«Если», 2004 № 02

— Как долго ты знала? — спросил я.

— С самого начала.

Она погладила меня по руке.

— Я узнала бы тебя в любое время и в любом облике, — заверила она и едва слышно добавила: — Джулиан.

Перевела с английского Татьяна ПЕРЦЕВА

Чарлз Стросс

Ореол

Под плазменным жалом корабельного выхлопа простиралось гигантское море облачных вихрей: оранжевые, коричневые и грязно-серые полосы медленными волнами проползали по раздувшемуся горизонту Юпитера. «Сенджер» приближался к перийовию, глубоко погрузившись в смертоносное магнитное поле газового гиганта — вдоль трубы корабля пробегали вспышки статических разрядов, выгибаясь дугами над фиолетовым выхлопным облаком, отражающимся от магнитных зеркал двигателя. Плазменно-ионный двигатель работал на полную мощность по извергаемой массе — сейчас его удельный импульс был почти таким же низким, как и у термоядерного двигателя, зато скорость разгона частиц плазмы была максимальной. Корабль потрескивал и стонал всем корпусом, совершая маневр в гравитационном поле Юпитера. Через час двигатель отключится, и хабитат направится вверх и в сторону, двигаясь к Ганимеду, а потом спустится обратно, на орбиту вокруг Амальтеи, четвертой луны Юпитера — и источника почти всего материала в кольце Госсамера. Обитатели хабитата не были первыми «законсервированными приматами», добравшимися до субсистемы Юпитера, зато они стали первым исключительно частным предприятием. Канал связи здесь работал редко и нерегулярно, миллионы километров вакуума отделяли их от рассеянных в пространстве сотен микрозондов с «мозгами» не умнее мышиных и нескольких механических динозавров, оставленных NASA или ESA[1]. Сейчас они находились настолько далеко от внутренних планет Солнечной системы, что немалая часть ячеек памяти в их системе связи использовалась как буферный накопитель информации: добираясь до Юпитера, новости успевали изрядно устареть.

Эмбер в компании примерно половины проснувшихся пассажиров с восхищением наблюдала за этой картиной из общего зала. По конструкции общие залы представляли собой длинные цилиндры с двойными стенками, расположенные в центре корабля. В трубах между стенками хранился основной запас жидкой воды. В одном из концов цилиндра располагался видеоэкран, показывающий в реальном времени трехмерное изображение проплывающей под ними планеты; на самом же деле конструкторы корабля заложили в торец цилиндра как можно больше материала, чтобы защитить экипаж от частиц, угодивших в ловушку магнитного поля Юпитера.

— Я могла бы там искупаться, — выдохнула Лилли. — Вы только представьте: нырнуть в это море… — В окне-экране появился ее аватар, скользящий вниз по километрам вакуума на серебристой доске для серфинга.

— Какой у тебя замечательный ожог, — фыркнул кто-то. Неожиданно аватар Лилли, до этого облаченный в переливающийся металлический купальник, приобрел текстуру поджаренного мяса и предупреждающе зашевелил пальцами-сосисками.

— И тебе того же желаю. И окну, через которое ты пролез.

Виртуальный вакуум за окном внезапно заполнился телами, по большей части человеческими. Они корчились, извивались и меняли форму, сцепившись в шутливой схватке — это половина детей на борту начала виртуальное сражение, сбрасывая подсознательный страх. Ведь за тонкими стенами хабитата таилась враждебная окружающая среда — тому порукой был поджаренный аватар Лилли.

Эмбер взяла инфоблокнот и вернулась к работе. Ей предстояло заполнить целую кучу бланков и оформить множество документов, чтобы экспедиция могла начать работу. В голове у нее вертелась пугающая мешанина цифр и фактов. Юпитер весит 1,9х1027 килограммов. Вокруг него вращается двадцать девять лун и примерно двести тысяч мелких тел, кусков камней и обломков всяческого мусора, превышающих по размерам фрагменты колец, ведь у Юпитера, как и у Сатурна, тоже есть кольца, хотя и не столь заметные. К ним надо добавить шесть крупных национальных орбитальных платформ и еще двести семнадцать микрозондов — все они, кроме шести, частные развлекательные платформы. Первую экспедицию с людьми на борту ESA отправило сюда шесть лет назад, за ней последовали два геолога-изыскателя и коммерческий корабль, рассеявший по субсистеме Юпитера полмиллиона пикозондов. А теперь прибыл «Сенджер» и вместе с ним три «банки обезьяньих консервов» — одна с Марса и две с околоземной орбиты. Создавалось впечатление, что вот-вот начнется бурная колонизация — если бы не одна мелочь: имелось как минимум четыре взаимоисключающих Великих Плана, как поступить со стариной Юпитером.

