Мы здесь эмигранты

За полчаса я написала все о красочных пятнах, первом плане, втором плане, горизонтальных и диагональных линиях. Оставалось еще полчаса. Я сняла очки, чтобы не приучать глаза к детальному разглядыванию мира. Я принадлежу к тем близоруким, которые не считают свой способ видения дефектом зрения. Как раз наоборот – очки полезны исключительно в кино; на улице или в доме они искажают естественное восприятие. Если глаза близорукого не хотят реагировать на те же нервные раздражители, что и глаза неблизорукого, значит, у них другая чувствительность, и ее следует уважать. Просто организм близорукого в определенный момент решает развить другие ощущения. Постоянное ношение очков не исправляет зрения, зато делает совершенно невозможным обогащение слуховых, обонятельных или осязательных ощущений. Если организм начинает видеть хуже, из этого следует извлечь пользу, а не бежать сломя голову к окулисту, чтобы услышать, что у тебя дефект или вообще сколько-то-там-процентное увечье.

Мои знакомые близорукие французы – специалисты в покупке фруктов, потому как только они способны, нюхая бананы или мягкие на вид ананасы, определить, действительно ли плод спелый или уже начинает портиться Большинство близоруких – объективные идеалисты даже если сами они не формулируют это в эпистемологических категориях. Причина этого проста. Без очков трудно определить, улыбается человек, идущий по другой стороне улицы, или хмурится и что у него под глазом: фонарь или экстравагантный макияж. Выражение лица, прическа – все это неуловимо. Вместо этого близорукий улавливает сущность, единственную и неповторимую, которая выделяет знакомого из толпы прохожих. Трудно дать определение той сущности, благодаря которой я безошибочно узнаю в толпе хорошо знакомого человека, не различая ни черт лица, ни фигуры. Просто близорукий обладает способностью восприятия идеи, сущности предметов и людей – если, разумеется, не носит постоянно очки.

Памятуя об этом, я стала рассматривать картину Гогена на свой близорукий манер: три серых пятна, два ярких пятна, три серые точки. Три, три, два. Заинтригованная этой арифметической регулярностью, я все-таки надела очки. На скамье сидят три женщины в серых платьях, рядом с ними – две в платьях теплых, насыщенных, даже ярких тонов. Перед скамьей лежат три камня или какие-то цветные точки. Справа композицию замыкает фигура девушки, а точнее – половина девушки, пересеченной вертикальной рамой картины. Фон – нечеткие, далекие мужские фигуры, деревья и, возможно, озеро У женщин на скамейке застывшие черты, они напоминают скорее богинь, чем простых смертных. Только девушка (полдевушки) имеет вид кого-то реального. «Matete» означает рынок, но на картине не видно ни горшков, ни зелени – вообще ничего, чем можно торговать. Застывшие в жреческих позах женщины тоже не похожи на продающих или покупающих. О каком рынке идет речь? Что на нем покупают, что продают? Почему две женщины одеты ярко, оставшиеся три – серые и словно бы мертвые? А девушка перерезана пополам? Искусствовед удовлетворился бы ответом, что количество фигур и их дифференциация подчинены композиции, но я знаю, что Гоген был художником-символистом, а значит, эта картина должна скрывать в себе какой-то символический смысл.

Две ярко одетые женщины. Две… число два символизирует женское начало. Три означает мужское начало. Противопоставление этих двух начал на картине подчеркнуто еще и цветом: две богини в желто-оранжевых платьях, а остальные три – в тоскливых темно-серых, лишающих их женской прелести, приближающих по цвету к нечетко обозначенным, тоже серым мужским фигурам на заднем плане. Итак, на картине идет какая-то игра или борьба между женским началом и мужским, возможно, торг, ведь все это вместе называется «рынок». Если женщины на скамье – загадочные богини, то, может быть, имеется в виду торг между богами? Но что является его предметом? Может, Гоген изобразил вещь, о которой идет спор, может, хотя бы половину… ну конечно! – полдевушки.

Итак, таинственные богини говорят о девушке. О чем они могут говорить, будучи символом мужского и женского начал, как не о выборе для девушки подходящего мужа среди фигур в глубине картины? Девушка очень хороша собой, и богини женственности торгуются с символическим мужским миром (тройка) из-за достойного ее красоты жениха. Но почему мы видим только половину девушки? Половина, чтобы достичь совершенства единицы, должна быть дополнена второй половиной. Дополнение вечной женственности – мужественность. Очевидно, девушка уже в том возрасте, когда ей пора найти себе мужа. Может быть, она молится своим богам, обещая принести им в жертву цветы и фрукты, если жребий подарит ей взлелеянного в мечтах мужчину. Такой вот торг с богами: «Великая Богиня, дай мне мужа, а я взамен воскурю тебе благовония и пожертвую мое самое прекрасное жемчужное ожерелье». Матерь Богиня, соблазнившись таким подарком, торгуется с миром мужских божеств о нареченном для своей прекрасной подопечной. Рынок, «Matete».

После экзамена я пошла в книжный магазин посмотреть альбом Гогена. Под репродукцией «Matete» было написано, что источником вдохновения для картины послужила египетская стела эпохи Древнего Царства, представляющая богинь плодородия и смерти. А значит, моя интуитивная догадка в какой-то мере подтвердилась.

