртующей парочкой с не меньшей тревогой, чем Исабель и Диего. Ее присутствие напомнило Жану о том, что он вступил на опасный путь и забыл о своем долге. Набравшись мужества, он решил раз и навсегда объясниться с Хулианой. Жестом подозвав красавицу в тюрбане, пират сказал ей что-то на ухо. Она вышла и через несколько минут вернулась с младенцем на руках.

— Мадам Одиллия — моя теща, а это мой сын Пьер, — объяснил побледневший Лафит.

Диего, не сдержавшись, вскрикнул от радости, а Хулиана от боли. Исабель вскочила, и мадам Одиллия поднесла к ней младенца. В отличие от обычных женщин, приходящих в восторг при виде малышей, Исабель не особенно любила детей, ей больше нравились собаки, однако этот младенец был вполне симпатичным. Он был курносый, с отцовскими глазами.

— Я не знала, что вы женаты, сеньор пират… — проговорила Хулиана.

— Корсар, — поправил Лафит.

— Пусть будет корсар. Мы могли бы повидать вашу жену?

— Боюсь, что нет. Я сам не видел ее вот уже две недели. Она нездорова и никого не принимает.

— Как ее зовут?

— Катрин Виллар.

— Прошу прощения, я очень устала… — прошептала Хулиана, готовая потерять сознание.

Диего помог девушке подняться и повел ее из комнаты, изо всех сил стараясь принять удрученный вид, хотя сердце его трепетало от радости. Какая неслыханная удача! Мало того что Лафит — старик целых тридцати пяти лет от роду, развратник, преступник, работорговец, контрабандист, так у него, оказывается, есть жена и ребенок — недостаток, на который даже Хулиана не сможет закрыть глаза. Господи! Благодарю тебя! О большем не приходилось и мечтать.

К вечеру Хулиана слегла с лихорадкой, Нурия осталась менять ей холодные компрессы, а Диего и Исабель в сопровождении Лафита отправились в Святилище. Лодка с четырьмя гребцами скользила по лабиринту заболоченных, пахнущих тиной каналов, по берегам которых нежились на солнце десятки крокодилов, а в воде чертили зигзаги огромные змеи. От влаги курчавые волосы Исабель превратились в войлок и торчали во все стороны. Каналы ничем не отличались друг от друга, вокруг раскинулись бескрайние равнины без единой возвышенности. Корни деревьев спускались в воду, с ветвей свисали космы зеленого мха. Пираты знали каждый изгиб окрестных каналов, каждое дерево или скалу и легко продвигались вперед. На подступах к Святилищу все чаще попадались шаланды, на которых перевозили товар, изредка встречались барки и пироги покупателей, хотя большинство предпочитало добираться на рынок пешком, верхом или даже в роскошных каретах. В Святилище собирался весь цвет луизианского общества, от аристократов до черных куртизанок. Рабы накрывали столы под парусиновыми навесами, пока их хозяйки обходили прилавки. Торговцы расхваливали свой товар: китайский шелк, перуанские серебряные кувшины, венскую мебель, украшения со всего света, всевозможные лакомства, туалетные принадлежности, а покупатели шумно и весело торговались. У входа посетителей встречал сам Пьер Лафит с небольшой хрустальной люстрой в руках и громогласно сообщал, что идет грандиозная распродажа, все цены снижены, так что покупайте, mesdames et messieurs, другого случая может не представиться. Появление Жана и его спутников вызвало у покупателей острое любопытство. Многие дамы, в том числе супруга губернатора, старались получше рассмотреть знаменитого корсара, скрывая лица под изящными солнечными зонтиками. Мужчины посмеивались над непокорными лохмами Исабель, напоминавшими древесный мох. В белой общине Нового Орлеана на двух мужчин приходилась одна женщина, и появление такого забавного существа, как младшая дочка де Ромеу, не могло остаться незамеченным. Жан представил знакомым новых «друзей», не уточняя, при каких обстоятельствах они познакомились, и поспешил купить все, о чем просила Хулиана, чтобы хоть немного загладить свою вину и смягчить жестокий удар, который он нанес девушке, рассказав ей о Катрин. Другого выхода не было, нужно было поскорее справиться с опасным влечением, пока оно не погубило обоих.