Кто-то ткнул в нее пальцем:

— Эй, Эмбер, чем занимаешься?

Она открыла глаза. Это Сю Ань.

— Мы ведь летим на Амальтею, правильно? Но наш банковский счет находится в Рено, поэтому нам надо заполнить все эти бумаги. Моника попросила меня помочь. Это не просто бред, а полный бред.

Ань наклонилась ближе к экрану блокнота и прочла перевернутый текст.

— Агентство по защите окружающей среды?

— Оно самое. «ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ ВОЗМОЖНОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ НА ОКРУЖАЮЩУЮ СРЕДУ», форма 204.6б, страница вторая. Мне нужно «перечислить все непроточные водоемы в радиусе пяти километров от зоны добычи полезных ископаемых. Если шахта пройдет ниже уровня грунтовых вод, перечислить все ручьи, водоемы и реки на расстоянии, равном глубине шахты в метрах, умноженном на пятьсот метров, вплоть до максимального расстояния в десять километров ниже по течению в направлении главного уклона водоносных горизонтов или местности. Для каждого водоема составить список всех подвергающихся опасности или включенных в списки охраняемых видов птиц, рыб, млекопитающих, рептилий, беспозвоночных или растений, обитающих в пределах десяти километров…»

— …от шахты на Амальтее? Которая обращается на расстоянии 180 тысяч километров от Юпитера, не имеет атмосферы и на поверхности которой можно схватить смертельную дозу облучения всего за полчаса?

— Ань покачала головой, но тут же испортила весь эффект, захихикав.

Эмбер взглянула вверх. На стену-экран перед ней, где все еще кипела виртуальная драка, кто-то — наверное, Ники или Борис — вывел карикатуру ее аватара. Сзади ее обнимал огромный мультяшный пес с висячими ушами, обильно поливая ее слюной.

— Вот мерзавцы!

Стряхнув первоначальное оцепенение, Эмбер отшвырнула пачку бланков и вывела на экран новый аватар — тот самый, который ее агент придумал накануне вечером: звали его Спайк, и он был очень злым. Спайк немедленно оторвал псу голову, а Эмбер тем временем принялась озираться, пытаясь догадаться, кто из этих хохочущих малолетних идиотов мог быть автором сего послания.

— Дети! Остыньте.

Эмбер обернулась. На развеселившуюся компанию, хмурясь, уставилась одна из Франклинов — темнокожая женщина двадцати с небольшим лет.

— Вас что, и на пятьсот секунд нельзя оставить одних, чтобы вы не затеяли драку?

— Это не драка, а насильственный обмен мнениями, — уточнила Эмбер.

— Ха. — Франклин зависла в воздухе, скрестив на груди руки и изобразив на лице надменное самодовольство. — Мы уже слышали эту сказочку. В любом случае, — она сделала жест, и экран стал пустым, — у меня для вас новость, мерзкие детишки. Нашу заявку утвердили!

Фабрика начнет работать, как только мы выключим двигатель и оформим все бумаги. Настал наш шанс отработать свое содержание…

* * *

Эмбер вспоминала давнюю историю — то, что происходило в ее жизни три года назад.

Она в каком-то двухэтажном сельском доме где-то на западе. Это временное жилище — на тот срок, пока ее мать проводит аудит на мелкой фабричке, где перемалывают отбракованные высокоинтегрированные кремниевые микросхемы для проектов Пентагона. Мать нависает мал ней — угрожающе взрослая в темном костюме и с инфосерьгами в ушах.

— Ты пойдешь в школу, и разговор окончен!

Ее мать — блондинка-мадонна, ледяная дева, одна из самых эффективных охотниц налогового управления: один ее взгляд вгоняет в панику крутых главных администраторов фирм. Эмбер, встрепанная восьмилетняя оторва, пока еще не умеет давать отпор по-настоящему. Через несколько секунд она озвучивает довольно слабый протест:

— Не хочу! — Один из внутренних демонов нашептывает ей, что это неправильный подход, поэтому она вносит коррективы: — Они меня побьют, мама. Я слишком от них отличаюсь. Кстати, я знаю, ты хочешь, чтобы я общалась с детьми моего возраста, но разве не для этого Сеть? Я прекрасно могу общаться и дома.