Две недели спустя мне случайно попалась книжка об Элифасе Леви, одном из самых известных французских эзотериков XIX века, авторе пособия по Высшей Магии. К кругу его самых близких друзей, как я узнала из книги, принадлежала бабушка Поля Гогена. Выходит, поиски потерянного рая, занятие темным миром символов были в роду художника традицией.

Экзамены я сдала, но Сальвадором Матейко не стала. Вместо того чтобы творить великие полотна, я занялась решением загадки одной таинственной женщины из города Магдала.

Сентябрь 1989

Подавать руку на прощание или при встрече было для меня в Польше подлинной мукой. Я предпочитала кивок или старомодный реверанс, только бы не касаться ничьих, даже дружеских рук. Это было неприятно, но настоящая пытка ждала в Бретани, где мне довелось прожить полгода. Там рукопожатие – сущие пустяки, весь церемониал приветствий и прощаний основан на целовании в щеку – три раза: чмок, чмок, чмок. Чмоканье слышится повсюду: в кафе, на улице, в автобусе. Парижане говорят, что Бретань – католическая страна, поэтому и целуются там троекратно: во имя Отца и Сына и Святого Духа.

В Париже, который всегда в авангарде, целуются четыре раза, непременно четыре раза, даже если ты знаком с кем-то всего десять минут. Познакомьтесь, это Юта, это мой лучший друг Пьер. Если поцелуешь кого-нибудь только два или три раза, то ты pas gentil, pas mignon[15] и вообще не любишь Юту и лучшего друга Пьера.

Когда ежедневно знакомишься с новыми людьми, безумными парижанами или приезжими из Буэнос-Айреса, Рима или Монреаля, в итоге выходит от сорока до восьмидесяти поцелуев. Я пытаюсь избежать целования, утверждая, что у меня насморк, подозрение на сифилис и несомненный СПИД. Но это не спасает от другого кошмара, которым являются ответы на вопросы, из какой я страны, что делаю во Франции, сколько мне лет, есть ли у меня собака, братья и сестры. Всегда один и тот же набор нудных, дотошных вопросов. Лучше всего заготовить себе карточку и выписать на ней все возможные ответы. После нескольких дней занятий в «Альянс Франсез»[16] я старалась избегать любых новых знакомств, то есть – необходимости отвечать на вопросы. Я только запоминала национальность тех, с кем уже знакома, чтобы понять, являются ли жесты этого человека признаком душевного расстройства или же, как у итальянцев или греков, – проявлением южного темперамента.

В арабском магазинчике на моей улице меня считают русской – если бы на вопрос любопытного продавца я сказала, что полька, араб бы закивал: мол, знает, где Польша, слышал, мол, о Валенсе и Ярузельском. А меня ни Ярузельский, ни Валенса не интересуют. Когда я говорю, что русская, люди на миг столбенеют, а потом смотрят с таким удивлением и испугом, будто за моей спиной стоит Горбачев с медведем на веревочке.

Увы, я тоже видела в Париже русского медведя на веревочке. Это случилось знойным вечером 14 июля 1989 года у Триумфальной арки. Внезапно стемнело, пошел снег, завыла протяжно кошмарная музыка, и по Елисейским Полям промаршировали красноармейцы в жутких шинелях, высоких сапогах и со звездой на лбу. За ними на передвижной платформе танцевала балерина с огромным белым медведем. Так прошел в Париже советский парад, посвященный двухсотлетию Французской революции, – ведь и у русских была в 1917 своя революция. Как только красноармейцы промаршировали по Елисейским Полям, их сразу же посадили в грузовики и отвезли к русскому посольству, чтобы кто-нибудь, случаем, не надумал остаться и просить убежища. Французы, глядя на этот наводящий ужас марш, веселились, как дети: что снег искусственный, что медведь настоящий и еще – что русские на этот раз возвращаются к себе домой.

Я чувствовала себя в этой веселящейся толпе несколько странно, почти так же, как несколько месяцев назад, когда смотрела телевизор в общежитии для эмигрантов. На экране ведущий, комментирующий парижскую манифестацию против Рушди, не мог понять, откуда взялась толпа фанатичных мусульман, требующих смерти писателя, интеллектуала, вообще кого бы то ни было в цивилизованном французском государстве. Меня мало волновало и само событие, и впавший в истерику ведущий, но вокруг началась суматоха, и тут я слышу, как все начинают возбужденно кричать: «Смерть Рушди! Смерть сукину сыну!» Я огляделась в полутьме телевизионной залы и обнаружила исключительно арабских эмигрантов из Магриба.

Но это было давно, очень давно, почти за год до того, как я познакомилась в «Альянс Франсез» с Бруно – единственным человеком, который не спросил в первые минуты разговора, что я делаю во Франции, откуда я и как меня зовут. После лекций мы бродили по Парижу, таская с собой огромные польско-англо-французские словари, поскольку в беспрестанной болтовне нам постоянно не хватало слов. Через месяц таких прогулок мы носили уже словари поменьше и знали больше мелких ресторанчиков. Наши разговоры состояли в придумывании правдоподобного вздора, например: почему монады Лейбница характеризовало в первую очередь отсутствие двери и окон? Объяснение простое – старик Лейбниц, который сидел в кресле у камина, закутавшись в плед, не терпел сквозняков. Вот он и придумал совершенство, лишенное дверей и окон, то есть монаду. Таким образом мы разрешили множество философско-психологических или попросту психиатрических загадок.