Тем временем в Баратарии Хулиана все глубже погружалась в пучину отчаяния и безнадежной любви. Лафит разжег в сердце девушки дьявольский огонь, и теперь она боролась с желанием растерзать злосчастную Катрин Виллар. Девушка была готова немедленно сделаться послушницей в монастыре урсулинок и посвятить себя уходу за больными оспой, тогда она, по крайней мере, смогла бы находиться поблизости от любимого, дышать с ним одним воздухом. Хулиана не знала, как показаться людям на глаза. Разбитая, измученная, пристыженная, она металась в постели, словно миллионы муравьев терзали ее плоть, вскакивала, металась по комнате, снова падала на кровать и ворочалась, сминая простыни. Вспоминала младенца, крошку Пьера, и принималась рыдать пуще прежнего. «Ни одна болезнь не длится вечно, дитя мое, это любовное помрачение, ни одна благоразумная девушка не захочет стать женой пирата», — утешала ее Нурия. В комнату вошла мадам Одиллия, узнать, как чувствует себя сеньорита. В руках у нее был поднос с бокалом хереса и галетами. Хулиана решила, что это единственная возможность разузнать о сопернице, и, проглотив гордость вместе со слезами, обратилась к экономке.

— Скажите, мадам, Катрин — рабыня?

— Моя дочь свободна, как и я. Моя мать была королевой Сенегала, я и сама могла бы взойти на трон. Мой отец и отец моих дочерей были белыми, они владели сахарными плантациями в Санто-Доминго. Нам пришлось бежать от восставших рабов, — с достоинством ответила мадам Одиллия.

— Я думала, что белые не берут в жены цветных, — настаивала Хулиана.

— Белые берут в жены белых, но настоящие женщины мы, черные. Нам не требуется благословения священника, нам довольно того, чтобы нас любили. Жан и Катрин любят друг друга.

Хулиана вновь разрыдалась. Нурия хорошенько ущипнула воспитанницу, чтобы та взяла себя в руки, но Хулиана принялась плакать еще горше. Она попросила у мадам Одиллии позволения увидеть Катрин, надеясь, что эта встреча поможет ей преодолеть любовный недуг.

— Это невозможно. Выпейте хереса, сеньорита, он вам поможет. — С этими словами она развернулась и ушла.

Измученная жаждой, Хулиана в четыре глотка осушила бокал. Через мгновение она откинулась на подушку и проспала мертвым сном ровно тридцать шесть часов. Снадобье мадам Одиллии не излечило девушку от страсти, но помогло ей набраться мужества. Хулиана проснулась со страшной ломотой во всем теле, но с ясным рассудком и твердой решимостью забыть Лафита.

