Покорение Сюзанны

— Не слишком. Предпочел бы, чтобы ты поколотила меня, а не уползала прочь, словно раненая птица.

— Я никуда не уползаю, — процедила Сюзанна сквозь зубы. — Просто иду домой.

— Лопату забыла, — он все еще усмехался.

Она схватила инструмент и с грохотом швырнула в тачку.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Холт подождал, пока она не отошла футов на десять:

— Сюзанна.

Она замедлила шаг, но не остановилась, бросив взгляд через плечо:

— Что?

— Извини.

Сюзанна пожала плечами, гнев потихоньку угасал.

— Забудь.

— Ну уж нет.

Холт засунул руки в карманы и качнулся на пятках назад.

— Жалею, что пятнадцать лет назад не поцеловал тебя так, как сегодня.

Выдохнув проклятье, Сюзанна ускорила шаги. Когда она исчезла из поля зрения, он поглядел на кустарник. «Да, чертовски жалею, но собираюсь восполнить потерянное время».

Необходимо хоть немного побыть в одиночестве. Такая возможность нечасто выпадала Сюзанне в постоянно заполненных людьми Башнях. Но сейчас, когда дети уложены и луна светит на небе, можно подарить себе несколько драгоценных минут уединения.

Ночь выдалась ясной, дневная жара сменилась легким бризом, благоухающим морем и розами. Со своей террасы она вглядывалась в мрачную тень всегда манивших ее утесов. Далекий ропот воды звучал, будто колыбельная, такая же мелодичная, как трели ночной птицы в саду.

Но этим вечером ничего не помогало заснуть. Независимо от того, насколько устало тело, в голове крутились слишком беспокойные мысли, хотя, казалось бы, как она часто внушала себе, нет причин для волнений. Дети в своих кроватках и видят во сне дневные приключения. Сестры обрели счастье. Нашли и свое место в мире, и мужчин, которые любят их такими, какие они есть. Тетя Коко тоже здорова и счастлива и с нетерпением ждет того дня, когда вступит в должность шеф-повара «Пристанища в Башнях».

Семейство, всегда бывшее главной заботой Сюзанны, пребывает в полном покое и благополучии. Башни — единственный настоящий дом, который она когда-либо знала, больше не подвергается опасности быть проданным, а будет по-прежнему принадлежать Калхоунам. Бессмысленно переживать об изумрудах. Домочадцы сделали все возможное, чтобы найти ожерелье.

Если бы они не исчерпали все средства, она никогда бы не пошла к Холту Брэдфорду. Сюзанна вцепилась пальцами в каменный парапет, вспомнив, какой неудачной оказалась попытка. Хоть он и внук Кристиана, но не чувствует родственных связей. Очевидно, прошлое не представляет для него никакого интереса. Холт думает только о текущем моменте, о себе, личном удобстве и удовольствиях.

Остановив себя, Сюзанна вздохнула и расслабила руки. Если бы он настолько не разозлил ее… Она презирала себя за потерю самообладания, за опасную близость к неуправляемому взрыву. Но то, что едва не сорвалась, — ее собственная вина и собственная проблема.

Потребности. Ей никто не нужен, только семья… семья, которую она обожает, от которой зависит и о которой печется. Она уже получила болезненный урок потребности в мужчине, единственном мужчине. И не намеревалась повторять подобный опыт.

Холт поцеловал ее, поддавшись порыву, дав волю примитивным инстинктам, решила Сюзанна. В слиянии губ, естественно, не было никакой привязанности, никакой нежности, никакой романтики. Тот факт, что поцелуй так взволновал ее, просто следствие химической реакции. Больше двух лет назад она исключила для себя возможность любых отношений с противоположным полом. И в последний год своего брака… ну, в общем, тоже не существовало никакой привязанности, никакой нежности, никакой романтики. Сюзанна научилась обходиться без доставляемых мужчинами удовольствий и считала, что вполне способна и дальше обходиться без них.

Если бы только не откликнулась так… бурно.

Хотя такой дикарь вполне способен, судя по выказанной им вежливости, ударить по голове дубиной, схватить за волосы и отволочь в пещеру. И все же тоже набросилась на него, цеплялась за плечи, отвечала твердым жадным губам с таким пылом, который никогда не демонстрировала собственному мужу.

Таким поведением оскорбила себя и развлекла Холта. О, то, как он усмехнулся ей на прощанье, терзало и много часов спустя. «И это тоже моя проблема», — постановила Сюзанна. Так же как и тот факт, что хотелось бы еще раз испробовать его вкус…

Возможно, не стоит быть настолько строгой к себе. Ведь этот смущающий момент кое-что доказал — она все еще живая. А вовсе не ледяная оболочка женщины, которую Бакс так небрежно отбросил в сторону. Способна и чувствовать, и желать.

Закрыв глаза, Сюзанна прижала руку к животу. Желать слишком многого, как оказалось. Словно пережила голодовку, и поцелуй, как корка хлеба после долгого поста, взбаламутил весь организм. Надо бы радоваться… что может ощущать не только раскаяние и разочарование, но и кое-что еще. Да к тому же умеет управлять собой. Гордость не позволит трусливо избегать Холта. Кроме того, гордость спасет от любых новых унижений.

