Седьмая девственница

— Они меня дразнили, — сказала я. — Сент-Ларнстоны и Ким. А Меллиора нет. Ей было меня жалко.

Бабушка спросила:

— Если б тебе сейчас можно было загадать желание, ты бы что загадала?

Я дергала травинки и не отвечала: то, чего мне хотелось, я не могла выразить словами, даже бабушке. Она сама ответила за меня:

— Ты бы стала леди, Керенса. Стала бы ездить в собственном экипаже. Разодетая в шелка и атлас в роскошном платье яркого сочного зеленого цвета и в туфельках с серебряными пряжками.

— И умела бы читать и писать, — добавила я. И нетерпеливо повернулась к ней: — Бабушка, это сбудется?

Она не ответила мне, и я огорчилась, спрашивая себя: почему, ну почему она не предскажет мое будущее, ведь предсказывает же она его другим. Я умоляюще смотрела на нее, но она меня будто не видела.

Солнце блестело на ее гладких иссиня-черных волосах, уложенных в косу вокруг головы. Такие волосы следовало бы иметь леди Сент-Ларнстон. Они придавали бабушке горделивый вид. Ее живые темные глаза не так хорошо сохранились, как волосы, — вокруг них были морщинки.

— О чем ты думаешь? — спросила я.

— О том дне, когда вы пришли ко мне. Помнишь?

Я прислонилась головой к ее теплому боку, вспоминая.

Первые годы нашей с Джо жизни прошли на берегу моря. У нашего отца был на пристани маленький домик, похожий на тот, в котором мы жили с бабушкой, только с большим погребом внизу, где мы хранили и солили сардины после богатого улова. Когда я думаю о том домике, мне прежде всего вспоминается запах рыбы — добрый запах, означавший, что погреб хорошенько набит и у нас будет что поесть в ближайшие недели.

Я всегда присматривала за Джо, потому что мать у нас умерла, когда мне было шесть, а ему четыре, наказав мне всегда смотреть за моим маленьким братиком. Порой, когда отец был в море, налетал штормовой ветер, и нам казалось, что наш домик вот-вот снесет в воду. Тогда я крепко обнимала Джо и напевала ему песенки, чтоб он не боялся. Я притворялась, что мне нисколечки не страшно, и обнаружила, что это неплохой способ и впрямь избавиться от страха. Постоянное притворство очень мне помогало, так что я мало чего боялась.

Лучше всего было, когда море успокаивалось, и в страдную пору, когда косяки сардин шли к нашему побережью. Дозорные, расставленные вдоль берега, замечали рыбу и сообщали остальным. Я помню, как все приходили в волнение, когда раздавался крик «Хева, хева», потому что на корнуэльском наречии «хева» означает косяк рыбы. Затем лодки выходили в море, и начинался лов; погреба наши заполнялись. А в церкви рядом с пшеничными колосками, овощами и фруктами появлялись и сардины, чтобы Бог видел, что рыбаки благодарны ему не меньше, чем крестьяне.

Мы с Джо работали в погребе, кладя слой соли на слой рыбы до тех пор, пока мне не начинало казаться, что руки у меня больше никогда не согреются и никогда не перестанут пахнуть рыбой.

Но это были хорошие времена, а потом пришла зима, когда в наших погребах не стало рыбы и разыгрались такие штормы, каких не бывало уже лет восемьдесят. Мы с Джо вместе с другими ребятишками ходили вечерами на берег и вылавливали угрей из песка маленькими железными крючками, а после несли их домой и там готовили. Мы собирали ракушки, ловили улиток. Рвали и варили крапиву. Я помню, какой тогда был голод.

Нам снилось, что мы слышим желанный крик «хева, хева», и это был прекрасный сон, но когда мы просыпались, становилось еще хуже.

Я помню отчаяние в отцовских глазах. Я увидела, как он смотрит на нас с Джо, словно принял какое-то решение. Он сказал мне:

— Мать часто толковала с тобой о бабушке.