Корсар намеревался во что бы то ни стало изгнать Хулиану из своего сердца и решил перевезти ее подальше от своего дома, потому что присутствие девушки причиняло ему немыслимые страдания. Хулиана старалась избегать Лафита, она даже перестала выходить к обеду, но пират постоянно ощущал ее близость. Порой ему казалось, что в коридоре промелькнул ее силуэт, что на террасе звучит ее голос, что в воздухе витает запах ее духов, но это были только тень, птица или морской бриз. Под влиянием страсти все чувства Жана обострились, словно у пойманного в клетку зверя. Упомянутый Диего монастырь урсулинок был немногим лучше тюрьмы. В Новом Орлеане у пирата были знакомые креолки, которые могли бы приютить пленниц, но существовала опасность, что тогда все узнают о выкупе. Если бы до американских властей дошло, что Жан Лафит снова берет заложников, его жизнь сильно осложнилась бы. Корсар мог подкупить судью, но не губернатора; хватило бы всего одной промашки, чтобы его голова вновь обрела вполне конкретную цену. Чтобы спастись от любовного недуга, Лафит готов был отказаться от собственной выгоды и отправить пленников в Калифорнию, но для этого требовалось согласие его брата Пьера, капитанов и простых пиратов; у демократии определенно были свои недостатки. Думая о Хулиане, Жан сравнивал ее с нежной и кроткой Катрин, которая стала его женой в четырнадцать лет, а недавно подарила ему сына. Катрин, вне всякого сомнения, заслуживала любви и преданности корсара. Он скучал по ней. Если бы не вынужденная разлука, он ни за что не попал бы под чары Хулианы; этого не случилось бы, если бы он по-прежнему засыпал, держа в объятиях жену. После рождения сына Катрин становилось все хуже. Одиллии пришлось вызвать из Нового Орлеана негритянских целительниц. Лафит не возражал, он не слишком доверял врачам. Со дня родов прошла целая неделя, но женщина так и не оправилась от лихорадки, и мадам Одиллия окончательно убедилась, что коварная соперница навела на ее дочь порчу, избавить от которой можно только с помощью магии. Вместе с Лафитом они отвезли Катрин, которая была так плоха, что не могла ходить, к Мари Лаво, верховной жрице культа Вуду. Им пришлось долго углубляться в дремучий заболоченный лес вдалеке от плантаций сахарного тростника, которыми владели белые, навстречу барабанному ритму, заклинавшему духов. На поляне, освещенной факелами и огнем костров, плясали люди в масках зверей и демонов, с раскрашенными куриной кровью телами. Ритм вибрировал, наполняя лес, в жилах танцоров закипала кровь. Таинственные силы связывали людей с природой и богами, участники обряда постепенно сливались в одно существо, никто не мог противостоять чарам. В центре образованного танцорами круга, на ящике со священной змеей, извивалась в пляске Мари Лаво, величественная, прекрасная, залитая потом, почти нагая и беременная на девятом месяце. Жрица впадала в транс, ее тело заходилось в судорогах, огромный живот дергался из стороны в сторону, а с языка лился бесконечный поток слов на незнакомом языке. Мелодия дикого песнопения поднималась и падала, словно волна, по кругу шла чаша с жертвенной кровью, из которой каждый делал глоток. Барабаны неистовствовали, мужчины и женщины бились в конвульсиях, падали на землю, превращались в диких зверей, ели траву, кусались и царапались, одни теряли сознание, другие попарно скрывались в лесной чаще. Мадам Одиллия пояснила, что, согласно религии Вуду, принесенной в Новый Свет племенами дагомеи и йоруба, существует три мира: мир мертвых, мир живых и мир тех, кто еще не родился. На своих церемониях рабы отдавали дань умершим, славили богов, призывали свободу. Мари Лаво готовила приворотные зелья, насылала недуги с помощью глиняных куколок, лечила больных магическим порошком гри-гри, но ничем не смогла помочь Катрин.

Несмотря на то что Диего был пленником и соперником Лафита, корсар нравился ему все больше. Оставаясь циничным и жестоким разбойником, он в то же время был утонченным, образованным и обаятельным кабальеро. Подобная двойственность человеческой натуры вызывала у Диего острый интерес: с ним происходило нечто подобное, когда он надевал маску Зорро. Кроме того, Лафит был одним из лучших фехтовальщиков, каких Диего приходилось когда-либо встречать. Разве что Мануэль Эскаланте мог сравниться с корсаром; Диего счел за честь принять предложение своего тюремщика время от времени практиковаться в фехтовании. За недели, проведенные в Баратарии, юноша смог изучить механизмы демократии, до этого остававшейся для него абстрактным понятием. В Соединенных Штатах преимуществами демократического правления пользовались только белые, а на Гранд-Иль все без исключения, кроме женщин, разумеется. Своеобразные суждения Лафита порой оказывались довольно верными. Так, он полагал, что богатые придумывают законы для того, чтобы защитить свое богатство. Взять, например, налоги: получается, что их платят только бедняки, а сильные мира сего находят тысячи способов уклониться от этой повинности. Пират настаивал, что ни один человек, и тем паче правительство, не сможет отнять у него то, что принадлежит ему по праву. Диего находил в идеях своего собеседника немало противоречий. В империи Лафита обычное воровство каралось плетьми, однако в основе этой империи лежало пиратство, высшая форма разбоя. Корсар отвечал, что никогда не обижает бедняков и грабит лишь богатых. Нападать на флот империй, которые управляют своими колониями при помощи мушкета и кнута, — это не грех, а доблесть.