И вот ведь неожиданность: мать опускается на колени и заглядывает дочери в глаза. Происходит это на ковре в гостиной, декорированной в ретростиле семидесятых годов: сплошной коричневый вельвет и ядовито-оранжевые обои.

— Послушай меня, милая. — Голос у матери хрипловатый, насыщенный эмоциональными приливами, столь же сильными и удушающими, как и духи, которыми она опрыскивает себя перед тем, как уйти на работу, чтобы забить исходящий от клиента запах страха. — Я знаю, что тебе пишет отец, но это неправда. Тебе нужно общество — физическое общество детей твоего возраста. Потому что ты натуральная, а не какой-то искусственный уродец, несмотря на всю начинку в твоем черепе. А натуральным детям, таким, как ты, нужна компания, иначе они вырастут странными, с отклонениями. Ты ведь так много для меня значишь! Я хочу, чтобы ты выросла счастливой, а этого не произойдет, если ты не научишься ладить с детьми своего возраста. Ты станешь киберуродцем, Эмбер. Чтобы сохранить душевное здоровье, ты должна ходить в школу, укреплять свою ментальную иммунную систему. То, что нас не убивает, делает нас сильнее, правильно?

Это грубый моральный шантаж, прозрачный, как стекло. Откровенная манипуляция. Но логический блок предостерегает Эмбер, обращая внимание на эмоциональное состояние матери, намекающее на вероятность рукоприкладства, если она поддастся на уловку: мать возбуждена, ноздри слегка расширены, дыхание учащенное, щеки покраснели. Эмбер — в комбинации со вживленным в голову блоком и метакортексом[2]распределенных киберагентов — в свои восемь лет уже достаточно взрослая, чтобы моделировать, предвидеть и избегать телесных наказаний, но ее миниатюрный вид провоцирует взрослых, которые росли в более примитивную эпоху. Она вздыхает, надувает губки, чтобы дать матери понять: соглашаться дочь не желает, но подчиняется силе.

— Ну… ладно. Если ты так хочешь…

Мать встает, глаза смотрят куда-то вдаль — наверное, велит «Сатурну» прогреть двигатель и открыть ворота гаража.

— Да, я этого хочу, глупышка. А теперь пойди надень туфли. Заеду за тобой после работы. Кстати, у меня есть для тебя сюрприз: сегодня вечером поедем вместе смотреть новую церковь. — Она улыбается, но улыбка не достигает глаз. — Ты будешь хорошей девочкой, договорились?

* * *

Имам молится в гироскопически стабилизированной мечети.

Его мечеть не очень велика, и имам в ней единственный правоверный: он возносит Аллаху молитву каждые семнадцать тысяч двести восемьдесят секунд[3]. Он передает по Сети приглашение на молитву, но в пространстве за Юпитером нет других верующих, и на его призыв откликнуться некому. Время в промежутках между молитвами он посвящает неотложным проблемам жизнеобеспечения и учебе. Ученик Хадита и специалист по системам, основанным на знаниях, Садек участвует в совместном проекте с другими муджтахидами, создающими пересмотренные и согласованные версии всех известных иснад, чтобы создать основу для исследования сути исламской юриспруденции с новой перспективой — той, которая им отчаянно потребуется, если произойдет долгожданный контакт. Если инопланетяне ответят. Может быть, они сумеют разъяснить досадные вопросы, которые терзают ислам в век ускоренного сознания. А на плечи Садека, представителя ислама на орбите вокруг Юпитера, эти вопросы давят особенно тяжко.

Садек — худощавый мужчина с коротко остриженными черными волосами и выражением постоянной усталости в глазах: в отличие от команды хабитата, он один на один со своим кораблем. Первоначально его корабль был иранским отделяемым блоком китайской капсулы «Шеньчжоу-В», с китайским же модулем космической станции типа 921, приклепанным на его хвостовую часть. Однако эта неуклюжая конструкция, словно созданная в шестидесятых годах двадцатого века (блестящая алюминиевая стрекоза, совокупляющаяся с банкой «кока-колы»), имела на носу кокон с хитроумными очертаниями. То был плазменный парус типа М2Р2, построенный на орбите одним из предприятий «Daewoo»; он донес Садека и его тесную космическую станцию до Юпитера всего за четыре месяца, подгоняемый солнечным ветром. Его присутствие здесь могло стать триумфом, однако Садек страдал от острого одиночества — когда он направил зеркала своей компактной обсерватории на «Сенджер», то был поражен его размерами и продуманной внешностью. Уже сам размер корабля свидетельствовал о преимуществе европейского финансирования — полуавтономных инвестиционных фондах с различными протоколами бизнес-циклов, которые сделали возможным развитие коммерческого исследования космоса. Пророк, да пребудет с ним мир, осудил ростовщичество, но наверняка бы задумался, глядя на то, как эти «двигатели капитализма» демонстрируют свою мощь над Большим Красным Пятном.

Закончив молиться, Садек провел на коврике еще несколько драгоценных минут. Он обнаружил, что в этом окружении ему трудно медитировать: если молча стоять на коленях, начинаешь слышать гудение вентиляторов, обонять запах старых носков и пота, ощущать во рту металлический привкус озона, исходящий от генераторов кислорода «Электрон». Трудно приблизиться к Аллаху в этом подержанном корабле, подачке высокомерной России амбициозному Китаю. В конце концов, корабль достался истинно верующим, которые нашли ему гораздо лучшее применение: они запустили эту игрушечную космическую станцию очень далеко, но кто может судить, намеревался ли Аллах отправить людей жить сюда, на орбиту вокруг распухшей гигантской планеты?

Садек покачал головой, потом свернул коврик и, тихо вздохнув, закрепил его возле единственного иллюминатора. На него навалилась тоска по дому, по детству в жарком и пыльном Язде, воспоминания о долгих годах учебы в Куоме, и он укрепил свой дух, обведя взглядом станцию, которая ныне стала ему столь же близкой, как и квартирка на четвертом этаже бетонного дома, где его вырастили родители — рабочий автомобильной фабрики и его жена. Внутреннее пространство станции было примерно со школьный автобус, и каждый клочок поверхности занимали шкафчики, приборные панели и целые слои обнаженных трубопроводов. Возле теплообменника подрагивали два шарика антифриза, словно выброшенные на берег медузы. Он оттолкнулся и пролетел по станции, отыскивая пластиковую бутылочку, которую держал наготове как раз для подобных случаев, потом раскатал чехол с инструментами и велел одному из своих агентов отыскать подходящую суру из ремонтной инструкции: пора заделать это протекающее сочленение раз и навсегда.

Его ждет час серьезной работы, потом он отведает рагу из сублимированной баранины[4]с чечевичной пастой и отварным рисом, выпьет бутылочку крепкого чая, затем займется проверкой последовательности операций очередного маневрирования на орбите. Быть может, если на то будет воля Всевышнего, никаких новых системных сбоев не возникнет, и он посвятит своим исследованиям час или два между вечерней и последней молитвами. А послезавтра, возможно, даже удастся на пару часов расслабиться и посмотреть один из старинных фильмов, которые так его восхищали, потому что помогали проникнуть в чужие культуры. Например, «Аполлон-13». Нелегко быть единственным членом экипажа во время долгой космической миссии, но Садеку еще труднее, потому что ему не с кем поговорить — ведь сигнал до Земли идет целых полчаса. К тому же, насколько ему известно, он здесь единственный верующий на полмиллиарда километров вокруг.

* * *

Эмбер набрала номер в Париже и стала ждать, пока кто-нибудь ответит. Она узнала женщину, появившуюся на экранчике телефона: мама называла ее «крашеная сучка твоего отца». (Как-то раз Эмбер спросила, что такое «крашеная сучка», и мать ее стукнула — не сильно, а просто в качестве предупреждения.)

— Папа там?

Вид у женщины слегка удивленный. Волосы у нее светлые, как у мамы, но явно крашеные и подстрижены очень коротко, по-мужски.

— Oui. To есть да. — Она неуверенно улыбается. — Хочешь с ним поговорить?

— Я хочу его увидеть, — выдаст Эмбер единым духом и стискивает телефон, как спасательный круг. Это дешевая одноразовая модель, приз из коробки с хлопьями для завтрака, и его картонный корпус уже начал размягчаться в ее влажной ладошке. — Мама мне не разрешит, тетя Нетти…

— Тише. — Аннет, которая живет с отцом Эмбер вдвое дольше, чем ют прожил с ее матерью, улыбается. — Ты уверена насчет этого телефона? Твоя мама о нем не знает?