Иногда кому-нибудь из нас в последний момент не хотелось идти на занятия, но мы знали: на случай такого приступа лени прогульщик ждет в кофейне на углу Распай и Вавен. В один октябрьский день Бруно не пришел в «Альянс», а значит, ждал в закусочной, и он в самом деле стоял у стойки, но настолько непривычный в длинном, широком бежевом плаще, что я усомнилась, он ли это. В руке – бокал красного вина, золотистая, чуть посеребренная уже борода, волосы, ниспадающие на плечи, и роскошный плащ соединялись в композицию «Живописный Бруно». Бруно казался несколько сконфуженным собственной элегантностью.

– Этот плащ мне привезла сестра, – начал оправдываться он. – Она художник-модельер в Штатах и сделала мне подарок.

– Весьма симпатичная тряпка, но что это за пакля торчит у тебя из-под рукава, вот тут, под мышкой? – Я показала пальцем на то, что явно нарушало полный шик.

– Это не пакля, это волосяной покров, приклеенный здесь специально и придающий, как утверждает моя сестра, оригинальность и sex appeal[17] всему look.[18] Эти волосы можно побрызгать дезодорантом, как настоящие. Для тебя у меня тоже подарок. – Бруно протянул мне бело-голубой свитер с высоким воротом. – Рукава подвернешь, и будет как раз.

Я надела свитер. Сестра Бруно не наклеила на него волосы, зато пришила на спину два крыла наподобие ангельских – вязанных, шерстяных. Крылья держались на проволоке и величественно колыхались. Мы оба выглядели празднично, с такими крыльями не подобало идти ни в «Царицу Савскую» на пирожки, ни в кошерную пиццерию, а потом в кошерную кондитерскую на Сен-Поль, куда мы собирались в тот день. Было бы просто глупо шляться с крыльями на спине по еврейскому кварталу, между домами молитвы, среди набожных иудеев и детишек из хедера. Мы решили пойти туда, где живут в основном художники, то есть на Бастилию. Был вечер, когда Бруно задал мне бессмертный вопрос: «А какая она, эта Польша?»

– Какая? Начнем с истории. Ты знаешь, кто такие были тевтонские рыцари? В Польше их называли крестоносцами. Один польский король победил крестоносцев в великой битве под Грюнвальдом, в начале XV века. Во время Реформации почти весь орден перешел в протестантизм, а у тех, кто остался в католичестве, теперь своя резиденция в Вене. Именно в Вене один крестоносец показал мне фотографии декабря восемьдесят первого, на которых монахи в традиционных белых плащах с черным крестом, накинутых поверх элегантных костюмов, грузят в автофургоны ящики с продовольствием для Польши. Это была история, а теперь – география. Польша – большая страна. Близ границы с Россией, рядом с городом Белосток, сохранилось даже немного дремучих лесов. Кому-то пришла в голову мысль объехать те края с настоящим негром. Негра выставляли напоказ в домах сельских старост – разумеется, за деньги. Потрогать настоящего нефа стоило на несколько злотых дороже. Прекрасная посещаемость и самоокупаемость – люди собственными глазами увидели черного и смогли удостовериться, что он не раскрашенный. Африканец из Института иностранных языков в Лодзи заработал пару грошей, и тот, кто все это задумал, тоже, наверное, собрал немного бабок.

– Не знаю, остались ли довольны все герои другой истории, – заметил Бруно. – Перед самым концом войны наши войска проходили через глухую французскую провинцию, где никто не видел иностранцев, а уж тем более – негров из американской армии. Парни внушили провинциалам, а точнее – провинциалкам, что их раскрасили только на время войны, для лучшей маскировки, а потом черная краска смывается. Увы, после войны отдраивание шоколадных младенцев ничего не дало, краска сходить не желала.

Беседуя, мы дошли в конце концов до «Вольтера», протиснулись к стойке и взяли по бокалу, а потом, наверное, еще по бокалу, потому что я решительно должна была сесть за столик. Я собралась с духом и предложила Бруно то, чего больше никому не предлагала:

– Слушай, наш союз существует уже давно, через несколько дней ты возвращаешься в Лондон, следовательно, надо это как-то узаконить, как ты считаешь?

– Ну конечно. – Он закивал, пытаясь стянуть с соседнего столика пепельницу и одновременно обороняя свой бокал от нахального клошара.

– Предлагаю, чтобы мы стали amis.

– А почему не petit amis?[19]

– Потому что у меня есть муж, – ответила я.

– У тебя есть муж?

– Да, и я влюблена в него до безумия, он самый чудесный на свете, и не вытягивай из меня признаний, потому что ты, наверное, никогда не слышал, чтобы женщина так восхищалась своим мужем.

– А вот и нет, слышал. От моей жены, то есть моей бывшей жены.

– Видишь, я тоже не знала, что ты женат.