Отобрав у Сантьяго де Леона оружие, предназначенное для подавления восстания в Мексике, Жан по вполне приемлемой цене продал его восставшим. Он считал, что таким образом восстанавливает справедливость.

Лафит часто брал Диего в Новый Орлеан, город, построенный корсарами и гордившийся своим прихотливым, авантюрным, жизнелюбивым, переменчивым, бурным нравом. Этот город противостоял англичанам, индейцам, ураганам, наводнениям, пожарам, эпидемиям, но ничто не могло сломить его разгульного и гордого духа. Новый Орлеан был одним из главных американских портов, откуда в Европу отправлялись сахар, табак и красители, а взамен приходили наряды, книги, мебель и другой товар. Пестрое население города не придавало значения ни цвету кожи, ни москитам, ни болотам, ни, перво-наперво, законам. После захода солнца улицы наполнялись музыкой, выпивка лилась рекой, открывались двери борделей и игорных домов. Юноше нравилось прогуливаться по Оружейной площади и наблюдать за толпой: неграми, тащившими корзины с бананами и апельсинами, женщинами, которые гадали и продавали амулеты Вуду, танцорами и музыкантами. Торговки сладостями в тюрбанах и голубых передниках разносили на подносах имбирные, медовые и ореховые пирожные. В мелких лавчонках продавали пиво, жареные креветки и свежие устрицы. Пьянчуги соседствовали с нарядными кавалерами, плантаторами, купцами и чиновниками. Монашки и священники мешались с проститутками, солдатами, рабами и пиратами. Грациозные квартеронки неторопливо прогуливались по площади, сопровождаемые изысканными комплиментами воздыхателей и ревнивыми взглядами соперниц. Закон запрещал креолкам носить украшения и шляпы, чтобы не затмевать белых женщин, значительно уступавших им в красоте. Впрочем, грациозные смуглянки с точеными лицами, огромными глазами и пышными кудрями все равно считались самыми прекрасными женщинами в мире. Красавицы гуляли под присмотром матерей и дуэний. Одной из таких креольских красавиц была Катрин Виллар. Лафит повстречал ее на балу, на котором матери представляли своих дочерей, изыскивая способы обойти очередной нелепый закон. В городе было слишком мало белых женщин, зато цветных хватало в избытке, и не требовалось выдающихся математических способностей, чтобы сделать выводы из этого обстоятельства, однако смешанные браки были категорически запрещены. Таким образом удавалось защищать общественные устои, усиливать власть белых и держать в повиновении цветных, но никто не мог запретить белым иметь темнокожих наложниц. Квартеронки нашли выход, который устраивал всех. Они в равной степени обучали своих дочерей ведению домашнего хозяйства и способам обольщения, так что ни одна белая женщина не могла тягаться с ними ни как хозяйка, ни как куртизанка. Креолки одевались с неповторимым изяществом в одежду, которую шили себе сами. Они отличались элегантностью и все умели. На специальных балах, куда приглашали только белых мужчин, матери подбирали своим дочерям подходящих покровителей. Содержать такую красавицу было для белых кабальеро вопросом престижа; воздержание считалось добродетелью в пуританских землях, но никак не в Новом Орлеане. Квартеронки жили не слишком роскошно, но достойно: они владели рабами, отправляли своих детей в лучшие школы и у себя дома одевались как королевы, хотя на людях выглядели скромно. Такой уклад не противоречил ни закону, ни правилам приличия и потому устраивал всех.

— Другими словами, матери продают своих дочерей, — проговорил сконфуженный Диего.

— А разве бывает по-другому? Брак — это сделка: женщина прислуживает мужчине и рожает ему детей, а тот ее содержит. Здесь у белой женщины куда меньше свободы, чем у креолки, — возразил Лафит.