Я кивнула. Я обожала рассказы о бабушке Би, что жила в месте под названием Сент-Ларнстон, и не забывала ни одного из этих рассказов.

— Бьюсь об заклад, она не прочь будет взглянуть на тебя и малютку Джо.

Я не поняла всю важность его слов, пока он не вывел лодку. Прожив у моря всю жизнь, он понимал, что ему грозило в такую непогоду, Помню, как он зашел в домик и крикнул мне:

— Пошла рыба! Вот наедимся сардинок на завтрак! Пригляди тут за Джо, пока я не вернусь. — Я смотрела, как он уходит, видела, что другие рыбаки на берегу говорят ему о чем-то, — и я знала, что они ему говорили, — но он их не слушал.

Ненавижу юго-западный ветер! Когда он начинает дуть, мне слышится его завывание в ту ночь. Я уложила Джо, но сама не легла. Я сидела и повторяла: «Сардинки на завтрак», и слушала вой ветра.

Он не вернулся, и мы остались одни. Я не знала, что делать, но продолжала притворяться ради Джо. Как только я пыталась сообразить, что же делать, мне слышались голос матери, велевший присматривать за братиком, а потом слова отца:

— Пригляди тут за Джо, пока я не вернусь.

Сперва нам помогали соседи, но времена были тяжелые, и пошли разговоры, что нас надо поместить в работный дом. Тут я вспомнила тогдашние слова отца про бабушку и сказала Джо, что мы пойдем ее искать. И вот мы с Джо отправились в Сент-Ларнстон и спустя некоторое время, хоть и не без труда, пришли к нашей бабушке Би.

Первой ночи в бабушкином домике я тоже никогда не забуду. Джо завернули в одеяло и дали выпить горячего молока, а меня бабушка Би заставила лечь, сама обмыла мне ноги и положила мазь на больные места. После мне казалось, что мои раны чудесным образом зажили к утру, но этого, конечно, не могло быть. Я и теперь помню чувство глубокого покоя и тишины. Чувство, что я пришла домой и что бабушка Би мне дороже всех на свете. Я, конечно же, любила Джо, но никогда в жизни я не встречала таких замечательных людей, как бабушка Би. Помню, я лежала на кровати, а она, распустив свои чудные черные волосы, расчесывала и смазывала их — ибо даже неожиданное появление двух внуков не могло нарушить этот ритуал.

Бабушка Би вылечила, накормила и одела меня — и подарила мне чувство собственного достоинства и гордость. К тому времени я стала уже не той девочкой, которая когда-то в изнеможении постучалась к ней в дверь.

Бабушка знала об этом, потому что она знала все.

Мы быстро приноровились к новой жизни, как это и бывает обычно у детей. Теперь наш дом был среди шахтеров, а не рыбаков, потому что хоть шахта Сент-Ларнстонов и закрылась, многие в Сент-Ларнстоне зарабатывали на жизнь в шахте Феддера и ходили каждый день туда и обратно по две мили. Я обнаружила, что шахтеры столь же суеверны, как и рыбаки, — ведь и то и другое занятие очень опасное, поэтому того, кто этой опасной работой занимаются, ждут благосклонности от богов удачи. Бабушка Би часами рассказывала мне о шахтах. Мой дедушка тоже был шахтером. Она рассказывала, как оставляли приношения, чтоб отогнать злых духов, а это значило подарить им добрую часть обеда; она сердито говорила о системе работы на паях, а не на жалованье, а это означало, что если кому выдался несчастливый день и скудная добыча, то скудно и платили. Так же сердито говорила она о тех шахтах, где имелись свои лавочки, в которых шахтеры должны были все покупать, зачастую по более высоким ценам. Слушая бабушку, я представляла себе, как спускаюсь по стволу шахты, видела людей в изодранной одежде, покрытой характерными красными пятнами, в оловянных касках с прикрепленными клейкой глиной свечками; ощущала спуск в клети туда, во тьму, чувствовала дрожание горячего воздуха и содрогание породы, когда работали шахтеры; ощущала ужас, столкнувшись лицом к лицу с духом, не получившим приношения, или с черной собакой и белым зайцем, которые предвещали неминуемую беду в шахте…

Я сказала бабушке:

— Я все помню.