Она Калхоун, напомнила себе Сюзанна. А женщины Калхоун не опускаются до свар. Если придется еще раз иметь дело с Холтом, чтобы обнаружить след к изумрудам, она не спасует. Никогда, никогда снова не позволит мужчине отвергнуть себя или уничтожить. Тот раз был последним.

— Сюзанна, вот ты где.

Она рассеянно обернулась и увидела тетю, шагнувшую через двери террасы.

— Тетя Коко.

— Прости, дорогая, но я стучала несколько раз. У тебя горел свет, поэтому я и заглянула.

— Все в порядке.

Сюзанна обняла тетушку за гибкую талию. Всю свою жизнь она любила эту женщину. Женщину, больше пятнадцати лет заменявшую им отца и мать.

— Полагаю, просто утонула в ночи. Неземная красота.

Коко согласно кивнула и несколько мгновений молча стояла рядом. Из всех своих девочек больше всего она волновалась о Сюзанне. Когда-то Коко провожала юную, сияющую надеждами невесту. Спустя всего четыре года встречала бледную, опустошенную женщину с двумя маленькими детьми. И теперь с гордостью отмечала, что со временем Сюзанна оправилась и встала на ноги, посвятила себя трудной задаче быть единственным родителем, упорно работала — правда, чересчур тяжело — и создала собственный бизнес.

Но теперь Коко мучительно ждала, когда же так часто затемняющая взор племянницы печаль наконец исчезнет навсегда.

— Не можешь заснуть? — спросила Сюзанна.

— Даже думать не в состоянии о сне, — гневно выдохнула Коко. — Эта женщина меня с ума сведет.

Сюзанна сумела удержать улыбку. Она знала, что «эта женщина» — двоюродная тетя Коллин, самая старшая из детей Бьянки, сестра отца Коко. Резкая, требовательная и невероятно сумасбродная особа свалилась им на голову неделю назад. Коко была уверена, что этот шаг предпринят с единственной целью — превратить ее жизнь в кошмар.

— Ты слышала ее за ужином?

Высокая и величественная в ниспадающем восточном халате Коко заметалась по террасе, жалуясь возмущенным шепотом. Коллин, может, и хорошо за восемьдесят, и ее спальня располагается на расстоянии в две дюжины футов, но старуха обладала чутким, как у кошки, слухом.

— Соус слишком жирный, спаржа слишком мягкая. А как тебе ее идея научить меня готовить курицу в вине? Так и хотелось выхватить у нее эту ее трость и обрушить на…

— Ужин был превосходен, впрочем, как и всегда, — успокоила Сюзанна. — Коллин просто не переживет, если не устроит хотя бы один скандальчик в день. И, насколько я помню, на ее тарелке не осталось ни крошки.

— Совершенно верно.

Коко глубоко вдохнула, затем медленно выдохнула.

— Ведь понимаю, что не должна позволять этой женщине нервировать себя. Но она всегда пугала меня до полусмерти. И прекрасно знает это. Если бы не йога и медитация, уверена, я уже утратила бы рассудок. Пока она прохлаждалась в одном из своих круизов, все, что мне приходилось делать — посылать ей редкие формальные письма. Но жить с ней под одной крышей…

Коко не смогла сдержаться… ее затрясло.

— Скоро мы ей надоедим, и она уплывет вниз по Нилу или Амазонке, или еще куда-нибудь.

— Боюсь, для меня это время покажется вечностью. Подозреваю, Коллин решила остаться, пока мы не найдем изумруды. Так что мало никому не покажется.

Коко достаточно восстановила самообладание, чтобы снова прислониться к стене.

— Я вглядывалась в хрустальный шар и медитировала. Так успокаивает, особенно после вечера в компании тети Коллин…

Затем прервалась, стиснув зубы.

— В общем, как только я сосредоточилась, помыслы и облик Бьянки заполнили мою голову.

— Ничего удивительного, — вставила Сюзанна. — Бьянка занимает все наши умы.

— Но видение было очень мощным, дорогая. Очень ясным. Такая глубокая печаль. Веришь ли, слезы на глаза навернулись.

Коко вытащила носовой платок из халата.

— И тут внезапно подумала о тебе, и твой образ стал настолько же мощным и ясным. Узы между тобой и Бьянкой несомненны. Совершенно очевидно, что должна существовать какая-то причина для такой связи, и, поразмыслив, я пришла к выводу, что это из-за Холта Брэдфорда.

Теперь глаза Коко сияли восторгом первооткрывателя:

— Понимаешь, поговорив с ним, ты перекинула мостик между Кристианом и Бьянкой.

— Вряд ли нашу беседу с Холтом можно назвать мостиком к кому бы то ни было.

— Нет, Сюзанна, ключ в нем. Сомневаюсь, что он осознает, какую информацию мог бы обнаружить, но без него мы не сможем сделать следующий шаг. Вот в этом я точно уверена.

Беспокойно шевельнув плечами, Сюзанна тоже прислонилась к стене.

— Осознает он или нет, Холта это не интересует.

— Значит, ты должна переубедить упрямца.

Коко сжала руку Сюзанны.

— Мы нуждаемся в нем. Пока не найдем изумруды, ни один из нас не будет чувствовать себя в полной безопасности. Полиция не в состоянии арестовать какого-то несчастного вора, и мы не знаем, что преступник предпримет в следующий раз. Холт — наша единственная ниточка к возлюбленному Бьянки.

— Знаю.

— Тогда тебе придется еще раз увидеться с ним. И побеседовать.

Сюзанна взглянула на скрывающиеся в сумраке утесы.

— Ладно, уговорила.

Я верил, что она вернется. Пусть это неблагоразумно, пусть неправильно, но ждал ее каждый день. Однако проходили недели, а она не приходила на утесы.

Я ловил себя на том, что смотрю на пики Башен, тоскуя по ней так, как не имел никакого права тосковать по жене другого мужчины. Но когда она появилась — волосы пылали, словно угасающее пламя, а на губах светилась легкая застенчивая улыбка, — ощутил неведомое доселе счастье.

Вначале наши беседы были церемонными и сдержанными. Погода, глупые деревенские сплетни, искусство и литература. Но через какое-то время она стала вести себя со мной более непринужденно, рассказывала о своих детях, и через нее я узнавал их. Маленькая Коллин обожает наряжаться и мечтает о пони. Юный Этан любит командовать и искать приключения на свою голову. А малыш Шон еще только учится ползать.

Не требовалось какого-либо особенного понимания, чтобы осознать, что дети составляли суть ее жизни. Она редко упоминала приемы, мюзиклы, светские мероприятия, которые, я знал, посещала почти каждый вечер. И никогда не говорила о мужчине, за которого вышла замуж.

Признаюсь, я немало размышлял о нем. Конечно, всем было известно, что Фергус Калхоун — честолюбивый и богатый человек, сумевший превратить несколько долларов в целую империю. В деловом мире он вызывал и уважение, и страх. Но для меня это ничего не значило.

Этот конкретный мужчина полностью завладел моими мыслями. Мужчина, имеющий право называть ее женой. Мужчина, ласкающий ее ночью. Мужчина, осязающий шелк ее кожи и смакующий вкус ее рта. Мужчина, познавший ее чувства и содрогания под ним в темноте.

Я уже влюбился в нее. Возможно, в тот момент, когда увидел, как она бредет с ребенком через дикие розы.

Для сохранения здравого рассудка было бы лучше выбрать для рисования какое-то другое место. Но я не мог. Прекрасно понимая, что самое большее, на что могу рассчитывать — несколько часов беседы, упорно возвращался на утесы. Снова и снова.

Она согласилась позировать мне. И я взглядом художника увидел внутренний мир этой женщины. За красотой, самообладанием и материнскими заботами скрывалась отчаянно несчастная душа. Хотелось обнять ее и потребовать признаться, что так часто омрачает эти глаза. Но я только рисовал ее. Не смея позволить себе что-то большее.

Никогда не обладал терпением и особенным благородством. И все же рядом с ней находил в себе и то, и другое. Она изменила меня, не дотронувшись и пальцем. Все полностью переменилось после того лета… слишком короткого лета, когда она пришла посидеть на камнях и полюбоваться морем.

Даже теперь, спустя целую жизнь, могу пойти к тем утесам и увидеть ее. Могу обонять море, которое всегда остается таким же, и поймать шлейф ее духов. Достаточно просто сорвать дикую розу, чтобы вспомнить огненный цвет ее волос. Закрыв глаза, услышать ропот воды внизу и ее голос, столь же ясный и столь же нежный, словно мы разговаривали только вчера.

Все напоминает о прошедших днях, о том первом лете, когда она стояла так близко, что можно коснуться рукой, и была такой же далекой, как луна.

— Утром мы покидаем Башни, — сказала она, не глядя на меня. — Дети не хотят уезжать.

— А вы?

Слабая улыбка тронула ее губы, но не глаза.

— Иногда интересно, жила ли я прежде. Служил ли моим домом подобный остров. Когда я впервые приехала сюда, у меня сложилось впечатление, будто я ждала, что снова увижу все это. Я буду тосковать по морю.

Возможно, это было только мое воображение, но, когда Бьянка посмотрела на меня, я ощутил, что она будет тосковать и по мне тоже. Потом она отвела взгляд и вздохнула.

— Нью-Йорк совсем другой, слишком шумный и суматошный. Стоя здесь, трудно представить, что существует такой город. Вы останетесь на зиму на острове?

Я подумал о холоде, о простирающихся впереди одиноких месяцах и проклял судьбу за насмешку над своим неисполнимым желанием.

— Мои замыслы меняются вместе с настроением.

Я произнес это легко, стараясь голосом не выдать горечь.

— Завидую вашей свободе.

Она повернулась и направилась туда, где на мольберте стоял ее почти законченный портрет.

— И вашему таланту. Вы изобразили меня гораздо значительней, чем я есть на самом деле.