– Был, был, но все хорошее всегда кончается. Наш брак был прекрасен, все складывалось чудесно, даже слишком чудесно, потому что в одну безумную ночь Кена, голая, вскочила с постели и стала что-то записывать за столом. Она сказала, что, когда мы занимались любовью, испытала озарение. Озарение заключалось в том, что она открыла в женщине еще одно чувство, нечто среднее между осязанием и метафизическим чувством. Кена – антрополог, а потому не хотела впадать ни в мистицизм, ни в чистую биологию. Она решила, что оргазм у женщины не является следствием физического прикосновения, поскольку прикосновение можно определить: его локализацию и силу, а то, что испытывает женщина, занимаясь любовью, не поддается подробному описанию. Другим доводом, подтверждающим истинность этой теории, должен был служить тот факт, что во время оргазма наслаждение распространяется на все тело, что при обычном, чисто физическом прикосновении было бы невозможно. Следовательно, это удовольствие должно иметь сверхчувственное, или духовное, происхождение. Вывод – в женском теле есть орган чувств, связывающий физическое с духовным, такая чуть-чуть материальная душа, которая проявляется во время занятий любовью. Таким образом Кена разрешила проблему психофизического дуализма, с которой никто не мог справиться со времен Картезия.

Такие вот сенсационные выводы сделала моя жена на основании собственного опыта. Сначала она расспрашивала подруг об их сексуальных переживаниях, но потом, как и положено добросовестному ученому, решила проводить эксперименты на себе. Наша спальня превратилась в несколько двусмысленную лабораторию. Кена приводила всяких разных типов, чтобы проверить, в какой степени сила оргазма у женщины, то есть конкретно у Кены, зависит от духовной и физической предрасположенности партнера.

Я оставил ей нашу нью-йоркскую квартиру и улетел в Южную Африку, где как геолог добывал породу. Я обнаружил много растительных окаменелостей и переключился на палеонтологию. Среди растений мне стали попадаться кости, примитивные орудия, древние захоронения. Поэтому я решил изучать антропологию в Бейруте, где прожил в общей сложности десять лет. Не знаю, опубликовала ли Кена свои труды, но я благодаря тому, что мы расстались, живу в Европе, у меня хорошая работа в Британском музее, и после убийственных месяцев на Руб-аль-Хали я, кажется, обнаружил, откуда произошли семиты. Но откуда берутся такие люди, как те, что только что сели позади тебя, я понять не в состоянии.

Я посмотрела в зеркало, висевшее над баром, и сквозь дым увидела прямо позади себя два крашеных панковских чуба. Панки говорили очень громко, но не по-французски.

– Бруно, я понимаю, что они говорят. Это не польский, не итальянский. Господи, что это за язык? Знаю, Бруно! Это русские. Правда, я никогда еще не видела русских панков, может, они здесь в командировке. – Панки, должно быть, заметили, что мы говорим о них, потому что тот, у которого чуб был побольше, хлопнул меня по плечу и совсем не агрессивно, а скорее тоскливо спросил:

– Ну што?

– Ничего, – ответила я.

Парень заорал:

– Юрий, русские! Радость-то какая!

И они тут же, прихватив свои бутылки и стаканы, пересели к нам. У нас не было времени поговорить как следует. Я только узнала, что Юрий и М. – из оркестра, который год назад попросил во Франции убежища. Порой они тоскуют по дому, но у них есть безотказное средство от ностальгии – послушать Радио Москвы. Через полчаса тоски как не бывало. Наш разговор был прерван появлением в кафе типа, одетого вполне опрятно, но с волосами, просто не поддающимися описанию, – то ли сто лет нестрижеными, то ли сто лет немытыми. Еще в дверях он высмотрел панков и начал проталкиваться к нашему столику, обличительно вопия:

– Обрезали волосы! Обрезали! А в волосах – сила Божия. Пока Самсону Далила волосы не обрезала, Дух Господень был на нем!

Этот тип явно был психом, но вещи говорил интересные.

– Все помешательства, болезни ума идут от шампуней. Шампунь – это химическая гадость, отрава, он попадает в глаз, и глаз болит. А люди втирают шампунь в волосы, в нежную кожу головы, в мозг, и шампунь разъедает мозг. Волосы надо мыть целебными травами, втирать в них миро и розовое масло, чтобы это благоуханное масло стекало по волосам. Когда святая Мария Магдалина умащивала голову Христа, она знала, что делает, у нее были дивные волосы, до самой земли, и Христос воскрес из мертвых, а Самсон умер. О!

И я уже скоро обрету силу Господню, если только буду вовремя возвращаться из увольнительных в больницу Святого Антония. И вы возвращайтесь в домы свои, ибо Бастилию разрушили, но Бастилия восстанет. Снова будет революция, и будут резать волосы вместе с головами.

Говоря это, он выпил из наших бокалов все вино. Сидеть дальше над пустой посудой было бессмысленно. Мы распрощались, четырехкратно расцеловавшись.

В метро слегка подвыпивший француз попробовал навязать мне беседу:

– Вы не француженка?

– Нет, не француженка.

– Тогда вы, наверное, испанка.

– Нет.

– Тогда из какой вы страны?

– Вы что, не видите? – Я показала на ангельские крылья, прикрепленные к свитеру. – Я из космоса, но должна возвращаться, у меня увольнительная закончилась. До свидания.

Октябрь 1989

В «Альянс Франсез» на бульваре Распай, 101, я зубрила слова и грамматику, а в доме номер 56 на бульваре Распай я наткнулась на некий институт или академию. Я каждый день проходила мимо ее стеклянной башни, а когда заглянула внутрь, как раз вывесили программу занятий на 89/90 год. Принимали кандидатов, которые хотят записаться на занятия в докторантуру или для получения диплома, – желателен зачет нескольких лет занятий в другом учебном заведении. Можно было выбрать самые разнообразные факультеты: от геологии и математики до синологии и музыковедения. Студент обязан посещать выбранные семинары – два часа в неделю – и консультироваться в ходе написания работы с научным руководителем. Я пробежала взглядом фамилии преподавателей: Касториадис, Помиан, размышляя, стоит ли дальше увязать в философии. Я вспомнила тоскливое словоблудие о Гегеле, такое скучное, что глаза слипались, на семинарах по Хабермасу.[20] ветреное обаяние Скота Эриугены,[21] «Книгу Гамма Метафизики» Аристотеля, распеваемую пьяными друзьями в ритме блюза, со стриптизом в самые гамма-метафизические моменты, и мне расхотелось изучать философию. Пяти лет на тренировку ума в логике и эрудиции достаточно. Пора заняться чем-нибудь серьезным.

Другой семинар: профессор Милан Кундера – «Роль музыки в романе», это меня не интересует; профессор Дерриба – тоже малоинтересно, когда я вижу Ницше, перехожу на другую сторону улицы. Факультет неолита мог бы даже оказаться любопытным, но это отделение находится не в Париже, а в Тулузе. Антропология – а вот это как раз то, что мне нравится. К сожалению, здесь только средневековая антропология. Я бы хотела писать о культе черепа, на эту тему больше всего можно найти в эпоху античности и чуть раньше. Но не будем мелочиться, антропология – это антропология, и в средневековье какие-нибудь черепа найдутся, главное – убедить в этом научного руководителя. Поскольку институт, или Ecole des Hautes Etudes en Sciences Sociales,[22] будучи связан с Сорбонной, оставался наполовину частным учебным заведением, по финансам он может себе позволить пригласить для чтения лекций господина Кундеру или господина Безансона. А в том, что это не один из государственных парижских университетов, нетрудно убедиться уже во время записи. В университетах – безумие, толпы ожидающих по два-три дня очереди в секретариат. Чтобы записаться в Ecole des Hautes Etudes, договариваешься по телефону о встрече с лектором. В кабинете профессор неспешно попивает кофе, у него достаточно времени, чтобы в неофициальной, приятной беседе выяснить, годишься ли ты в студенты.

– Итак, господин профессор, я училась в Польше, правда, училась философии, но меня интересовала именно средневековая философия. Спор об универсалиях, «О граде Божием» святого Августина (я бессовестно врала и вдобавок с помощью святых), святой Фома Аквинский и его «Сумма теологии». Но больше всего в этой философии меня интересовала антропология. Например, исследования, как отражаются в архитектуре богословские тезисы. Схема, как вписано тело Христово в готический собор, с непременным соблюдением ориентации восток – запад. Традиции такой символико-архитектонической системы тянутся с самых древних времен. Уже в неолите мы обнаруживаем захоронения, ориентированные по оси восток – запад. Лучше всего в этих захоронениях сохранились черепа. – И так далее, от неолита, через Египет и Палестину я добралась до несчастного средневековья. – В средневековье, да, в средневековье человеческий череп, то есть представление о нем, имеет несколько иное значение. Хотя бы функция черепа в инициации тамплиеров, информация на эту тему происходит из актов инквизиции, тем не менее можно предполагать, что существовала несомненная связь с широко известной в те времена ересью… – На этом профессор, к счастью, прервал мои умозаключения, долженствовавшие убедить его в существовании несомненных связей между культом черепа в эпоху неолита и представлением о нем в средневековье.

– Пока вы говорили, я просмотрел то, что вы написали; план исследований и ваше dossier.[23] Любопытно. Вот мое одобрение и подпись – с маленькой оговоркой: я веду семинары по средневековью, а не по ересям. Поэтому я направляю вас на семинар по представлениям о человеческом теле и его воспроизведении в средние века. Думаю, там будет кто-нибудь, кто занимается головой или черепом, венчающим человеческое тело.

Вот так после получасового собеседования я стала студенткой E.H.E.S.S., факультета антропологии, по специальности «человеческий череп». Неплохая тема – но что я в действительности могу написать о черепе? Где тут найти какой-нибудь средневековый череп? Картины, изображающие святого Иеронима, склонившегося над столом, на котором лежит Библия и истлевший череп; кающаяся Мария Магдалина, вглядывающаяся в пустые глазницы черепа, – и на этом мои познания заканчиваются.

5 октября

Познаний на тему о черепе не прибавилось. Перелистываю тома Оригена, святого Иеронима, Зогар – по-прежнему ничего. Может, разве, что «рош» (голова по-еврейски) означает еще и вершину горы. Голгофа, «лобное место», переводится как «место черепа»; итак, количество черепов множится, но из этого ничего не следует. Вдобавок святой Иероним (всегда изображаемый с черепом) в комментарии к Евангелию от Матфея опровергает слухи, будто бы место, именуемое Голгофой, обязано своим названием тому, что там был погребен праотец Адам, и именно там, где покоится его череп, стоял крест Иисуса. Согласно святому Иерониму, Адам был погребен близ горы Хеврон, о чем можно прочесть в Книге Иисуса Навина. Голгофа же обязана своим названием тому, что на ее вершине некогда приводили в исполнение смертные приговоры через отсечение головы. До Иисуса на Голгофе распинали других осужденных, и значит, их кровь тоже должна была стекать на могилу Адама?

Надо будет поискать что-нибудь еще о святой Марии Магдалине, поскольку мнение святого Иеронима по интересующему меня вопросу вполне однозначно, основано на фактах и авторитете Библии. Антропологу тут делать нечего.

6 октября

Наконец-то, после года скитаний по отелям и ночлежкам, измучив своим присутствием друзей и знакомых, мы с Цезарием обрели собственное жилье. Где мы только не ночевали, приехав во Францию: в предбаннике сберегательного банка, который по ночам открывал для нас сторож, любивший молодежь, в шкафу у доминиканцев, в старом парке, который, как выяснилось на рассвете, оказался заброшенным кладбищем… Я всегда говорила, что кто-то проклял крышу над моей головой, но теперь – конец проклятию и бродяжничеству – собственная студия с двумя большими окнами, деревянным полом, душем, живописными арками, отделяющими кухню от комнаты. Все это чудо – здесь, рядом с площадью Насьон, на улице со смешным названием Рандеву.

8 октября

За два дня до нашего переезда обрушился потолок в ванной. Кто-то все-таки проклял крышу над моей головой. Первая ночь в новом жилище – и уже свето-музыкальное шоу. Когда мы выключили свет и легли, измученные переездом, мы увидели прямо над головой светящиеся отверстия. Это не могли быть звезды, мы ведь жили не в мансарде. Однако светящиеся точки отчетливо складывались в созвездия Ориона и Большой Медведицы. Мы зажгли свет и осмотрели потолок. На досках приклеены невидимые днем кусочки чего-то фосфоресцирующего, в темноте превосходно имитирующего звезды.

В четыре нас разбудили топот и писк. Усомниться было невозможно – мыши. Мой доблестный муж, вооружившись метлой, вышел на охоту. Польских мышей достаточно испугать стуком, и можно спокойно жить до утра. Парижские мыши хоть и помельче, но зато куда как нахальнее. Радио и электричество их только взбодрили, и они пустились в галоп. Сидя на кровати, завернувшись в одеяло, я осмелилась взглянуть на поле брани, и в то же мгновение мышь пошла на меня в атаку. Оставалось одно: применить слезоточивый газ. Наверное, у мышей слишком маленькие глазки, и на газ они не реагируют – серая тварь бестревожно пробежала по моей кровати и начала новый круг по комнате. Заплаканные и побежденные, мы ушли из дома. Мы добрели до площади Бастилии, площади, о которой еще задолго до революции граф Калиостро сказал, что она будет принадлежать народу, – и действительно, почти на всех лавках спали клошары. Мы отыскали свободную лавку и улеглись – мы, обладатели «студии» за две тысячи франков в месяц.

10 октября

В иезуитском институте у станции метро «Севр Бабилон», куда я хожу на еврейский (не для того, чтобы эмигрировать, а в чисто научных целях), разумеется, польские иезуиты. Януш двадцати с чем-то лет свободно говорит по-арабски, был некоторое время в Сирии, и, если бы я увидела его в восемнадцатом квартале в какой-нибудь тунисской забегаловке, никогда бы не поверила, что он не араб. На каникулы он едет в Оксфорд изучать английский – уверена, что по возвращении у него будет вид джентльмена, который только что вышел из паба. Другой языковый гений ордена иезуитов – Ришард, а точнее, Ришар – отец француз, мать итальянка, то есть – с детства двуязычный. В Польше он пробыл несколько месяцев и, как он утверждает, польский знает неважно, но я никогда не встречала иностранца, который говорил бы по-польски, как он, без всякого акцента, и произносил бы все шипящие звуки. Самую сложную скороговорку Ришард проговаривает быстрее и отчетливее, чем я. Пять лет он жил в Индии. Если ему хотелось прогуляться без визы в Непал, он переодевался и полностью исчезал в толпе индусов, что при его смуглой коже, видимо, было нетрудно. Когда в Париже мы проходили мимо китайского ресторана, Ришард с наслаждением вдыхал ароматы восточной кухни, напоминавшие ему детство: мальчиком он входил в дружину скаутов острова Маврикий, где, кроме него, были одни только китайчата. Китайский он знает слабо – так же, как польский.

А еще Януш познакомил меня с Алицией, которая работает в институтской библиотеке. Благодаря ей я могу входить в зал с книгами, перелистывать альбомы, рыться среди фолиантов, а не в каталогах, что достаточно трудно, если ищешь всего лишь библиографию по теме, сформулированной неточно. Библиотека опоясывает верхний этаж готической церкви Святого Игнатия, в ее хранилищах содержится около ста пятидесяти тысяч томов.