Эмбер оглядывается. Она единственный ребенок в комнате отдыха, потому что время переменки еще не настало, а учителю она сказала, что ей очень нужно выйти.

— Уверена. Фактор уверенности Р₂₀ выше 0,90. — Ее Байесова[5]голова подсказывает, что она не может судить об этом наверняка только на том основании, что мать еще ни разу не застукала ее с недозволенным телефоном, но… черт с ней. У папы не будет неприятностей, раз он об этом не знает, так ведь?

— Прекрасно. — Аннет смотрит куда-то в сторону. — Мэнни, тебя ждет звонок-сюрприз.

На экране появляется папа. Она видит его лицо целиком, и выглядит он моложе, чем в прошлый раз — наверное, перестал носить неуклюжие старинные очки.

— Привет… Эмбер! Ты где? Мать знает, что ты мне звонишь? — Он немного встревожен.

— Нет, — уверенно отвечает она, — это телефон из пачки хлопьев.

— Уфф-ф… Послушай, милая, ты постоянно должна помнить: никогда не звони, если мать может об этом узнать. Иначе она спустит на меня своих юристов с иголками для ногтей и раскаленными щипцами, сказав им, будто это я заставил тебя позвонить. Поняла?

— Да, папочка. — Она вздыхает. — Хочешь узнать, почему я звоню?

— Гм-м… — На секунду он выглядит застигнутым врасплох. Потом серьезно кивает. Эмбер любит отца: он всегда воспринимает ее слова всерьез. Ужасно неудобно брать взаймы телефон у одноклассницы или пробивать туннель через мамашин сетевой брандмауэр[6], кусачий не хуже питбуля, но дело того стоит. — Выкладывай. Хочешь со мной чем-то поделиться? Как твои дела?

Придется говорить кратко: эти одноразовые телефоны позволяют беседовать лишь в рамках заранее оплаченной суммы, а международный тариф у них просто запредельный, и сигнал окончания разговора может прозвенеть в любую минуту.

— Я хочу вырваться, папа. Я серьезно говорю. Мамуля с каждой неделей становится все более чокнутой: теперь она таскает меня по разным церквям, а вчера закатила скандал из-за того, что я разговаривала со своим терминалом. И хочет отвести меня к школьному психоаналитику — а для чего? Я больше не могу делать то, чего она от меня хочет! Я больше не ее маленькая девочка! Всякий раз, когда я пробиваю туннель, она пытается спустить на меня контекстного робота, а у меня из-за этого болит голова: я теперь даже думать ясно не могу! — К своему удивлению, Эмбер начала рыдать. — Вытащи меня отсюда!

Изображение отца дергается, картинка перемещается, и на экранчике возникает встревоженная тетя Аннет.

— Ты ведь знаешь, что твой папа ничего не может сделать. Иначе юристы твоей мамы свяжут его по рукам и ногам.

Эмбер шмыгает носом:

— А ты можешь помочь?

— Попробую, — обещает папина «крашеная сучка», и в этот момент телефон подыхает.

* * *

Капсула с приборами и инструментами отделилась от заявочного беспилотного прыгуна «Сенджера» и начала пятидесятикилометровое падение к похожей на картофелину скале. На заднем фоне висел огромный выпуклый Юпитер — импрессионистские обои для сумасшедшего космолога. Пьер прикусил нижнюю губу, сосредоточившись на управлении капсулой.

Эмбер, облаченная в черный спальный мешок, зависла над его головой наподобие гигантской летучей мыши, наслаждаясь свободой на время этой смены. Она взглянула на стриженые «под горшок» волосы Пьера, его жилистые руки, сжимающие края стола. Раб на день — интересный опыт, а заодно и отдых: жизнь на «Сенджере» настолько заполнена делами, что на бездельничанье времени ни у кого не остается (во всяком случае до тех пор, пока не будут собраны большие хабита n ы, а к Земле не развернется тарелка скоростной широкополосной связи). Они вкладывают все силы в осуществление чрезвычайно сложного плана, разработанного на Земле командой поддержки, и дурака валять некогда: экспедиция полагается на беззастенчивую эксплуатацию детского труда — расходуют меньше ресурсов. А когда они повзрослеют, го станут богачами (но это обстоятельство, впрочем, не останавливает яростные протесты на Земле). Для Эмбер возможность поручить кому-то свою работу — новинка, и она старается не упустить ни единой минуты.

— Эй, раб, — лениво поинтересовалась она, — как дела?

Пьер фыркнул:

— Все идет нормально.

Эмбер отметила, что он не хочет на нее смотреть. А ему тринадцать лет — разве в таком возрасте ему не положено думать только о девочках? Она замечает его напряженную сосредоточенность, украдкой пробегает по границам его сознания. Пьер никак не показывает, что замечает это, но Эмбер не в силах проникнуть за барьер его ментальной защиты.

— Вышла на крейсерскую скорость, — неохотно добавляет он, когда две тонны металла, керамики и синтетических алмазов устремляются к поверхности Барни со скоростью триста километров в час. — И прекрати копаться у меня в мозгах. Управление и так идет с трехсекундной задержкой.

— Если пожелаю, то буду копаться, раб. — Она показала ему язык.

— А если я из-за тебя уроню капсулу? — Он поднял на нее серьезное лицо.

— Ты прикрывай свою задницу, а я стану прикрывать свою, — крякнула она и сразу же густо покраснела. — Короче, ты меня понял.

— Неужели? — Пьер широко улыбнулся, потом снова повернулся к панели. — Ничего смешного в этом нет. А тебе я советую настроить все оптовые пакеты, контроль над которыми ты передала своему речевому центру. Уж больно они двусмысленные, и кто-нибудь может по ошибке принять тебя за взрослую.

— Ты занимайся своим делом, а я буду заниматься своим, — с намеком проговорила она. — А для начала можешь рассказать мне о том, что происходит.

— Ничего. — Он откинулся назад и скрестил на груди руки, поглядывая на экран. — Капсула будет дрейфовать еще пятьсот секунд, затем на половине пути пройдет коррекция курса, потом запуск тормозных двигателей перед посадкой. А затем придется ждать еще час, пока она развернется и начнет разматывать катушку кабеля. Ты хочешь знать все самые мелкие подробности?

— Угу. — Эмбер расправила спальник наподобие крыльев и зависла в воздухе, глядя на окно и ощущая себя богатой и ленивой, пока Пьер отрабатывал за нее вахту. — Разбуди меня, когда будет что-нибудь интересное. — Наверное, она заставит Пьера кормить ее виноградом, ягода за ягодой, или сделать ей массаж ног — нечто традиционно гедонистское, — но сейчас ее самолюбие грело уже само знание того, что Пьер — ее личная рабочая сила. Глядя на эти напряженные руки, на изгиб его шеи, она подумала, что за всем этим перешептыванием и хихиканьем на тему «а он действительно в тебя втюрился», популярным среди девочек постарше, действительно что-то есть…

Окно прозвенело гонгом, Пьер кашлянул.

— Тебе письмо, — сухо сообщил он. — Хочешь, прочитаю?

— Что за… — На экране появилось сообщение: змеистый шрифт, буквы справа налево, совсем как текст в ее корпоративном документе (ныне надежно покоящемся в депозитной ячейке банка в Цюрихе). У нее ушло какое-то время на вызов грамматического агента, способного справиться с арабским, и еще минута, чтобы понять смысл послания. Когда Эмбер это сделала, она начала ругаться — громко и долго.

— Ты сука, мамочка! Ну какого хрена ты сделала такое?

* * *

Корпоративный документ прибыл в огромной коробке курьерской службы «Федерал экспресс», адресованной Эмбер. Произошло это в ее день рождения, когда мать была на работе, и это событие Эмбер запомнила настолько хорошо, словно оно произошло час назад.

Она помнит, как подняла руку и приложила большой палец к инфоблокноту курьера, ощутив пощипывание микросеквенсоров, анализирующих ее ДНК. Потом она затащила коробку в комнату. Когда Эмбер потянула за петельку, коробка автоматически раскрылась, извергнув компактный трехмерный принтер, стопку бумаги листов на двести или триста с текстом, отпечатанным дурацкими старомодными чернилами, и маленького пятнистого черно-рыжего кота с большим символом @ на боку. Кот выскочил из коробки, потянулся, покачал головой и уставился на девочку.

— Ты Эмбер? — промурлыкал он.

— Да, — робко ответила она. — А ты от тети Аннет?

— Нет, я из идиотской сказочки про зубастика. — Кот подошел ближе, уткнулся головой в ее колено и потерся запаховыми железами между ушей по всей ее юбке. — Слушай, тунца на кухне не найдется?

— Мама не верит в морские продукты, — сообщила Эмбер. — Говорит, что все это заграничный хлам… Кстати, у меня сегодня день рождения!