— А если любовник креолки захочет жениться или взять себе другую наложницу?

— Он должен будет оставить ей дом и содержать ее вместе с детьми. Бывает, что женщины потом выходят замуж за креолов. Дети местных квартеронок получают образование во Франции.

— А вы, капитан Лафит, могли бы завести себе другую жену? — спросил Диего, вспомнив о Хулиане и Катрин.

— Жизнь — сложная штука, все может быть, — уклончиво ответил пират.

Лафит угощал Диего ужином в лучших ресторанах, водил его в театр и в оперу и знакомил со своими приятелями, представляя юношу: «Мой калифорнийский друг». Знакомые пирата были большей частью цветные, среди них встречались ремесленники, коммерсанты, артисты, адвокаты. Американцы жили обособленно, отделенные от креолов и французов невидимой границей.

Лафит предпочитал не пересекать эту черту, потому что за ней царила ненавистная ему пуританская атмосфера. Корсар сдержал обещание и отвел Диего в игорный дом. Уверенность юноши в своей победе показалась Жану подозрительной, и он предупредил нового друга, чтобы тот не вздумал мошенничать: в Новом Орлеане такие фокусы были верным способом получить нож в спину.

Диего не послушал Лафита, потому что мрачные предчувствия терзали его все сильнее. Юноша нуждался в деньгах. Он не мог беседовать с Бернардо как раньше, но все же слышал, что брат зовет его. Диего должен был поскорее вернуться в Калифорнию, и не только для того, чтобы вызволить Хулиану из лап пирата, но и потому, что знал: дома случилась беда. Используя медальон как первоначальную ставку, Диего играл в разных компаниях, чтобы его небывалая удачливость не вызвала подозрений. С его памятью и талантом фокусника ничего не стоило прятать и подменять карты; обычно юноше требовалось не более двух минут, чтобы разгадать игру своих противников. В результате Диего удалось не только сохранить медальон, но и существенно увеличить свой капитал; если бы дело пошло так и дальше, в скором времени он мог скопить восемь тысяч долларов для уплаты выкупа. Впрочем, нужно было знать меру. Сначала юноша делал вид, что проигрывает, чтобы не вспугнуть других игроков, потом назначал себе время окончания игры и тут же начинал выигрывать. Диего старался не перебарщивать. Едва его противники начинали терять терпение, он отправлялся искать другую компанию. Впрочем, в один прекрасный день молодому человеку стало так везти, что он не смог вовремя остановиться и продолжал повышать ставки. Как ни пьяны были другие картежники, им хватило сообразительности заподозрить нечистую игру. Тут же вспыхнула ссора, и партнеры вышвырнули незадачливого шулера на улицу, движимые справедливым желанием намять ему бока. Диего с трудом удалось перекричать невыносимый гвалт, чтобы высказать весьма оригинальное решение.

— Одну минуточку, господа! Я готов отдать честно выигранные деньги тому, кто пробьет головой вон ту дверь, — объявил он, указав на внушительную, окованную железом дверь старого колониального дома неподалеку от собора.

Остальные с радостью согласились. Когда игроки увлеченно обсуждали правила соревнования, на улице появился полицейский и, вместо того чтобы разогнать шумную компанию, стал с интересом прислушиваться к спору. Его попросили быть судьей, и сержант с энтузиазмом согласился. Невесть откуда взявшиеся уличные музыканты принялись наигрывать веселые мелодии; вскоре вокруг спорщиков уже собралась толпа любопытных. Начинало темнеть, и полицейский велел принести фонари. Число желающих попытать счастья росло, идея пробить дубовую дверь собственным лбом отчего-то показалась всем весьма забавной. Диего заявил, что участники пари должны внести по пять долларов. Собрав сорок пять долларов, полицейский выстроил желающих в очередь. Музыканты сыграли туш, и первый участник, обернув голову шарфом, ринулся на дверь. И тут же плюхнулся наземь от страшного удара. Публика приветствовала беднягу аплодисментами, хохотом и радостными выкриками. Две знойные креолки поднесли ему стакан оршада, а в это время дверь уже атаковал второй претендент, не сумевший улучшить результат своего предшественника. Кое-кто из участников пари отказался в последний момент, но денег им не вернули. В результате дверь осталась в целости и сохранности, а Диего забрал свой выигрыш и тридцать пять долларов в придачу. Полицейский получил десятку за труды, и все остались довольны.