— Что привело вас ко мне? — спросила она.

— Случай, возможно…

Она покачала головой.

Для таких малышей это был трудный путь, но вы ведь не сомневались, что найдете свою бабушку? Вы ведь знали, что если идти и идти все дальше, то придете к ней, верно?

Я кивнула.

Она улыбалась, словно уже ответила на мой вопрос.

— Что-то пить охота, — сказала она. — Пойди, любушка, принеси мне капельку моей сливовой настойки.

Я зашла в домик. В нем была всего одна комната, правда, еще имелась пристроенная кладовка, где бабушка Би обычно варила свои снадобья, а часто и принимала посетителей. Комната служила нам и спальней, и гостиной. У нее была своя история; ее выстроил Педро Баленсио, муж бабушки Би, которого звали Педро Би, потому что люди в Корнуолле не могли выговорить его фамилию и не хотели этим себя утруждать. Бабушка рассказывала мне, что постройка завершилась за одну ночь, потому что согласно обычаю, если кто мог выстроить домик за одну ночь, то становился владельцем земли, на которой возвел постройку. Вот Педро Би и отыскал землю — полянку в рощице, припрятал среди деревьев солому, колья и глину для обмазки стен и с помощью друзей выстроил домик за одну лунную ночь. За эту первую ночь ему надо было возвести хотя бы стены да крышу, а уж окно, дверь и трубу он доделал после; но за ночь Педро Би построил то, что можно было назвать домиком, и старый обычай был соблюден.

Педро был родом из Испании. Может, он слыхал, что согласно легенде в корнуэльцах есть доля испанской крови, потому что после набегов испанских моряков на побережье оставались обесчещенные ими женщины, да и немало испанцев, разбивших свои корабли у скал Корнуолла, оседали на земле, где находили помощь и дружбу. Хотя у многих тут волосы того же цвета, что и у Меллиоры Мартин, не меньше было и таких, у кого угольно-черные волосы, обжигающие темные глаза и бурный нрав, так непохожий на спокойные характеры, которые, казалось, созданы самой нашей сонной природой.

Педро полюбил бабушку, носившую то же имя, что и я, — Керенса. Он полюбил ее черные волосы и глаза, напоминавшие ему об Испании. Они поженились и стали жить в домике, выстроенном им за одну ночь, и у них родился единственный ребенок — моя мать.

Вот в этот-то домик я и зашла за сливовой настойкой. Чтобы попасть в кладовку, где хранились бабушкины снадобья, надо было пересечь комнату.

Хотя комната была всего одна, у нас был устроен «верх» — широкая полка, на уровне примерно середины стены, служившая нам с Джо спальней. Мы забирались туда с помощью лесенки, хранившейся в углу.

Джо и сейчас был там.

— Что ты делаешь? — позвала я его.

С первого раза он мне не ответил, а когда я повторила вопрос, показал мне голубя.

— Он лапку сломал. Но через день-другой должно зажить, — сообщил он.

Голубь спокойно сидел у него в руках, и я увидела, что брат смастерил птице что-то вроде шины, привязав лапку к щепке. Больше всего меня поражало в Джо не то, что он умеет делать всякие такие штуки для птиц и животных, а то, что они в его руках всегда были спокойны. Я видела, как дикий кот подошел к нему и стал тереться о ногу, еще до того как брат собрался предложить ему поесть. Джо никогда полностью не съедал того, что ему давали, вечно оставляя что-нибудь, чтобы таскать с собой, потому что был уверен, что всегда найдется существо, которому пища будет нужнее. Все свое время он проводил в лесу. Мне случалось натыкаться на него, когда он лежал на животе и наблюдал за насекомыми. Помимо длинных тонких пальцев, так ловко умевших чинить переломанные конечности зверей и птиц, у него было какое-то чутье на все, что касалось животных. Он лечил их болячки бабушкиными травами, и если ему что-нибудь требовалось, брал то, что нужно, из ее кладовки, как будто важнее нужд животных на свете и быть ничего не могло.