14 октября

Мария Магдалина, откуда это двойное имя? Алиция порекомендовала мне огромный многотомный словарь святых. В нем я обнаружила, что Мария родилась в городе Магдала. Таким образом, Мария из Магдалы стала со временем просто Марией Магдалиной. Что означает слово «Магдала»? По-еврейски это слово пишется «МГДЛ» и означает «башня». Любопытно нумерологическое значение этой башни: M = 40, Г = 3, Д = 4, Л = 30, то есть – 77. Две семерки. Башня и число семь дополняют друг друга следующим образом: 7 означает завершение некоего процесса, его исполнение, переход на обозначенный путь, а башня… Схема башни достаточно проста |, она связывает то, что внизу, с тем, что наверху. Вавилоняне, возводившие башню, сказали: «…построим себе город и башню, высотою до небес» (Книга Бытия 11, 4). По-еврейски «вершина» – «рош», в дословном переводе – «голова». Башня связует то, что на земле (ноги), с тем, что в небе (голова), а значит, это символический путь между земным и небесным, путь к переходу, путь со значением 7.

Есть ли еще какая-нибудь связь между схемой башни и Марией Магдалиной? В первую очередь следует оставить сомнения относительно единства фигуры святой и блудницы. Оригена и святого Иеронима приводила в негодование мысль об отождествлении грешницы, омывающей слезами ноги Христа, со святой, умащавшей благовониями его голову. Однако латинские отцы Церкви признавали единство этих ипостасей, а раз уж я занимаюсь средневековой, а не античной антропологией, придется мне согласиться с их мнением.

Башня, у которой ноги на земле, головой касающаяся неба. Мария из Башни. Есть ли в Новом Завете какая-нибудь сцена, в которой Мария из Магдалы не выступала бы в ассоциации с ногами или головой? Евангелие от Иоанна 12, 3: Мария помазала миром ноги Иисуса. Евангелие от Луки 10, 38–40: Марфа заботилась о большом угощении, а Мария «…села у ног Иисуса и слушала слово Его». Евангелие от Марка 14, 3–8: Женщина (Мария?) помазала миром голову Иисуса. Евангелие от Иоанна 11,32: сцена, предшествующая воскрешению Лазаря, когда заплаканная Мария, преклонив колена, обнимает ноги Иисуса. Евангелие от Иоанна 19, 25: у Марии, стоящей на коленях у креста, голова на уровне ног Иисуса. Евангелие от Иоанна 20, 3–8: «Тотчас вышел Петр и другой ученик, и пошли ко гробу. Они побежали оба вместе; но другой ученик бежал скорее Петра, и пришел ко гробу первый. И, наклонившись, увидел лежащие пелены; но не вошел во гроб. Вслед за ним приходит Симон Петр, и входит во гроб, и видит одни пелены лежащие… Тогда вошел и другой ученик, прежде пришедший ко гробу, и увидел, и уверовал». Петр увидел пустой гроб, как, вероятно, и Иоанн. А бывшая с ними Мария Магдалина «…стояла у гроба и плакала. И, когда плакала, наклонилась во гроб, и видит двух Ангелов, в белом одеянии сидящих, одного у главы и другого у ног, где лежало тело Иисуса» (Евангелие от Иоанна 20, 11–12).

Гроб Иисуса – место, где произошло Воскресение, или завершение определенного этапа, которое символизируется числом семь. В христианской символике число восемь означает обновление, возрождение, Христа Воскресшего. В иудаистской экзегетике восемь – барьер, испытание, которое необходимо пройти, тот, кто его преодолевает, достигает Новой Жизни. Единственным фрагментом Нового Завета, в котором Мария Магдалина не выступает в ассоциации «ноги – голова», является момент «Noli me tangere»[24] в саду, где был фоб. Но Христос, которого видела тогда Мария Магдалина, уже Христос Воскресший, пребывающий символически в сфере 8, а не 7.

17 октября

Мое наблюдение относительно связи Марии Магдалины с «ногами» (почему ноги и голова в кавычках? Это все-таки только символы, построенные на конкретике) не является параноидальным. Рабан Мавр тысячу лет назад тоже заметил это совпадение: Мария Магдалина всегда – та, что обнимает ноги Иисуса, даже если в некоторых ситуациях это мог бы сделать кто-то другой. Цитата из Рабана Мавра: «Она (Марфа) бежит плакать ко гробу. Но Мария идет туда, где Иисус, и, увидев Его, падает Ему в ноги».

Если в архитектуре цистерцианцев башня символизирует восхождение души к Богу и если атанор (алхимическая печь) заимствовал свою форму у башни, тогда известно, что придется искать по теме этой символики. Я не люблю слов «гностицизм» или «герметические науки». То, что ждет систематизации, – окаменелости, следы того, что некогда было гностицизмом. От него остались мертвые, истлевшие обрывки, складывающиеся в логическое целое.

Такое занятие – поучительная вивисекция, доказывающая, что когда-то «это нечто» было живым, и неплохо ему жилось в этом мире или в этих мирах. Гностицизм – эзотерическая теология и систематизирует то, опытом чего является Мистика. Эзотерическое искусство – Магия, а ее философия – Герменевтика. Без Мистики невозможен Гностицизм, использующий ее Сакральную Магию и рефлексию над ней, или Герменевтику. Разрывая эту цепь, лишая ее Мистики, мы получаем религиоведческое отступление, а не созерцание мистического опыта. Ибо как быть гностиком, не будучи мистиком? От Саксальной Магии остается тогда забавное суеверие, а человек жаждущий быть Магом, становится не господином себя и Мудрецом, но человеком, подвластным морским приливам, всплескам пламени и порывам ветра.

Философия, Философ? Над входом в Collegium Broscianum, где находится сейчас философский факультет Ягеллонского университета,[25] должно быть высечено даже не «Оставь надежду, всяк сюда входящий», но слова одного раввина, услышавшего, что его ученики стали интересоваться философскими новинками: «Там, где философия прекращает свои исследования, мы только начинаем». Я не Мистик, а стало быть, не Гностик, не Маг и не Герметик. Я студентка факультета антропологии, а значит – дальше за работу.

20 октября

Число семь, появляющееся в связи с фигурой Марии Магдалины: 1) Семь злых духов, изгнанных из нее Иисусом. 2) В Евангелии от Иоанна воскрешение Лазаря (брата Марии Магдалины) – седьмое чудо, совершенное Иисусом, начиная с чуда в Кане Галилейской. 3) В «Золотой Легенде», где описано раскаяние Марии Магдалины, можно обнаружить следующий фрагмент: «Постоянно обитая в крипте, она была возносима в Небо седмижды в день на руках ангелов, и слушала там, будучи еще в телесной оболочке, ангельский хор». 4) В «Житии Марии Магдалины», написанном Рабаном Мавром, длина гроба Господня составляет ровно семь локтей.

Необходимо напомнить себе другие символические семерки и проверить, могут ли быть полезны в анализе фигуры Марии Магдалины: 1) Второзаконие 15, 12–18: Через семь лет службы можно отпустить раба на свободу (если он это заслужил).[26] В «Зогаре» этот раб, освобожденный после семи лет, – душа, проходящая ступени очищения. 2) В мистической школе «Меркаба», чтобы достичь видения Престола Божия, следовало пройти через семь покоев, что соответствует странствованию через семь небесных сфер. В книге мсье Роше, изданной в серии исследований об учении катаров, я тоже кое-что нашла о семерке: «…для манихеев было установлено семь степеней инициации: четыре круга посвященных и три круга избранных. В инициации же катаров ссылались на семь ступеней Мудрости из поэмы Боэция».

Семь ступеней инициации, семь покоев, ведущих к Богу (об этих семи покоях писала также святая Тереза Авильская), – или переход через некий барьер в иную сферу духовности. Мария Магдалина – грешница; обращенная, очищенная от бесов, кающаяся и возносимая семь раз в день на Небеса, – не соответствует ли это схеме инициации, ведущей через очищение, покаяние и соответствующую магическую практику к новому состоянию души? Эти «барьеры», символический переход в иную реальность (духовную), представляет барельеф на портале XII века в Отене. Два ангела уносят святую Марию Магдалину на небо сквозь потолок кельи или свод грота.

В атаноре, имеющем форму башни, должна была происходить реакция превращения олова в золото, или трансмутация грешной души, обремененной вожделениями плоти, в состояние духовной чистоты.

А чем иным, как не такой метафорической трансмутацией, была жизнь Марии из Магдалы (Башни), обратившейся грешницы, кающейся, очищающей свою душу до духовного совершенства, достойного вознесения до самого неба?

Мария Магдалина – покровительница Франции. Злые языки говорят, что эта страна имеет ту покровительницу, какую заслужила. Легенда, описывающая жизнь Марии Магдалины на юге Франции, в окрестностях Марселя, возникла в IX веке. Ранее считалось, что святая, оставив Иерусалим вместе с Марией, матерью Иисуса, и святым Иоанном, отправилась в Эфес и что там находится ее гроб. Якобы это был гроб святой Марии Магдалины и Семерых Спящих (семерых мучеников). Снова семь. Придется поискать что-нибудь об этих мучениках, если их действительно было семь.

30 октября

Конец октября, но еще по-прежнему тепло. Перед кофейнями и закусочными стоят столики. Я сижу за таким столиком с Жаком, студентом-теологом. В Польше стулья в кофейнях стоят друг против друга, что вполне естественно, поскольку люди встречаются, чтобы поговорить. Во Франции стулья расставлены так, что сидишь рядом с собеседником, лицом к улице. Чтобы посмотреть соседу в глаза или просто время от времени бросить на него взгляд, приходится всячески изворачиваться. Это утомительно – поэтому уже через четверть часа так или иначе начинаешь глазеть на улицу.

– Жак, я никогда не научусь писать по-французски. Письменный французский – иероглифическое письмо. Если никогда слова не видел, ни за что его правильно не напишешь.

– Ешь французский petit déjeuner,[27] пей французские вина, а орфография сама тебе в голову влезет. – Довольный своим рецептом, Жак съел пятый круассан.

– Знаешь что, если уж даешь советы, то мог бы забыть на минутку, что ты француз, и не говорить мне о еде и питье, а нормально, как теолог, порекомендовать какую-нибудь молитву Духу Святому о ниспослании дара хотя бы двух иностранных языков.

– Если б ты спросила меня, как быть, чтобы не грешить, я бы порекомендовал тебе литанию, но у тебя проблема с французским языком – вот я и посоветовал то, что адекватно твоему горю. Смотри, видишь тех двоих на перекрестке? Угадай, из какого они ордена.

И правда, дорогу переходили два монаха в коричневых облачениях.

– Не знаю. Может, францисканцы?

Жак, студент-теолог, возразил:

– Нет-нет. Это орден ряженых.

– Ты чего? – удивилась я. – Самые обыкновенные монахи.