Однажды вечером во владения Лафита привезли рабов. Их тайком выгрузили на берег и заперли в дощатом бараке; среди них были пятеро мальчишек, двое мужчин постарше, две девушки и женщина с грудным младенцем на руках и малышом лет шести, который цеплялся за ее юбку. Исабель вышла на террасу подышать воздухом и при свете факелов разглядела на берегу силуэты людей. Охваченная любопытством, она подошла поближе и увидела скорбную процессию измученных, оборванных людей. Девушки плакали, а женщина с ребенком молчала, глядя в одну точку невидящим взглядом, точно зомби; несчастные едва держались на ногах от усталости и голода. Оставив рабов в бараке под охраной нескольких пиратов, Пьер Лафит отправился сообщить брату о том, что прибыл новый «товар», а Исабель бросилась домой, чтобы рассказать об увиденном друзьям. Диего видел в городе афиши, гласившие, что через несколько дней в Святилище открывается невольничий рынок.

В Баратарии пленники отлично усвоили, что такое рабство. У пиратов не было возможности привозить рабов из Африки, и потому их покупали и «выращивали» прямо в Новом Свете. Диего хотел немедленно освободить несчастных, но женщины убедили юношу, что, даже если ему удастся проникнуть в барак, разбить цепи и объяснить людям, что они свободны, им все равно будет некуда идти. Беглецов затравят собаками. Единственная надежда для них — добраться до Канады, но вряд ли это будет им по силам. Тогда Диего решил по крайней мере выяснить, в каких условиях держат узников. Он не стал посвящать дам в свои замыслы и, торопливо попрощавшись с ними, поспешил в свою комнату, чтобы надеть костюм Зорро, и, воспользовавшись темнотой, выскользнул из дома. Братья Лафиты сидели на террасе, Жан со своей трубкой, а Пьер с бокалом вина, но приближаться, чтобы подслушать их разговор, было слишком рискованно, и Диего направился прямо к бараку. Факел у двери освещал пирата с мушкетом наперевес. Юноша собирался наброситься сзади и застать часового врасплох, но в результате врасплох застали его самого.

— Добрый вечер, босс, — произнес пират.

Диего развернулся на девяносто градусов, готовый к схватке, но пират смотрел на него с бесконечным почтением. Молодой человек догадался, что в темноте его приняли за Жана Лафита, который всегда одевался в черное. Подошел еще один пират.

— Мы их покормили, босс, и теперь они отдыхают. Завтра мы их вымоем и переоденем. Они в порядке, только у младенца жар. Вряд ли он долго протянет.

— Откройте дверь, я хочу посмотреть на них, — сказал Диего по-французски, стараясь подражать интонациям корсара.

Когда пираты приоткрыли дверь барака, Диего поспешно отступил в темноту, но часовые ничего не заподозрили. Приказав им ждать снаружи, юноша вошел в барак. В углу слабо горел фонарь, и в его тусклом свете можно было разглядеть лица рабов, в ужасе взиравших на него. Взрослые были в кандалах и железных ошейниках. Диего шагнул вперед, собираясь успокоить несчастных, но узники приняли человека в маске за демона и шарахнулись назад, насколько позволяли цепи. Объясняться с ними было бесполезно: никто из них не понимал ни слова. Должно быть, эту партию «живого товара» привезли прямо из Африки, и рабы не успели выучить язык своих тюремщиков. Скорее всего, Лафиты купили их на Кубе, чтобы перевезти в Новый Орлеан. Несчастные пережили невыносимо тяжелое путешествие по морю и подверглись страшным унижениям на суше. Как знать, возможно, все они были из одной деревни, а быть может, это была одна семья. Какая разница, все равно на рынке рабов разлучат, и они никогда больше не увидят друг друга. Страдания сломили дух несчастных, повергли их в отчаяние. Увиденное произвело на Диего тяжкое впечатление. Нечто похожее он чувствовал много лет назад, в Калифорнии, когда они с Бернардо стали свидетелями нападения солдат на индейский поселок. Теперь юношу охватила та же самая бессильная ярость, что и тогда.

Вернувшись в дом, Диего переоделся и поспешил рассказать обо всем женщинам. Юноша был в отчаянии.

— Сколько стоят эти рабы, Диего? — спросила Хулиана.

— Точно не знаю, но я видел расценки на рынке в Новом Орлеане и могу предположить, что Лафиты получат тысячу долларов за каждого из мальчишек, по восемьсот за мужчин, по шестьсот за девушек и примерно тысячу за женщину с детьми. Не знаю, можно ли продавать отдельно детей моложе семи лет.

— Сколько же получается вместе?

— Приблизительно восемь тысяч восемьсот долларов.

— Чуть больше, чем просят за нас.

— Я что-то тебя не понимаю, — проговорил Диего.

— У нас есть деньги. Мы с Исабель и Нурией решили купить этих рабов.

— У вас есть деньги? — переспросил пораженный Диего.

— Драгоценные камни, ты, что, забыл?

— Я думал, пираты их забрали.

Исабель и Хулиана рассказали, как им удалось спасти драгоценности. Еще на корсарском корабле Нурии пришла в голову блестящая идея, как спрятать сокровища, ведь если бы пираты их обнаружили, они пропали бы навсегда. Каждая проглотила по нескольку камней, запивая их вином. Рано или поздно бриллианты, изумруды и рубины должны были выйти на свет естественным образом, так что женщинам пришлось какое-то время внимательно изучать содержимое ночных горшков. Это было не слишком приятно, зато теперь тщательно отмытые и зашитые обратно в складки нижних юбок камни находились в целости и сохранности.

— Этого хватит, чтобы заплатить выкуп! — воскликнул Диего.

— Конечно, но мы решили купить рабов, ведь даже если твой отец не пришлет денег, ты, насколько нам известно, начал жульничать в карты, — заявила Исабель.

Жан Лафит проверял счета, прихлебывая кофе и поедая чудесные французские пончики, когда на терpace появилась Хулиана и положила перед ним маленький сверток. При виде девушки, которая снилась ему каждую ночь, сердце корсара забилось сильнее. Развернув платок, он не сдержал удивленного возгласа.

— Сколько это стоит, по-вашему? — спросила девушка и, густо краснея, предложила пирату сделку.

Пират был глубоко потрясен, когда узнал, что сестры смогли сберечь драгоценности; второе потрясение ожидало его, когда он понял, что пленницы хотят купить рабов ценой собственной свободы. Что скажут на это Пьер и другие капитаны? Лафит отдал бы все на свете, чтобы Хулиана не думала о нем как о бессердечном разбойнике и работорговце. Впервые в жизни он устыдился своего ремесла. Жан не хотел покупать любовь красавицы, потому что не мог предложить ей взамен свою, однако он должен был по крайней мере завоевать ее уважение. Деньги не имели значения, можно было заработать еще, а уж заткнуть глотки своим компаньонам он как-нибудь сумел бы.

— Эти камни стоят очень дорого, Хулиана. Хватит, чтобы купить рабов, заплатить выкуп за вас и всех ваших друзей и вернуться в Калифорнию. И еще останется вам с сестрой на приданое, — произнес он.

Хулиана даже вообразить не могла, что горсть цветных стекляшек окажется такой ценной. Она разделила камни на две кучки, большую и поменьше, завернула первую обратно в платок, а вторую оставила на столе.

Девушка собиралась уйти, но взволнованный Лафит вскочил и схватил ее за руку:

— Что вы сделаете с рабами?

— Велю снять с них кандалы, а потом посмотрю, как им можно помочь.

— Что ж. Вы свободны, Хулиана. Я устрою так, чтобы вы могли уехать как можно скорее. Прошу прощения за все, что вам пришлось пережить по моей вине, но если бы вы только знали, как я хотел бы повстречать вас при других обстоятельствах. Прошу вас, примите это в подарок. — И он протянул ей оставшиеся на столе камни.

Хулиана, потратившая столько сил, чтобы разлюбить пирата, была обезоружена. Девушка не знала, что и думать, но интуиция подсказывала ей, что Лафит готов ответить на ее чувства: это был подарок влюбленного. Заметив, что девушка растерялась, корсар не долго думая притянул ее к себе и прильнул к ее губам. Это был самый первый поцелуй любви в жизни Хулианы и, несомненно, самый прекрасный. Такие поцелуи запоминают навсегда. Девушка чувствовала близость пирата, его руки на своих плечах, его дыхание и тепло, исходящий от него волнующий мужской запах, его язык у себя во рту, и дрожь пробирала ее до костей. Ее страсть к Лафиту только просыпалась, но это была настоящая страсть, древняя, вечная, всепоглощающая. Хулиана знала, что больше никогда никого не полюбит, что эта запретная любовь останется ее единственной любовью на всю жизнь. Она потянулась к Жану, вцепившись в ворот его рубашки, и ответила ему с таким же пылом, чувствуя, что сердце готово разорваться от боли: то было их прощание. Когда влюбленные насытились поцелуем, девушка упала на грудь пирату, едва дыша, бледная, с отчаянно бьющимся сердцем, а он нежным шепотом повторял ее имя: «Хулиана, Хулиана, Хулиана».

— Мне нужно идти, — проговорила она, отстраняясь.

— Я люблю вас всем сердцем, Хулиана, но и Катрин я тоже люблю. Я никогда не оставлю ее. Сможете ли понять меня?

— Да, Жан. Я полюбила вас себе на горе и знаю, что мы никогда не будем вместе. А за преданность Катрин я люблю вас еще сильнее. Дай бог, чтоб она поскорее поправилась и вы были счастливы…

Жан Лафит хотел снова поцеловать девушку, но та бросилась прочь. Оба они были слишком взволнованны, чтобы заметить мадам Одиллию, все это время наблюдавшую за ними.

Хулиана точно знала, что ее жизнь кончена. Без Жана ее существование не имело смысла. Девушка даже хотела умереть, как героини обожаемых ею романов, однако она понятия не имела, где можно подхватить туберкулез или подобный ему аристократический недуг, а смерть от тифа казалась ей не слишком благородной. Убивать себя Хулиана не собиралась: несмотря на чудовищные страдания, она все же не была готова обречь себя на адские муки; даже Лафит не стоил такой жертвы. Кроме того, девушка понимала, что ее самоубийство повергло бы в отчаяние Исабель и Нурию. Единственным выходом оставался монастырь, однако монашеское облачение не слишком подходило для жаркого климата Нового Орлеана. Да и покойный отец Хулианы, который всю жизнь был убежденным атеистом, вряд ли одобрил бы такое решение. Томас де Ромеу предпочел бы видеть свою дочь женой пирата, но никак не монашкой. А значит, нужно было поскорее покинуть Луизиану и посвятить себя заботам об индейцах в миссии доброго падре Мендосы, о котором Диего так много рассказывал. Она навсегда сохранит в душе облик Жана Лафита, его вдохновенное лицо, темные как ночь глаза, копну волос, его рубашку из черного шелка и золотую цепь, его крепкие руки, которые обнимали ее, и поцелуй, который он ей подарил. Хулиана не могла найти утешения в слезах. Девушка давно выплакала все свои слезы, никогда в жизни она не плакала так много, как в те дни.

Стоя у окна, Хулиана смотрела на море и молча пыталась преодолеть разрывавшую ее сердце боль, как вдруг почувствовала чье-то присутствие. Это была мадам Одиллия, прекрасная как никогда, в платье и тюрбане из белого льна, с рядами янтарных ожерелий на груди, тяжелыми браслетами и золотыми кольцами в ушах. Королева Сенегала и дочь королевы.

— Ты влюбилась в Жана, — спокойно сказала она, впервые обращаясь к девушке на «ты».