Его дар врачевания тоже был частью моей мечты. Я видела его в прекрасном доме, вроде как у доктора Хилльярда, потому что докторов в Сент-Ларнстоне уважали, а если люди и были высокого мнения о бабушкиных лекарствах, реверансов они ей не делали и дверей перед ней не распахивали — несмотря на всю свою мудрость, она жила в убогом домишке, а доктор Хилльярд был из благородных. Я хотела, чтобы Джо тоже проделал свой путь наверх вместе со мной, и мечтала, что он станет доктором почти так же страстно, как сама хотела стать леди.

— А когда заживет, тогда что? — спросила я.

— Ну, тогда он улетит и будет сам о себе заботиться.

— А тебе что достанется за труды?

Он и внимания не обратил на мои слова, все что-то бормотал своему голубю. А если б услыхал, то просто нахмурился бы, недоумевая, что же еще может быть нужно, ведь он вылечил покалеченное существо.

Кладовка всегда приводила меня в волнение, потому что раньше я ничего подобного не видела. Лавки, тянущиеся вдоль стен, были уставлены всякими горшочками и бутылочками, на балке под потолком висели разные травы для просушки. Я минутку постояла, вдыхая особый запах, которого нигде больше не было. Вот и очаг с большим потемневшим котлом, а под лавками стоят кувшины с бабушкиными снадобьями. Я знала, в которой из них сливовая настойка, и, отлив немного в стакан, отнесла его обратно через домик к бабушке.

Я присела с ней рядом, пока она пила маленькими глоточками.

— Бабушка, — попросила я, — ну скажи мне, получу ли я когда-нибудь то, чего хочу.

Она, улыбаясь, повернулась ко мне.

— Ну, любушка моя, — сказала она, — ты говоришь как одна из девушек, что приходят ко мне спросить, будет ли ей верен милый. Не ожидала от тебя такого, Керенса.

— Но я хочу знать.

— Ну так слушай. Ответ прост. Умные люди не нуждаются в том, чтобы им предсказывали будущее. Они его сами делают…

Весь день были слышны выстрелы. Это означало, что в аббатстве собрались гости. Мы видели, как подъезжали экипажи, и знали, что будет, потому что в это время, каждый год, они стреляли в лесу фазанов.

Джо лежал наверху с собакой, которую где-то нашел умирающей с голоду неделю назад. Она как раз достаточно окрепла, чтобы передвигаться самой, но не отходила от Джо ни на шаг. Он делился с ней едой и был счастлив с тех пор, как ее нашел. Но сейчас он не находил себе места. Я вспомнила, что с ним делалось год назад, и поняла, что он думает о бедных перепуганных птицах, взмывающих вверх, прежде чем рухнуть замертво на землю.

В прошлый раз он стукнул кулаком о стол, говоря:

— Раненые, вот о ком я думаю. Когда они померли, тут уж ничего не поделаешь, а вот раненые… Их не всегда находят, и…

— Джо, что-то ты больно расчувствовался. Какая польза горевать о том, чему не поможешь, — сказала я.

Он согласился, но из домика не выходил, а валялся наверху со своей собакой, которую назвал Голубчиком, потому что нашел ее в тот день, когда голубь со сломанной лапкой улетел, и собака заняла его место.

Я беспокоилась за Джо, потому что он выглядел таким сердитым, и я начала подмечать в нем кой-какие свои черточки, Поэтому у меня никогда не было уверенности, как он поступит. Часто я говорила ему, что он просто счастливчик, раз может слоняться вокруг и выискивать своих больных животных; большинство мальчиков его возраста уже работают в шахте Феддера. Люди не могли понять, почему его не отправляют на работу, но я знала, что бабушка разделяет мои честолюбивые мечты насчет него — насчет нас обоих. Покуда у нас имелось что поесть, мы с ним были свободны. Так она показывала им, что в нас есть нечто особенное.

Бабушка знала, что мне не по себе, и взяла меня с собой в лес собирать травы.

Я было обрадовалась, что не надо сидеть в домике.

Бабушка сказала:

— Не мучь себя, девочка. Такой уж он уродился, и он всегда будет горевать, когда страдают животные.

— Бабушка, я так хочу… так хочу, чтоб он стал доктором и лечил людей. Сколько нужно заплатить, чтоб из него вышел доктор?

— Ты думаешь, он сам хочет того же, моя милая?

— Ему хочется лечить. Так отчего ж не людей? Он будет получать за это деньги, и люди будут его уважать.

— А может, ему не так важно, что подумают люди, как тебе, Керенса.

— А надо, чтобы было важно, — сказала я.

— Будет, если так предназначено.

— Ты говорила, что ничего не предназначено. Что люди сами создают свое будущее.

— Каждый свое, любушка. Ему создавать, какое он хочет, а тебе — какое ты хочешь.

— Он валяется целыми днями наверху… со своими животными.

— Ну и оставь его, любушка, — сказала бабушка. — Он построит свою жизнь так, как сам хочет.

Но я не собиралась его так оставлять! Я хотела, чтобы он понял, что должен вырваться из той жизни, которой мы живем с рождения, — мы для нее слишком хороши, все трое. Бабушка, Джо и я. Меня удивляло, как же бабушка-то этого не видит, как может она быть довольна такой жизнью.

Собирание трав всегда действовало на меня успокаивающе. Бабушка говорила, где нам поискать нужные травки, а потом поясняла мне лечебные свойства каждой из них. Но в тот день, пока мы собирали травы, до меня то и дело доносились звуки далеких ружейных выстрелов.

Мы устали, и она сказала, что надо посидеть чуток под деревьями; и я уговорила ее рассказать мне о старине.

Бабушка будто околдовывала меня своими рассказами, и мне казалось, что я переношусь туда, где все это происходило; мне даже казалось, что я и есть бабушка и что это за мной ухаживает Педро Би, молодой шахтер, так непохожий на других. Он часто пел ей тогда приятные песни, которых она не понимала, потому что они были на испанском языке.

— Но вовсе не всегда нужны слова, чтобы понимать, — сказала она мне. — Да, его не слишком-то жаловали в этих краях, мол, чужестранец, и все такое. И тем, кто родился в Корнуолле, работы не хватает, говорил кое-кто, а тут еще всякие чужаки приходят отнимать у нас кусок хлеба. Но он только смеялся над ними, мой Педро. Он все говорил, что, как только меня увидел, для него все стало ясно. Он собирался остаться, потому что его место было там, где я.

— Бабушка, ты любила его, ты его по-настоящему любила.

— Это был мужчина, созданный для меня, и я никого другого не желала — ни тогда, ни потом.

— Так у тебя никогда не было другого возлюбленного?

На лице бабушки появилось никогда мной прежде не виданное выражение. Она слегка повернула голову к аббатству, словно прислушиваясь к выстрелам.

— Твой дед кротостью не отличался, — сказала она. — Убить того, кто его обидел, ему было раз плюнуть. Такой уж он был.

— Разве он убил кого-нибудь, бабушка?

— Нет, но мог бы… Убил бы, кабы знал.

— Что знал, бабушка?

Она не ответила, а лицо у нее стало словно маска, надетая, чтобы никто не увидел, что там под ней на самом деле.

Я прилегла, прислонясь к ней и глядя вверх на кроны деревьев. Хвоя так и останется зеленой всю зиму, а вот листья уже стали медно-коричневыми. Скоро наступят холода.

Бабушка сказала после долгой паузы: