Бог не любовь: Как религия все отравляет.

Каждый день приходится жалеть, что с нами больше нет Мартина Лютера Кинга. Американской политике явно не хватает его авторитета и мудрости. Что до Махатмы, убитого фанатиком-иццуистом за недостаток набожности, я жалею лишь о том, что смерть помешала ему увидеть горькие плоды своих усилий (и с облегчением вспоминаю, что она не дала ему воплотить в жизнь его вздорную прядильную программу).

Утверждение, что религия делает людей лучше, а общество цивилизованней, обычно идет в ход в последнюю очередь, когда других аргументов не осталось. Нам как будто говорят: хорошо, мы не будем настаивать на Исходе (к примеру) и непорочном зачатии. Не будем настаивать даже на распятии и «ночном полете» из Мекки в Иерусалим. Но что стало бы с людьми, если бы не было веры? Разве не погрязли бы они в эгоизме и вседозволенности? Разве не прав был Честертон, когда сказал, что, перестав верить в бога, люди не теряют веру вовсе — они просто начинают верить во все подряд?

Начнем с того, что добродетельность верующего никак не доказывает истинности его веры. Допустим, чисто теоретически, что я вел бы себя великодушней, если бы верил в рождение Будды из разреза в бедре его матери. Но в таком случае у моего великодушия было бы довольно зыбкое основание. Следуя той же логике, если один буддийский монах прикарманивает все подношения, которые оставляет в храме простой народ, я не стану утверждать, что буддизм дискредитирован. Кроме того, мы забываем, до какой степени все это дело случая. С тысячами религий, которые могли зародиться в пустыне, случилось то же, что с миллионами потенциальных биологических видов: лишь одна ветвь случайно уцелела и разрослась. После древнееврейских мутаций, уже в ее христианском виде, эту ветвь принял на вооружение император Константин из политических соображений. Он сделал ее государственной религией, а из множества бессвязных и противоречивых книг постепенно получился единый канон, который можно было насаждать. Что до ислама, он стал идеологией головокружительных завоеваний и удачливых правителей и, в свою очередь, обзавелся каноном, имевшим силу закона во всех исламских владениях. Одно-два поражения (как могло случиться с Линкольном при Энтитеме) — и мы, жители Запада, никогда не стали бы заложниками деревенских склок, бушевавших в Иудее и Аравии еще до появления первых серьезных летописей. Мы могли стать адептами совсем другой веры — быть может, веры индусов, ацтеков или Конфуция, — но и тогда нам говорили бы, что истинность нашей веры не так уж важна, коль скоро она помогает учить детей отличать добро от зла. Иными словами, вера в бога — один из знаков готовности верить во все подряд. Неверие в бога, напротив, вовсе не означает неверия ни во что.

Однажды я смотрел дискуссию профессора Альфреда Айера, автора знаменитой книги «Язык, истина и логика» и выдающегося гуманиста, с неким епископом Батлером. Вел дискуссию философ Брайан Маги. Обмен мнениями протекал в довольно вежливой форме, пока Айер не заметил, что не видит никаких оснований верить в какого-либо бога. Услышав это, епископ сказал: «Но тогда я не понимаю, что мешает вашему полному моральному разложению». В ответ на это «Фредди», как называли Айер друзья, изменил своей привычной обходительности и воскликнул: «Это, извините, совершенно возмутительная инсинуация!» Надо сказать, что Фредди совершенно точно нарушил большинство синайских заповедей, касающихся сексуального поведения. Он, в некотором роде, даже славился этим. Но в то же время он был великолепным преподавателем и любящим отцом, а значительную часть досуга посвящал борьбе за права человека и свободу слова. Назвать его жизнь безнравственной значило изрядно погрешить против истины.

Из множества авторов, иначе иллюстрирующих то же самое, я выбрал Ивлина Во. Он исповедовал одну веру с епископом Батлером, а в прозе своей всячески демонстрировал действие божьей милости. В его романе «Возвращение в Брайдсхед» есть одно меткое наблюдение. Главных героев, Себастиана Флайта и Чарлза Райдера (первый принадлежит к старинному католическому роду), навещает отец Фиппс, полагающий, что все молодые люди должны страстно любить крикет. Убедившись в обратном, он смотрит на Чарлза «с выражением невинного изумления, какое я позже встречал у религиозных людей, не понимающих, как можно подвергать себя опасностям этого мира и в то же время отказываться от его утешений».

Вернемся к вопросу епископа Батлера. Не признавался ли он в своей наивности, что сам, освободившись от пут религии, избрал бы «полное моральное разложение»? Разумеется, хотелось бы верить, что это не так. Но немало эмпирических свидетельств говорят в пользу такого предположения. Когда священники пускаются во все тяжкие, они пускаются действительно в самые тяжкие, и совершают преступления, от которых бледнеют рядовые грешники. Можно было бы списать это на подавление сексуального влечения, а не на то, чему, собственно, учит церковь, но ведь церковь учит подавлять сексуальное влечение… Одно от другого отделить невозможно, и сколько существует религия, столько все миряне рассказывают нескончаемые анекдоты на эту тему.

Биография Во была запятнана преступлениями против целомудрия и трезвости в гораздо большей степени, чем биография Айера (хотя преступления эти, похоже, приносили меньше счастья первому, чем последнему), поэтому Во часто спрашивали, как его частная жизнь сочетается с его публичными убеждениями. Его ответ стал знаменит: он предложил друзьям представить, насколько хуже он вел бы себя, если бы не был католиком. В устах человека, верившего в первородный грех, это похоже на перевод стрелок, но главное не в этом. Даже беглый обзор жизни Во показывает, что за самые неблаговидные ее моменты отвечает как раз его религиозная вера. Что там жалкие излишества на ниве пьянства и супружеской неверности! Одной разведенной знакомой, повторно вступившей в брак, Во послал свадебную телеграмму, в которой писал, что ее брачная ночь добавит бесприютности Голгофе и станет лишним плевком в лицо Христа. Он поддерживал фашистские движения в Испании и Хорватии, а также гнусное вторжение Муссолини в Абиссинию, потому что их поддерживал Ватикан. В 1944 году он писал, что только Третий рейх стоит меж Европой и варварством. Эти нравственные язвы одного из моих любимейших писателей возникли не вопреки его вере, но благодаря ей. Безусловно, в его частной жизни было и милосердие, и раскаяние, но милосердие и раскаяние с тем же успехом мог проявить и человек безо всякой религии. За примером далеко ходить не надо: полковник Роберт Ингерсолл, виднейший американский безбожник второй половины XIX века, доводил оппонентов до белого каления, поскольку был необычайно щедр, преданно любил жену и детей, всегда оставался галантным офицером и обладал тем, что Томас Эдисон, простительно преувеличивая, назвал «суммой качеств совершенного человека».

Я не так давно живу в Вашингтоне, но мой телефон уже разрывался от звонков мусульман, непечатно обещавших покарать всю мою семью, потому что я не поддержал вакханалию лжи, ненависти и насилия против демократической Дании. С другой стороны, когда моя жена забыла крупную сумму денег на заднем сиденье такси, водитель из Судана потратил немало времени и средств, чтобы выяснить, кому принадлежат эти деньги. Он приехал прямо ко мне домой, чтобы вернуть их — все до единого цента. Когда я вульгарно предложил ему 10% от суммы, он тихо, но твердо объяснил, что не ждет награды за исполнение своего исламского долга. Какая из этих двух версий религии ближе к действительности?

В определенном смысле, на этот вопрос нет однозначного ответа. Я предпочел бы сохранить полку с книгами Ивлина Во в ее нынешнем виде, понимая при этом, что без мучений и пороков писателя не было бы и его романов. Если бы все мусульмане вели себя, как тот мужчина, отказавшийся от недельного заработка ради правильного поступка, я мог бы не обращать внимания на причудливые проповеди в Коране. В моей собственной жизни, если начать вспоминать благородные поступки, выбор не особенно велик. Вот разве что однажды в Сараево, трясясь от страха, я снял с себя бронежилет и дал его еще более испуганной женщине, которой мы помогали добраться до безопасного места (не только мне довелось быть атеистом в окопах). В тот момент мне казалось, что я должен сделать для нее хотя бы это, да я и не мог сделать ничего другого. Из орудий и снайперских винтовок палили православные сербы. Православной сербкой была и она.

В конце 2005 года я оказался на севере Уганды, в реабилитационном центре для угнанных в рабство детей племени ачоли, живущего на северном берегу Нила. Вокруг меня апатичные, ожесточенные маленькие мальчики (и несколько девочек) с пустыми глазами. Их истории удручающе однообразны. Банда, состоящая из таких же похищенных детей, хватала их прямо дома или в школе. Кому-то было тринадцать, кому-то восемь. Их угнали в джунгли и заставили «принять присягу» одним из двух возможных способов (или сразу двумя). Кому-то предстояло «замазаться» участием в убийстве. Другим выпала продолжительная, жестокая порка — до трехсот ударов («Дети, которые пережили жестокость», — сказал один из старейшин народа ачоли, — «умеют быть жестокими».) Эта армия несчастных детей, превращенных в зомби, принесла стране неисчислимые страдания. Она уничтожала целые деревни. Она породила огромную массу беженцев. Она уродовала людей и пускала им кишки. Она (это злодеяние стоит особняком) продолжала похищать детей, чтобы ачоли не принимали жестких ответных мер, опасаясь убить или поранить одного из «своих». Их банда называлась «Божья армия сопротивления» (Lord's Resistance Army, LRA). Возглавлял ее человек по имени Джозеф Кони, в прошлом мальчик-алтарник, ныне горевший желанием установить по всему региону власть Десяти заповедей. Он крестил нефтью и водой, проводил свирепые церемонии наказания и очищения и страховал своих сторонников от смерти. Он проповедовал фанатичное христианство. Так случилось, что реабилитационный центр, в котором я находился, тоже содержали христиане-фундаменталисты. Побывав в джунглях и насмотревшись на труды «Божьей армии», я разговорился с человеком, пытавшимся вернуть детей к нормальной жизни. Как узнать, спросил я, чье христианство настоящее? Кто прав — он или Джозеф Кони? Прилаживать протезы, предоставлять детям убежище и оказывать «психологическую помощь» могла бы любая светская или государственная организация. Но для того, чтобы стать Джозефом Кони, требовалась настоящая вера.

К моему удивлению, он не отмахнулся от моего вопроса. Он согласился, что своим авторитетом Кони был отчасти обязан тому, что родился в семье христианских священников. Он согласился также, что многие люди верят в магические способности Кони, потому что он обращается за помощью к миру духов и дает своей пастве гарантию от смерти. Даже те, кто сбежал из его армии, иногда божились, что видели, как он творит чудеса. Миссионеру оставалось лишь пытаться показать людям другое лицо христианства.

Прямота этого человека впечатлила меня. Он мог бы предложить и другие аргументы в свою защиту. Совершенно очевидно, что Джозеф Кони далек от христианского «мейнстрима». Во-первых, деньгами и оружием его снабжает циничный исламский режим, правящий в Судане и использующий его, чтобы создать головную боль правительству Уганды, которое, в свою очередь, поддерживало суданских повстанцев. В определенный момент Кони объявил грехом выращивание свиней и употребление свинины. Если только на старости лет он не сделался евреем-ортодоксом, все это очень похоже на знак благодарности исламским хозяевам. Суданские убийцы, в свою очередь, уже долгие годы ведут войну на уничтожение не только христиан и анимистов южного Судана, но и неарабов, исповедующих ислам. Ислам, конечно, не делает официального различия между расами и нациями, но дарфурские мясники — мусульмане-арабы, а их жертвы — мусульмане-африканцы. Рядом с этим кошмаром «Божья армия сопротивления» — всего лишь горстка красных кхмеров с христианской начинкой.

Еще более кровавый пример — Руанда, ставшая в 1992 году новым синонимом геноцида и садизма. Эта бывшая бельгийская колония — самая христианская страна в Африке, с самым высоким процентом церквей на душу населения. 65% жителей Руанды исповедуют католицизм; еще 15% принадлежат к различным протестантским церквям. В 1992 году, получив сигнал к действию, бандиты-расисты из организации «Власть хуту» по наущению государства и церкви занялись массовым истреблением своих соседей из народа тутси.

Это не было атавистическим всплеском кровопролития. Это была хладнокровно срежисированная версия «Окончательного решения еврейского вопроса» на африканской почве. Первый тревожный сигнал поступил в 1987 году, когда католический ясновидец с обманчиво простоватым именем Литл Пебблз начал хвастать, что слышит голоса и видит видения, насылаемые лично Девой Марией. Голоса и видения от Девы Марии пугали своей кровавостью. Они предвещали резню и апокалипсис, за которыми, впрочем, должно было последовать возвращение Иисуса Христа в пасхальное воскресенье 1992 года. Католическая церковь провела расследование и признала сообщения о явлении Девы Марии на холме под названием Кибехо достоверными. Визиты Девы Марии особо заворожили Агат Хабйариману, жену президента Руанды, часто общавшуюся с епископом руандийской столицы Кигали. Епископ, монсеньор Винсент Нсенгиюмва, кроме того, входил в центральный комитет единственной правящей партии «Национальное революционное движение развития», возглавляемой президентом Хабйариману. Эта партия вместе с другими государственными органами любила назначать женщин «проститутками» и бросать за решетку, а также подстрекать католических активистов на погром магазинов, торгующих контрацептивами. Со временем пошли слухи о том, что пророчество исполнится, и что «тараканы» — меньшинство тутси — скоро получат по заслугам.

Когда наступил апокалиптический 1994 год, и началось запланированное истребление, многие испуганные тутси и несогласные хуту наивно пытались укрыться в церквях. Это значительно облегчило жизнь «интерахамве» — истребительным отрядам, организованным правительством и армией. Они знали, где искать спрятавшихся, и всегда могли рассчитывать на помощь священников и монахинь. (Именно поэтому на многих фотографиях массовые захоронения находятся на храмовой территории, а на проходящем в Руанде судебном процессе над виновниками геноцида в числе ответчиков есть монахини и святые отцы.) К примеру, печально знаменитый отец Венцеслас Муньешйака, занимавший видное место при соборе Сен-Фамиль в Кигали, и бежавший из страны при содействии французских священников, обвиняется в геноциде, в предоставлении списков населения убийцам из «интерахамве» и в изнасиловании девушек-беженок. И он далеко не единственный священник, обвиняемый в подобных преступлениях. Его случай никак нельзя назвать единичным. В этом нас убеждает другой член руандийской иерархии, епископ Гиконгоро, также известный, как монсеньор Огюстен Мисаго. Вот отрывок из одного подробного описания тех кошмарных событий:

О епископе Мисаго часто говорили, что он сочувствует «Власти хуту». Его публично обвиняли в том, что он отказывал тутси в укрытии, критиковал священников, помогавших «тараканам», и сказал посланнику Ватикана, прибывшему в Руанду в июне 1994 года, попросить папу «найти другое место для священников-тутси, потому что народ Руанды больше не желает их видеть». Более того, 4 мая того же года, незадолго до последнего явления Марии на вершине Кибехо, епископ лично предстал на горе в сопровождении отряда полиции и объявил группе из девяноста школьников-тутси, подлежавших истреблению, что им не надо ничего бояться, потому что полиция их защитит. Три дня спустя полиция приняла участие в зверском убийстве восьмидесяти двух детей из девяноста.

Школьники, «подлежащие истреблению»… Может быть, вы помните, как папа римский публично осудил этот несмываемый грех и сопричастность своей церкви? Скорее всего, не помните, поскольку ничего подобного папа так и не сделал. Поль Русесабагина, герой фильма «Отель „Руанда“», вспоминает, что отец Венцеслас Муньешйака называл «тараканом» даже собственную мать-тутси. Но это не помешало французской католической церкви позволить ему исполнять «обязанности пастыря», пока его не взяли под арест. После окончания войны некоторые члены министерства юстиции Руанды предлагали привлечь к суду и епископа Мисаго. Но, как выразился один из сотрудников министерства:

«Мы не можем просто так брать и судить епископов. Ватикан слишком силен и не желает признавать ошибки. Дело в непогрешимости, понимаете?»

Как минимум, после таких фактов невозможно утверждать, что религия делает людей добрей или цивилизованней. Чем преступник страшней, тем набожней. Можно добавить, что среди наиболее самоотверженных гуманитарных работников встречаются верующие (хотя лучшие из тех, что встречались мне, не верили в бога и не пытались пропагандировать никакую религию). При этом вероятность того, что преступник, сделавший их работу необходимой, был «человеком веры», близка к 100%. В то же время шансы «человека веры» оказаться на стороне добра и человечности не выше вероятности орла или решки. Применительно к истории эта вероятность начинает напоминать случайно совпавший астрологический прогноз. Причина в том, что религия никогда бы не зародилась и уж тем более не пустила бы корни, если бы не усилия фанатиков, подобных Моисею, Мухаммеду или Джозефу Кони. Благотворительные организации и гуманитарная помощь, пусть они и по душе добросердечным верующим, являются продуктом нового времени и эры Просвещения. До них религию распространяли не личным примером, но в качестве приложения к более старомодным методам вроде священной войны и империализма.

Я был сдержанным поклонником покойного папы Иоанна Павла II. По любым меркам он был отважным и достойным человеком, способным как на нравственную, так и на физическую храбрость. В молодости он помогал антинацистскому подполью у себя на родине, а позднее немало сделал для того, чтобы освободить ее от советских хозяев. Некоторые аспекты его правления были безобразно консервативными и авторитарными, но он прислушивался к науке (если речь не шла о вирусе СПИДа), и даже в догматическом отношении церкви к аборту появились некоторые уступки «этике жизни». Следуя этой же этике, церковь начала учить, что смертная казнь почти всегда предосудительна. После кончины папу Иоанна Павла II, среди прочего, хвалили за число принесенных извинений. Среди этих извинений не было ни слова должного раскаяния за примерно миллион жертв руандийской бойни. Тем не менее папа попросил прощения у евреев за многовековой христианский антисемитизм, у исламского мира за крестовые походы, у православных за многочисленные преследования, а также в общих чертах извинился за инквизицию. Тем самым он как будто говорил: да, в прошлом церковь, как правило, заблуждалась, и нередко заблуждалась преступно, но теперь, покаявшись и очистившись от греха, вполне готова и впредь оставаться непогрешимой.

Глава четырнадцатая

Не ищите света с Востока

Кризис организованной религии на Западе и бесчисленные примеры того, как религиозная мораль умудряется скатиться намного ниже средних человеческих показателей, издавна заставляли «ищущих» людей искать более мягкого решения к востоку от Суэцкого канала. Однажды, влившись в ряды этих потенциальных адептов, я облачился в оранжевые одеяния и посетил ашрам знаменитого гуру в Пуне, среди красивых холмов в окрестностях Бомбея. Я влился в ряды сан-ньяси, потому что участвовал в съемках документального фильма для ВВС, так что при желании в моей объективности можно сомневаться, но в те времена ВВС все-таки стремилось к некоторой непредвзятости, и мне было поручено впитать как можно больше. (Учитывая, что в своей жизни я был англиканцем, учился в методистской школе, женился на гречанке по православному обряду, был признан последователями Саи Бабы и повторно венчался по иудейскому обряду, как-нибудь надо сесть и вписать новую главу в книгу Уильяма Джеймса «Разнообразие религиозного опыта».)

Гуру в данном случае звали Бхагаван Шри Раджнеш. «Бхагаван» значит просто «бог» или «божественный», а «Шри» значит «святой». У него были огромные глубокие глаза, обворожительная улыбка и природное, пусть и грязноватое, чувство юмора. Его пронзительный голос, во время утреннего «дхаршана» обычно пропущенный через слабый микрофон, обладал легким гипнотическим воздействием. Это помогало нейтрализовать столь же гипнотическую банальность его рассуждений. Возможно, вы знакомы с грандиозным двенадцатитомным романом Энтони Пауэлла «Танец под музыку времени». Там загадочный провидец по имени доктор Трелони ведет группу своих просвещенных соратников сквозь неизбежные трудности. Эти посвященные распознают друг друга не по особой одежде, но обменявшись священными формулами. При встрече один должен изречь:

«Сущность единости есть бог правдивости».

На что следует отвечать:

«Видение видений исцелит слепоту зрячего».

И духовное рукопожатие состоялось. За время сидения перед Бхагаваном (скрестив ноги) ничего более содержательного я не услышал. Чуть больше внимания, чем в кружке доктора Трелони, уделялось любви, в непреходящем смысле, и несравненно больше внимания уделялось сексу, в смысле самом непосредственном. Но, в целом, поучения Бхагавана были вполне безобидны. То есть были бы безобидны, если бы не объявление при входе в шатер для проповедей. Там было написано:

«Обувь и мозг оставляют на входе».

Рядом с объявлением теснились туфли и сандалии, и в своем состоянии повышенной духовности я почти различал груду рассудков, оставленных и пустых, как того и требовало это в буквальном смысле безмозглое объявленьице. Мне даже пришла в голову небольшая пародия на дзен-буддийский коан: «В чем отраженье брошенного разума?»

Взгляду посетителя или туриста, затуманенному блаженством, ашрам представлялся прекрасным духовным курортом, где можно было лепетать о запредельном в обстановке экзотики и роскоши. Но на его священной территории, как я вскоре обнаружил, происходило и кое-что более зловещее. В поисках совета и наставления в Пуну приезжало немало страждущих. Некоторые из них были богаты (среди пилигримов был периферийный член британской королевской фамилии). Как заведено в мире религии, богатым клиентам первым делом советовали расстаться с материальным состоянием. О действенности этого совета можно было судить по внушительной коллекции роллс-ройсов, принадлежавшей Бхагавану и считавшейся одной из крупнейших в мире. После относительно скоротечного вымогательства посвященных подключали к «групповым» занятиям, где происходили уже настоящие мерзости.

В моей документальной программе использованы кадры из фильма «Ашрам». Его снял скрытой камерой Вольфганг Добровольни, бывший воспитанник Бхагавана. «Ашрам» представляет «игривый» термин «кундалини» в новом свете. В одной характерной сцене группа мужчин раздевает догола девушку, окружает ее и принимается орать, указывая на ее физические и психические недостатки. Когда девушка начинает рыдать и просить прощения, ее обнимают, прижимают к сердцу и утешают, объявляя, что теперь у нее есть «семья». Всхлипывая от мазохистского облегчения, она смиренно вливается в племя. (Не совсем ясно, что ей надо сделать, что получить обратно свою одежду, но я слышал кое-какие свидетельства и на этот счет, правдоподобные и неаппетитные.) На занятиях с мужчинами дело доходило до сломанных костей и потерянных жизней: одного немецкого аристократа из Виндзорской династии наскоро кремировали без скучных формальностей вроде вскрытия.

С благоговением в голосе мне сообщили, что «тело Бхагавана подвержено аллергии». Вскоре после моего визита он бежал из ашрама, а затем, надо полагать, решил, что земная оболочка ему более ни к чему. Не знаю, куда делась его коллекция роллс-ройсов, но его последователи каким-то образом получили указание собраться в городке Энтилоуп, штат Орегон, в начале 1983 года, что и было исполнено. Фирменная умиротворенность, правда, несколько видоизменилась. Местные жители не на шутку встревожились, обнаружив у себя по соседству строящийся лагерь, охраняемый неулыбчивыми вооруженными людьми в оранжевых одеяниях. Судя по всему, так создавалось «пространство» для нового ашрама. В один прекрасный день кто-то с непонятными целями посыпал отравляющим веществом продукты в местном супермаркете. В конце концов община распалась и разошлась под шум взаимных обвинений, и мне время от времени встречаются люди с пустыми взглядами — жертвы долгой муштры Бхагавана. (Новая инкарнация самого Бхагавана зовется «Ошо». В честь нее еще несколько лет назад издавался роскошный, но от того не менее идиотский журнал. Не исключено, что последователи Бхагавана еще не перевелись.) Сдается мне, что городок Энтилоуп имел все шансы стяжать себе славу второго Джонстауна.[16]

«El sueno de la razon produce monstrous».

«Сон разума», как было метко подмечено, «рождает чудовищ». В серии «Los Caprichos» бессмертного Франциско Гойи есть одноименная гравюра: на ней спящего и беззащитного во сне человека осаждают летучие мыши, совы и прочие исчадия тьмы. Несмотря на это, слишком много людей считают разум и способность к логическому мышлению (единственное, что отделяет нас от наших родственников в животном мире) чем-то подозрительным и даже, по возможности, требующим подавления. Поиск нирваны, а с нею и растворения интеллекта, продолжается. А растворённый интеллект раз за разом оказывается ядовитой газировкой.

Однажды в старом англиканском храме в Калькутте я нанес визит статуе епископа Реджинальда Хебера, который заполнял сборники англиканских гимнов стихами наподобие этого:

Ласкает бриз Господень Цейлона дивный брег. Все радует в природе, Но скверен человек. Хоть Бог десницей щедрой Дары рассыпал там, Дикарь во тьме пещерной Все молится камням.

Отчасти в ответ на высокомерие старых колониальных шутов вроде епископа Хебера многие жители Запада обратились к религиям Востока, на первый взгляд более соблазнительным. Шри-Ланка (современное название дивного Цейлона) и в самом деле место очаровательное. Доброта и великодушие ее жителей необыкновенны. И как только Хебер посмел обозвать их «скверными»? Однако современная Шри-Ланка почти совершенно разорена и обезображена насилием и репрессиями, и воюют между собой там, по большей части, буддисты и индуисты. Проблема видна уже в самом названии государства: «Ланка» — это древнее сингалезское название острова, а приставка «Шри» означает «святой», в буддийском смысле этого слова. Как только бывшая колония сменила имя, тамилы, по преимуществу индуисты, почувствовали себя аутсайдерами. (Они предпочитают называть свою родину «Илам».) Прошло совсем немного времени, и межэтническая вражда, усиленная религией, расколола Шри-Ланку.

На мой взгляд, претензии тамильского населения к правительству страны были обоснованы. Но его партизанских вожаков нельзя простить за то, что они первыми стали использовать террористов-смертников — задолго до Хезболлы и Аль-Каиды. С другой стороны, даже эта омерзительная варварская тактика (с ее помощью, в частности, был убит индийский премьер-министр), не может оправдать ни тамильские погромы, устроенные буддистами, ни буддийского монаха, убившего первого избранного президента независимой Шри-Ланки.

Не исключено, что наличие убийц и садистов среди индуистов и буддистов станет шоком для некоторых читателей. Возможно, до сих пор они смутно воображали себе, что склонных к созерцанию жителей Востока, практикующих вегетарианство и регулярную медитацию, не берут такие соблазны. Существует даже точка зрения, что буддизм вообще не является «религией» в нашем смысле этого слова. И все же Совершенный, как утверждают, оставил в Шри-Ланке зуб, и мне довелось присутствовать на редкой церемонии, во время которой священники предъявляли публике этот объект в золотом футляре. Епископ Хебер не упомянул в своем глупом гимне никаких костей (хотя к слову «кости» можно было бы подобрать прекрасные рифмы) — возможно, потому что сами христиане всегда поклонялись останкам так называемых святых и хранили их в специальных мощевиках в своих церквях и соборах. Как бы то ни было, в ходе поклонения зубу Будды я не испытал никакого чувства умиротворения и просветления. Напротив, я понял: будь я тамилом, мне бы, скорее всего, грозило расчленение.

Человек — животное без особой внутривидовой вариации. Не стоит предаваться пустым фантазиям о том, что, скажем, в Тибете можно найти людей, живущих в небывалой гармонии с природой и вечностью. Для примера возьмем далай-ламу, прекрасно знакомого любому неверующему. Совсем как отпрыск средневекового короля, он настаивает не только на независимости Тибета от Китая, но и провозглашает себя наследственным монархом, назначенным самим небом. Хорошо устроился! Инакомыслящие секты в его религии преследуются; его единоличная власть в индийском анклаве абсолютна; он говорит глупости о сексе и еде, а когда ездит в Голливуд собирать деньги, посвящает в святые таких щедрых спонсоров, как Стивен Сигал и Ричард Гир. (Г-н Гир даже слегка обиделся, когда г-на Сигала произвели в ранг «тулку», лица высокой степени просветления. Должно быть, досадно, когда тебя обставляют на таком духовном аукционе.) Я готов признать, что нынешний далай, или верховный лама, обладает некоторым обаянием и харизмой. Я также готов признать, что царствующая королева Англии обладает более явным нравственным стержнем, чем большинство ее предшественников, но это не отменяет критики наследной монархии. Первые иностранцы, посетившие Тибет, откровенно ужасались феодальным порядкам и страшным наказаниям, при помощи которых паразитическая монастырская элита держала население в постоянной кабале.

Как без особых усилий доказать, что «восточные» учения ничем не отличаются от не подлежащих проверке догм «западной» религии? Вот взвешенные слова Гудо, знаменитого японского буддиста первой половины XX века:

Как проповедник буддизма я учу, что «все чувствующие существа имеют природу Будды» и что «все равны в дхарме, и нет в ней ни высших, ни низших». Далее, я учу что «все чувствующие существа — мои дети». Взяв эти золотые слова за основу своей веры, я обнаружил, что они полностью согласуются с принципами социализма. Так я поверил в социализм.

Все это мы уже проходили: голословное утверждение, что некая неопределенная внешняя «сила» наделена разумом, и тонкий, но грозный намек на то, что всякий несогласный так или иначе противостоит этой святой родительской силе. Этот отрывок я нашел в превосходной книге Брайана Виктории «Дзен и война». Там описано, как большинство японских буддистов решило, что Гудо прав в целом, но ошибается в частностях. Людей действительно следовало считать детьми, как это делается во всех религиях, но Будда и дхарма требовали вовсе не социализма, а фашизма.

Г-н Виктория исповедует буддизм и утверждает (поверю ему на слово), что является священником. Очевидно, что он серьезно относится к своей религии и немало знает о Японии и японцах. Его анализ показывает, что японский буддизм обслуживал — и даже оправдывал — империализм и массовые убийства, причем не потому, что был японским, а потому, что был буддизмом. В 1938 году видные члены секты ничирен основали общество приверженцев «имперского буддизма». Это общество выступило со следующим заявлением:

Чрез возвышенные истины Сутры Лотоса имперский буддизм являет миру величественную суть национального государства. Это учение, превозносящее истинный дух махаяны, поддерживает и чтит труды императора. Именно это имел в виду великий основатель нашей общины, святой Ничирен, говоря о божественном единстве Самодержца и Будды… По этой причине главный образ поклонения в имперском буддизме не Будда Шакъямуни, явившийся в Индии, но его величество император, чей род длится десять тысяч поколений.

С такими восхвалениями, при всей их гнусности, почти невозможно спорить. Подобно большинству догм, они исходят из того, что еще не доказано. За громким заявлением следуют слова «по этой причине», как будто логическая цепочка начинается и кончается этим заявлением. (К этому типу относятся и все высказывания далай-ламы. Он, правда, не воспевает империалистическую бойню, но громко приветствовал испытания индийской атомной бомбы.) Ученые придумали выражение для гипотез, которые настолько бесполезны, что не дают возможности даже учиться на ошибках. О них так и говорят: «Это даже не ошибка». Так называемые эзотерические знания, в основном, относится к этому типу.

Далее стоит заметить: по мнению приверженцев этого буддийского течения, явно существуют буддийские течения, столь же «созерцательные», которые заблуждаются. Антрополог, изучающий религию, знает, что в любом движении, порожденном человеческой фантазией, рано или поздно начинаются расколы. Но чем последователь Будды Шакьямуни докажет, что заблуждается не он, а его японские товарищи? Точно не логикой, и точно не фактами — такие приемы чужды тем, кто толкует о «возвышенных истинах Сутры Лотоса».

Положение стало еще кошмарней, когда японские генералы мобилизовали своих дзен-буддийских зомби до абсолютного послушания. Китай превратился в одно большое поле смерти, а все основные секты японского буддизма, объединившись, выпустили следующее воззвание:

Чтя имперскую политику сохранения Востока, подданные Японской Империи несут ответственность за судьбу миллиарда людей с желтым цветом кожи… Мы полагаем, что пришло время повернуть ход человеческой истории, в которой до сих пор доминировали европейцы.

Вполне в духе позиции, занятой синтоизмом — другой псевдо-религией, имевшей государственную поддержку: японские солдаты гибнут за независимость Азии. Каждый год разражается известный скандал, сопряженный с тем, стоит ли государственной и религиозной элите Японии посещать святилище Ясукуни, которая официально чтит память армии императора Хирохито. Каждый год миллионы людей в Китае, Корее и Бирме протестуют против таких посещений, напоминая, что Япония была не врагом империализма на Востоке, но его новым обличьем, еще более преступным, а потому святилище Ясукуни — жуткое место. Крайне любопытно, однако, что японские буддисты того времени считали союз с нацистской Германией и фашистской Италией воплощением теологии освобождения. Вот как выразило эту мысль объединенное буддийское руководство:

Чтобы установить вечный мир в Восточной Азии, а с ним великое благо и сострадание буддизма, нам порой приходится быть смиренными, порой настойчивыми. Сейчас у нас нет иного выбора, кроме как проявить благотворную настойчивость и «убить одного ради жизни многих» («иссацу ташо»). Махаяна одобряет такое решение с величайшей серьезностью.

Идеологи «священных войн» или «крестовых походов» не могли бы выразиться точней. Особенно хорош момент про «вечный мир». Под конец чудовищной войны, развязанной Японией, не кто иной, как буддийские и синтоистские монахи помогали вербовать и тренировать летчиков-самоубийц, камикадзе («божественный ветер»), заверяя их, что император — это «Святой Царь, Что Вращает Золотое Колесо», одно из четырех воплощений идеального буддийского монарха, а также «татхагата» («полностью просветленное существо») в материальном мире. И коль скоро «для дзена нет жизни и смерти», почему бы не оставить мирские заботы и не броситься к ногам диктатора-убийцы?

Этот жуткий пример подкрепляет мой общий тезис: в «вере» следует видеть угрозу. В принципе у меня должна быть возможность заниматься своими исследованиями в одном доме, а у буддиста — вращать свое колесо в соседнем. Но презрение к интеллекту имеет странное свойство: оно не может оставаться пассивным. Есть два возможных сценария. В первом невинные и легковерные становятся жертвами нечистоплотных людей, стремящихся их «вести» и «вдохновлять». Во втором те самые люди, что своим легковерием довели общество до стагнации, ищут выход не в анализе собственных ошибок, но в поиске виновников своей отсталости. В самой что ни на есть «духовной» стране случилось и то, и другое.

Многие буддисты сожалеют о той прискорбной попытке буддизма доказать свое превосходство, но не один из них так и не доказал несовместимость этой попытки с буддийским учением. Вера, которая презирает разум и свободу личности, которая проповедует покорность и бездействие, а жизнь считает чем-то убогим и преходящим, плохо приспособлена к самокритике. Тем, кто устал от скучных «библейских» религий и хочет обрести «просветление», обменяв способность критически мыслить на нирвану, стоит призадуматься. Им кажется, что они сбрасывают оковы презренного материализма. На самом же деле их просят усыпить свой разум и оставить его у входа вместе с сандалиями.

Глава пятнадцатая

Религия как первородный грех

Некоторые аспекты религии не просто не имеют никакого отношения к нравственности, но откровенно безнравственны. Речь не о пороках и преступлениях отдельных верующих (чье поведение иногда достойно восхищения), но о фундаментальных принципах религии. Среди них:

• ложная картина мира, которую религия скармливает легковерным;

• учение о жертвенной крови;

• учение об искупления грехов;

• учение о вечном вознаграждении и/или вечном наказании;

• насаждение невыполнимых заповедей и правил.

Первый пункт мы уже обсудили. То, что все мифы о сотворении мира далеки от действительности, известно давно, а в последнее время их еще и вытеснили новые объяснения, несравненно более точные и величественные. Религии следует всего лишь внести в свой покаянный список еще одно извинение: за то, что она навязывала ничего не подозревающим людям сказки и фантазии на пергаменте и так долго не желала в этом признаваться. Разумеется, такое признание может подорвать все религиозное мировоззрение, но и отрицание его становится тем преступней, чем дольше оно откладывается.

Жертвенная кровь

Еще до возникновения монотеизма алтари примитивных обществ были залиты кровью — часто человеческой, иногда младенческой. Жажда жертвенной крови — по крайней мере, животной — с нами до сих нор. Прямо сейчас истовые иудеи пытаются вывести безупречно «рыжую телицу», упомянутую в главе 19 книги Чисел. Если ее заколоть в точном соответствии с подробно расписанным ритуалом, в Третьем Храме возобновятся животные жертвоприношения, настанет конец времен и явится Мессия. Можно счесть это обыкновенной глупостью, но, пока я пишу эти строки, группа христианских фермеров, одержимых той же идеей, пытается помочь братьям по фундаментализму: при помощи специальных селекционных технологий (заимствованных или украденных у современной науки) они выводят в Небраске идеальную корову породы «рыжий ангус». В Израиле между тем иудейские фанатики пытаются еще и вырастить ребенка в незамутненном «пузыре», свободном от скверны. По достижении нужного возраста этому ребенку выпадет честь перерезать глотку рыжей телицы. В идеале это должно произойти на Храмовой горе, где делу несколько мешают мусульманские святыни, но именно там Авраам якобы занес нож над живым телом своего ребенка. Кроме того, священное вспарывание кишок и перерезание глоток происходит в христианском и исламском мире каждый год во время празднования Пасхи или Курбан-байрама.

Жертвоприношения в честь готовности Авраама заколоть собственного сына, доставшиеся нам в наследство от примитивной древности, по-прежнему живы в каждой из трех монотеистических религий. Страшную историю Авраама невозможно представить ни в каком щадящем свете. Прелюдия к ней состоит из серии сказок и мерзостей: здесь и дочери Лота, соблазнившие отца, и женитьба Авраама на сводной сестре, и Сара, родившая Исаака, когда Аврааму было сто лет, а также много других правдоподобных и неправдоподобных сельских преступлений и проступков. Возможно, Авраама и мучила совесть, но бога он ослушаться не мог и потому согласился убить своего сына. Он приготовил хворост, положил на него связанного мальчика (очевидно, он был знаком с процедурой) и взялся за нож, чтобы забить ребенка, как забивают скот. В самый последний момент занесенная рука Авраама была остановлена — причем не самим богом, а ангелом. С небес раздалась похвала его непоколебимой готовности убить невинного во искупление собственных преступлений. В награду за послушание Аврааму пообещали, что род его будет обилен и проживет долго.

Вскоре после этого (хотя ориентироваться во временной канве книги Бытие нелегко) его жена Сара скончалась в возрасте ста двадцати семи лет и верный муж похоронил ее в пещере в городе Хеврон. Счастливо прожив после смерти супруги до ста семидесяти пяти лет и прижив еще шестерых детей, Авраам упокоился в той же пещере. По сей день религиозные люди убивают друг друга за эксклюзивное право собственности на эту дыру в скале, точное расположение которой установить невозможно в принципе.

Во время арабского восстания 1929 года в Хевроне произошла страшная резня, в которой погибли шестьдесят семь евреев. Многие из них принадлежали к секте любавических хасидов, считавших всех неевреев расово неполноценными и переехавших в Хеврон только из-за мифа об Аврааме, но это не оправдывает погрома. Поначалу Хеврон оставался вне границ Израиля, но в 1967 году израильская армия с большой помпой захватила его, и город стал частью оккупированного Западного берега реки Иордан. Под предводительством особенно агрессивного и малоприятного раввина по имени Моше Левингер началось «возвращение» еврейских поселенцев и строительство укрепленного поселка Кирьят-Арба на холмах рядом с городом, а также более мелких поселений в самом городе. Мусульманская часть преимущественно арабского населения Хеврона при этом не уставала твердить, что досточтимый Авраам действительно изъявил готовность убить собственного сына, но только ради их религии, и никак не ради евреев. Приехав в Хеврон, я обнаружил, что в так называемой «Пещере Патриархов», или «Пещере Махпела», имеются отдельные входы и отдельные места поклонения для обеих сторон, ведущих войну за право чтить это зверство под собственным флагом.

Незадолго до моего приезда имело место другое зверство. В пещеру явился израильский фанатик по имени Барух Гольдштейн. Сняв с плеча автомат, на ношение которого имел официальное право, он разрядил его в собравихся мусульман. Прежде, чем его повалили на землю и забили насмерть, он успел застрелить двадцать семь человек и ранить без счета. Позже выяснилось, что многие знали о потенциальной опасности Гольдштейна. Еще будучи врачом израильской армии, он отказывался лечить израильских арабов и других неевреев, тем более в шаббат. Как подтвердили многие религиозные суды Израиля, тем самым он всего лишь соблюдал заветы раввинов. Иначе говоря, искреннее следование букве закона божьего — надежный признак для выявления бесчеловечного убийцы. Особо твердолобые евреи-ортодоксы по сей день чтят его память, а из тех раввинов, что вообще осудили его поступок, некоторые сделали это с оговорками. Проклятие Авраама по-прежнему отравляет жизнь в Хевроне, а жертвенное кровопролитие во имя религии отравляет всю нашу цивилизацию.

Искупление грехов

Во время своих церемоний, от которых невозможно думать без содрогания, ацтеки и многие другие народы древности убивали людей, чтобы умилостивить богов. Считалось, что богам по вкусу зарезанная девственница, младенец или пленник: еще одна не особенно удачная реклама морального облика религии. «Мученичество», при котором в жертву приносят самого себя, можно толковать несколько иначе, хотя такую его форму, как индуистский обычай сати, добровольно-обязательное «самоубийство» вдов, колониальные британские власти запретили — не только по христианским, но и по имперским соображениям. Отдельный случай представляют собой «мученики», которые стремятся убить себя вместе с кем-нибудь еще: ислам официально запрещает самоубийство как таковое, но никак не может определиться, как быть с отважными «шахидами» — осуждать или ставить в пример.

Эволюция древнего предрассудка в конце концов породила представление о жертвенном искуплении чужих грехов, не дававшее покоя даже Клайву Льюису. Вновь перед нами отец, доказывающий свою любовь зверским убийством сына, но этот отец не пытается произвести впечатление на бога. Он сам и есть бог, и впечатление пытается произвести на людей. Спросите себя: как сочетается с моралью нижеследующее? Мне говорят, что две тысячи лет назад состоялось человеческое жертвоприношение, без моего на то согласия и в условиях столь изуверских, что, оказавшись там и имея хоть какое-нибудь влияние, я бы счел свои долгом ему помешать. В результате этого убийства мои собственные многообразные грехи прощаются, и я вправе рассчитывать на жизнь вечную.

Забудем на минуту, насколько противоречат друг другу рассказчики этой истории. Допустим, что все примерно так и было. Что из этого следует? Не так много хорошего, как кажется на первый взгляд. Для начала — чтобы суметь воспользоваться этим чудесным предложением — я должен взять на себя ответственность за бичевание, глумление и распятие, в которых не участвовал и которым не мог помешать. Я должен признать, что каждый раз, когда я отказываюсь от этой ответственности или грешу — словом ли, делом ли, — я делаю мучения распятого еще невыносимей. Далее, от меня требуют поверить, что мучения были необходимы для того, чтобы искупить более давнее преступление, в котором я также не участвовал, а именно грех Адама. Бессмысленно возражать, что Адама, судя по всему, сначала наделили жгучим любопытством и мятежностью, а затем запретили их утолять: все было решено раз и навсегда задолго до рождения Иисуса. Таким образом, моя собственная вина в данном вопросе считается «первородной» и неизбежной. При этом, однако, мне дарована свобода воли, посредством которой я могу отвергнуть предложенное искупление моих грехов. Если я воспользуюсь этой возможностью, мне предстоят вечные пытки — ужасней всех мук Голгофы и всех кар, которыми пугали первую аудиторию Десяти заповедей.

История становится еще запутанней, когда рано или поздно понимаешь, что Иисус и желал смерти, и нуждался в ней. На Пасху в Иерусалим он пришел именно для того, чтобы умереть, и все, кто принимал участие в убийстве, сами того не ведая, исполняли божью волю и древние пророчества. (Если оставить в стороне версию гностиков, в высшей степени странной представляется хула, свалившаяся на Иуду, которому почему-то понадобилось показать преследователям всем известного проповедника. Без Иуды не было бы ни «Страстной пятницы», ни самих «страстей».

Рассказывают (только в одном из четырех Евангелий), что евреи, приговорившие Иисуса к смерти, просили оставить «кровь его» на них и на их «детях». Эта проблема касается не только самих евреев и не только католиков, озабоченных историей христианского антисемитизма. Предположим, что синедрион на самом деле высказал такую просьбу (Маймонид считал, что синедрион поступил совершенно правильно). Как она может распространяться на будущие поколения? Вспомним, что Ватикан не утверждал, что Христа убили некие евреи. Он утверждал, что смерти Христа требовал еврейский народ, и что на всех евреях лежит коллективная ответственность. Кажется странным, что церковь лишь совсем недавно сподобилась спять с евреев обвинение в коллективном «богоубийстве». Но причину этой медлительности найти не так уж трудно. Допустив, что ныне живущие евреи не причастны к смерти Христа, крайне трудно говорить о причастности других людей, не присутствовавших при казни. Как обычно, одна зацепка — и все рвется в клочья (или превращается в домотканое полотнище, подобное разоблаченной Туринской плащанице). Одним словом, коллективизация вины сама по себе безнравственна, и время от времени религию вынуждают это признать.

Вечное наказание и невыполнимые заповеди

В детстве меня затягивала евангельская история о ночи в Гефсиманском саду: и «передышка» в действии, и человеческий всхлип главного героя наводили на мысль, что какая-то часть этого фантастического сценария все-таки может быть правдой. В сущности, Иисус спрашивает: «Неужели это обязательно надо делать?» Вопрос впечатляющий и незабываемый, я давно решил, что с радостью поспорю на собственную душу, что единственный верный ответ — «нет». Мы не можем взвалить все наши преступления на козла и прогнать несчастное животное в пустыню, как это делали вечно перепуганные селяне древности. В своей повседневной речи мы совершенно справедливо презираем поиски «козлов отпущения». А ведь религия — один затянувшийся поиск козла отпущения. Я могу отдать за тебя долги, если ты растратился, а будь я героем вроде Сидни Картона из «Повести о двух городах», я мог бы отсидеть твой тюремный срок или занять твое место на виселице. «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих». Но я не могу снять с тебя ответственность за твои поступки. Было бы безнравственно с моей стороны предлагать такое, а с твоей — принимать мое предложение. Если же это предложение делается из другого времени и другого мира, через посредников, вкупе с кнутом и пряником, оно теряет все свое величие и перерождается в пустые фантазии или, хуже того, в комбинацию шантажа и подкупа.

Окончательную деградацию всего этого до уровня обыкновенной сделки продемонстрировал Блез Паскаль, теологию которого иначе как нечистоплотной и не назовешь. Его знаменитое «пари» — образец торгашества: что тебе терять? Если ты веришь в бога, и бог есть, ты получишь выгоду. Если ты веришь в него и заблуждаешься — что с того? Я как-то написал ответ на эту хитрую перестраховку, состоявший из двух частей. Первая была вариацией гипотетического ответа Бертрана Рассела на гипотетический вопрос: что вы скажете, если после смерти предстанете перед Творцом? Что же ответил Рассел?

«Я сказал бы: „О Боже, ты дал нам слишком мало доказательств“».

Моя версия:

«Непостижимый сэр, некоторые грани вашей многообразной репутации подсказывают мне, что лицемерной, расчетливой игре в веру и фимиаму кровавых алтарей вы предпочли бы честного, убежденного безбожника. Но я в этом не уверен».

Паскаль напоминает мне лицемеров и жуликов, которых полно в талмудическом иудейском рационализаторстве. В субботу не делай ничего сам — найми кого-нибудь другого. Ты следуешь букве закона, а что еще надо? Далай-лама говорит, что можно ходить к проституткам, если платит кто-то другой. Мусульмане-шииты предлагают «временные браки»: мужчине продают разрешение завести жену на пару часов, по обычному обряду, и развестись на ней, как только дело сделано. Половина прекрасных зданий Рима никогда не была бы возведена, если бы торговля индульгенциями не приносила столько прибыли: даже собор Святого Петра построили на выручку от одной эксклюзивной сделки подобного рода. Новейший папа, в прошлом Иозеф Ратцингер, недавно зазывал католическую молодежь на мероприятие, обещая участникам определенное «облегчение грехов».

В этом жалком фарсе на тему морали не было бы никакой необходимости, если бы нарушаемые правила вообще можно было соблюдать. Но тоталитарные эдикты, которые начинаются с откровения и абсолютной истины, насаждаются запугиванием и держатся на грехе, совершенном в глубокой древности, идут в комплекте с законами, которые зачастую безнравственны и невыполнимы одновременно. Введение правил, которые невозможно соблюсти, — ключевой принцип тоталитаризма. Тирания, возникающая в результате, становится еще полней, если у власти стоит привилегированная каста или партия, чуткая и безжалостная к любым проступкам. На протяжении всей человеческой истории большинство людей жило при подобной диктатуре, убивающей всякую мысль, а многие живут при ней до сих пор. Позвольте мне привести несколько примеров обязательных, но невыполнимых правил.

Первый характерный пример: синайская заповедь, запрещающая алкать даже в мыслях. Ей вторит Новый Завет, где говорится, что мужчина, глядящий на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею. С нею же сопоставим современный исламский (и былой христианский) запрет на одалживание денег под процент. Каждый из этих запретов по-своему стремится наложить на человеческую инициативу невыносимые ограничения. Есть только два способа не нарушить их. Первый состоит в непрерывном умерщвлении плоти, сопровождаемом нескончаемой борьбой с «нечистыми» мыслями, которые превращаются в проступки, стоит им появиться в голове. Отсюда истерические исповеди, пустые обещания исправиться и громкие, агрессивные обличения других грешников: полицейское государство духа. Другой выход — в организованном лицемерии, при котором запрещенную пищу переименовывают во что-нибудь другое, мзда религиозным властям дает свободу действий, показная ортодоксия приносит временную передышку, а деньги можно положить на один счет и вернуть на другой, добавив небольшой процент безо всякого ростовщичества. Такое можно назвать банановой республикой духа. Многие теократии — от средневекового Рима до современного ваххабитского режима в Саудовской Аравии — умудряются совмещать полицейское государство с банановой республикой духа.

Эта критика относится и к некоторым из наиболее благородных и базовых правил. Наказ «любить ближнего твоего» — мягкое и в то же время строгое напоминание о нашем долге перед другими людьми. Наказ «любить ближнего твоего как самого себя» слишком обременителен и потому невыполним, как и не совсем ясное предписание любить других, «как Я возлюбил вас». Не в природе людей любить других, как самих себя: они попросту не способны на это (и любому разумному «создателю», изучавшему собственные творения, это должно быть предельно ясно). Под страхом пыток и смерти требовать от людей, чтобы они стали сверхлюдьми, значит, требовать страшного самоуничижения, вызванного регулярным и неизбежным нарушением правил. В какой широкой ухмылке расплываются при этом лица тех, кто принимает искупительные денежки! Так называемое «золотое правило», которое некоторые напрасно отождествляют с народным преданием о раввине Хиллеле из Вавилона, призывает нас всего лишь обращаться с другими так, как нам хотелось бы, чтобы они обращались с нами. Этот трезвый рациональный принцип намного старше всех «заповедей блаженства» и притч Иисуса. Ему можно научить любого ребенка, с его врожденным чувством справедливости. Он вполне понятен любому атеисту. Его нарушение не требует ни истерического мазохизма, ни истерического садизма. Он усваивается постепенно, по мере крайне медлительной эволюции нашего вида, и не забывается. Обыкновенная совесть справляется с задачей безо всякого гнева небес.

Что до самых базовых правил, нужно лишь ненадолго вернуться к телеологическому доказательству. Люди желают обогащаться и жить в достатке. Они могут одолжить или даже подарить деньги нуждающемуся другу или родственнику, не ожидая взамен ничего, кроме благодарности или возвращения одолженной суммы, но они не готовы давать беспроцентные займы незнакомцам. По счастливой случайности, алчность и жажда наживы — двигатели экономического развития. Об этом знали все экономисты: и Давид Рикардо, и Карл Маркс, и Адам Смит. Как писал Смит с характерной шотландской хваткой, булочник обеспечивает нас хлебом не «по доброте душевной», но потому что выпечка и продажа хлеба приносит ему прибыль. Как бы то ни было, можно по собственной воле стать альтруистом, что бы это ни значило, но, по определению, к альтруизму невозможно принудить. Возможно, мы были бы более совершенными млекопитающими, если бы нас не «создали» такими, но нет ничего нелепей представления о «создателе», который запрещает инстинкты собственного изготовления.

«Свобода воли», — твердят казуисты. Запрет на убийство или воровство тоже нарушается. Что ж, можно иметь определенную генетическую предрасположенность к агрессии, ненависти и жадности, но при этом быть достаточно развитыми, чтобы не следовать каждому позыву своей природы. Если бы мы всякий раз поддавались нашим низменным инстинктам, не было бы ни цивилизации, ни письменности, при помощи которой ведется этот спор. Однако нет никакого сомнения в том, что руки человека, стоит ли он или лежит, всегда оказываются рядом с гениталиями. Это, безусловно, служило защите от первобытных хищников, когда наши предки пошли на риск прямохождения и поставили под удар жизненно важные органы. Это свойство одновременно и привилегия, и провокация, на которую не способно большинство четвероногих (зато некоторые из них могут дотянуться пастью до того же места, которое мы достаем пальцами и ладонями). Спросим себя: кому пришло в голову запретить это очевидное сочетание рук и чресл, причем даже в мыслях? Кто, если выразиться прямолинейней, решил, что мы и должны дотрагиваться (по причинам, никак не связанным с сексом или размножением), и ни в коем случае не должны? Даже никакие писания ничего прямо не говорят об этом. Тем не менее почти во всех религиях касание рук и гениталий строго запрещено.

Можно написать целую книгу, посвященную уродливому отношению религии к сексу, ее священному ужасу перед совокуплением и сопутствующими явлениями — от семяизвержения до менструальных кровотечений. Но проще свести эту захватывающую историю к одному-единственному провокационному вопросу.

Глава шестнадцатая

Является ли религия надругательством над детьми?

«Скажи мне сам прямо, я зову тебя, — отвечай: Представь, что это ты сам возводишь здание судьбы человеческой с целью в финале осчастливить людей, дать им наконец мир и покой, но для этого необходимо и неминуемо предстояло бы замучить всего лишь одно только крохотное созданьице, вот того самого ребеночка, бившего себя кулаченком в грудь и на неотомщенных слезках его основать это здание, согласился ли бы ты быть архитектором на этих условиях, скажи и не лги!»

Ф.М. Достоевский. Братья Карамазовы. Вопрос Ивана Алеше

Пытаясь понять, принесла ли религия «больше зла, чем добра» (не то чтобы это имело хоть какое-то отношение к ее истинности), мы сталкиваемся с невообразимо сложным вопросом. Как узнать, сколько детей навсегда искалечило — физически и психически — обязательное религиозное внушение? Установить это не намного легче, чем ответить, сколько духовных и религиозных прозрений и грез «сбылись» — притом, что большинство несбывшихся не сохранилось ни в летописях, ни в человеческой памяти. Но нет никакого сомнения, что религия всегда стремилась иметь привилегированный доступ к детским мозгам, податливым и беззащитным, и ради этого заключала союзы с мирскими властями.

Один из лучших примеров морального терроризма в нашей литературе — проповедь отца Арналла в романе Джеймса Джойса «Портрет художника в юности». Этот мерзкий старый святоша подготавливает Стивена Дедала и других юных «подопечных» к духовным упражнениям в честь святого Франциска Ксаверия (человека, который распространил инквизицию на Азию, и чьим костям до сих пор поклоняются любители поклоняться костям). Он решает впечатлить их долгим, злорадным описанием адских мук — из разряда тех, которыми церковь стращала верующих во времена своего могущества. Цитировать эти бредни целиком невозможно, но стоит отметить два особенно красочных момента: о природе пыток и о природе времени. Нетрудно понять, что слова священника предназначены именно для того, чтобы запугать детей. В разделе о пытках дьявол плавит целую гору, как свечку. Перечисляются все страшные недуги, и ловко эксплуатируется детская боязнь, что боль может длиться вечно. Когда речь заходит о единице времени, появляется ребенок, играющий с песчинками на пляже, затем следует инфантильное перемножение единиц («Папа, а если взять десять тыщ миллион миллионов миллионов котят, они заполнят весь мир?»), и затем ряд продолжают аналогия с листьями всех лесов, легко всплывающие в воображении шерсть, перья и чешуя домашних любимцев, так хорошо знакомые детям. На протяжении столетий взрослым мужчинам платили деньги за подобное запугивание малолетних (а также за пытки, избиения и сексуальное насилие над ними — память об этом хранил и Джойс, и бесчисленное множество других свидетелей).

Нетрудно обнаружить и другие примеры тупости и изуверства правоверных. Идея пытки, древняя как сам человек, — воплощенная гнусность: мы единственные животные, способные представить ощущения тех, кого пытают. Не религия создала эту склонность, но она узаконила и усовершенствовала ее, и потому заслуживает осуждения. От Голландии до Тосканы музеи европейского Средневековья забиты инструментами и приспособлениями, при помощи которых люди божьи самоотверженно выясняли, как долго можно поджаривать человека вживую. Нет нужды углубляться в подробности, но были и религиозные учебники пыточных искусств, и руководства по выявлению ереси болью. Те, кому не посчастливилось принимать непосредственное участие в auto-da-fe (так — «актом веры» — называли пытки), могли сколько угодно предаваться изуверским фантазиям и облекать их в слова, тем самым поддерживая невежественное население в состоянии перманентного страха. Во времена, когда развлечений было не так уж много, святоши зачастую не оставляли своей пастве других зрелищ, кроме сожжения заживо, пускания кишок или колесования. Больное воображение, придумавшее ад, есть самое кричащее доказательство человеческого нутра религии. Если, конечно, не считать убогого воображения, не сумевшего изобразить рай иначе, чем местом мирских утех, вечной скуки или (как думал Тертуллиан) нескончаемого смакования чужих мук.

Дохристианские версии ада тоже были весьма неприятны и свидетельствуют о такой же садистской изобретательности. Однако некоторые из ранних преисподних, о которых мы знаем (здесь можно особо отметить индуистский ад), были ограничены во времени. Грешника, к примеру, могли приговорить к определенному числу лет в аду, где каждый день был как 6400 человеческих лет. Таким образом, убивший священника получал срок в аду длиной в 149 504 000 000 лет. Отбыв срок, он допускался к нирване, что, судя по всему, означает уничтожение личности.

Честь выдумать ад, из которого нет спасенья, выпала христианам. (Эта идея легко присваивается кем угодно: я помню отвратительный гул одобрения в Мэдисон-сквер-гарден, которым толпа встречала слова Луиса Фаррахана, главы еретической «Нации ислама», открытой только чернокожим. Беснуясь против евреев, он орал: «И запомните: если в топку вас бросит Господь, это НАВЕЧНО!»)

Всякая система абсолютной власти одержима детьми и жестким контролем над их воспитанием. «Дайте мне ребенка, которому еще нет десяти, и я верну вам мужчину» — впервые эти слова сказал иезуит, но сама идея намного старше школы Игнатия Лойолы. Идеологическая обработка детей часто приводит к обратному эффекту, о чем свидетельствует и судьба многих светских идеологий, но, похоже, правоверные готовы идти на этот риск, лишь бы напичкать основную массу мальчиков и девочек нужным количеством пропаганды. Да и на что им еще рассчитывать? Если бы религиозное обучение позволялось только по достижении интеллектуальной зрелости, мы бы жили совсем в другом мире. Среди верующих родителей нет согласия по этому вопросу. Разумеется, они хотели бы делить со своими отпрысками радости Рождества и других красных дней календаря (кроме того, бог, а также мелкие фигуры вроде Санта-Клауса, могут пригодиться в укрощении непослушных). Но обратите внимание, что случается, стоит их ребенку — даже в раннем подростковом возрасте — попасть в лапы другой религии, не говоря уже о сектах. Как правило, родители голосят, что это эксплуатация малолетних. Именно поэтому все монотеистические религии строжайшим образом запрещают или запрещали вероотступничество. В своих «Воспоминаниях о католическом детстве» Мэри Маккарти описывает свой шок, когда проповедник-иезуит сообщил ей, что ее дедушка-протестант — ее друг и защитник — обречен на вечные муки, потому что его неправильно крестили. Будучи смышленой девочкой, она не успокоилась, пока не заставила мать-настоятельницу связаться с высшим начальством и обнаружить лазейку в писаниях епископа Афанасия, который полагал, что еретики отправляются в ад, только если отвергли истинную церковь совершенно сознательно. Оставалась возможность, что дедушка отверг истинную церковь в бессознательном состоянии, а значит, мог избежать ада. Но каких переживаний все это наверняка стоило одиннадцатилетней девочке! А сколько менее любопытных детей просто принимали эту чудовищную догму на веру и не задавали вопросов? Порочность людей, рассказывающих детям подобную ложь, не поддается описанию.

Можно привести еще два примера: безнравственной теории и безнравственной практики. Безнравственная теория касается аборта. Будучи материалистом, я считаю доказанным то, что эмбрион является отдельным телом и существом, а не приростком женского тела (как всерьез утверждали некоторые). Прежде некоторые феминистки заявляли, что он сродни аппендиксу, а то (это тоже заявлялось всерьез) и опухоли. Теперь этот вздор, похоже, прекратился. Среди прочего, конец ему положили удивительные, трогательные эхограммы, а также выживание почти невесомых «недоношенных» детей, достигших «жизнеспособности» вне материнской утробы. Это еще один пример того, как наука выступает на стороне гуманизма. Ни один человек со среднеразвитым нравственным чутьем не смог бы безучастно смотреть, как женщину бьют ногами в живот; и его негодование было бы гораздо сильней, если бы женщина при этом была беременна. Эмбриология подтверждает нравственность. Слова «нерожденный ребенок» — даже когда их используют в политических целях — описывают объективную реальность.

Однако это лишь начало, а не конец дискуссии. Есть много обстоятельств, при которых желательно не донашивать зародыш до срока. Похоже, то ли природа, то ли бог понимает это: из-за неправильного развития плода очень многие беременности заканчиваются самопроизвольным «абортом», или в более деликатной версии — «не донашиваются». Это печально, но, пожалуй, меньшее зло, чем огромное количество детей-калек и детей-идиотов, которые иначе родились бы мертвыми или обреченными на коротенькую жизнь, мучительную и для себя, и для других. Внутриутробное развитие, как мы видим, представляет собой природу и эволюцию в миниатюре. Сначала мы напоминаем крошечных земноводных, затем у нас постепенно появляются легкие и мозг (при этом мы отращиваем и теряем ныне бесполезную шерсть), затем мы пробиваемся наружу и после непростого перехода начинаем дышать воздухом. Как и эволюция в целом, эта система безжалостно избавляется от тех, чьи шансы на выживание с самого начала были невелики: наши предки не выжили бы в саванне, если бы им пришлось беречь от хищников прорву тщедушных, беспомощных младенцев. Эволюцию в данном случае следует уподоблять не «невидимой руке» Адама Смита (этот оборот всегда вызывал у меня сомнения), но, скорее, модели «творческого разрушения», предложенной Джозефом Шумпетером. Согласно этой модели, мы принимаем во внимание безжалостность природы и потому, начиная с самых ранних предшественников нашего вида, приспособились к определенному количеству естественных неудач.

Таким образом, не каждое зачатие закончится — и никогда не заканчивалось — рождением ребенка. И с тех самых пор, как отчаянная борьба за существование начала ослабевать, человеческий разум стремится поставить под контроль частоту собственного размножения. Те семьи, что следуют прихотям природы, с ее любовью к избытку, привязаны к циклу рождений, который едва ли лучше жизни животного. Лучший способ контролировать рождаемость — профилактика. Неустанные поиски в этом направлении начались еще на заре письменной истории, и современные средства относительно надежны и безболезненны. Менее совершенное запасное решение, которое может быть желательным в силу других причин, — прерывание беременности: вынужденная мера, к которой даже в случае крайней необходимости многие прибегают с сожалением. Все мыслящие люди признают болезненный конфликт прав и интересов в данном вопросе и стремятся найти компромиссное решение. Единственное положение, совершенно бесполезное как с нравственной, так и с практической точки зрения, — дикое утверждение, что все сперматозоиды и яйцеклетки — это потенциальные жизни, слиянию которых ни в коем случае нельзя мешать, а после их объединения, даже самого мимолетного, появляется новая душа, требующая юридической защиты. По этой логике, внутриматочное устройство, не дающее оплодотворенной яйцеклетке прикрепиться к стенке матки, — орудие убийства, а внематочная беременность (катастрофическая случайность, в результате которой яйцеклетка начинает расти в фаллопиевой трубе) — это новый человек, а не обреченная зигота и прямая угроза жизни матери.

Священство встречает каждый шажок к разрешению этого спора ожесточенным сопротивлением. Даже попытки рассказать людям о возможности «семейного планирования» с самого начала были преданы анафеме, а первых активистов и пропагандистов (например, Джона Стюарта Милля) арестовывали, бросали в тюрьму или лишали работы. Всего лишь несколько лет назад мать Тереза объявила контрацептивы нравственным эквивалентом аборта, из чего «логически» вытекало (поскольку она считала аборт убийством), что и презерватив, и противозачаточная таблетка также суть орудия убийства. Она была даже немного фанатичней собственной церкви, но и здесь мы видим, что религиозное усердие и догматизм — враги добра. Они требуют от нас верить в невозможное и делать невыполнимое. Все аргументы в пользу примата жизни и защиты еще не родившихся детей дискредитируются людьми, для которых и нерожденные, и рожденные — всего лишь объекты догматических манипуляций.

Если говорить о безнравственных обычаях, трудно представить что-нибудь более жуткое, чем уродование половых органов маленьких детей. Трудно представить что-либо менее совместимое с идеей творения. Представляется очевидным, что бог-творец уделил бы особое внимание репродуктивным органам своих созданий, столь важным для продолжения рода. Но религиозные ритуалы испокон веков предписывают хватать детей по колыбелям и пускать их гениталии под нож или острый камень. У некоторых мусульман и анимистов больше всего страдают новорожденные девочки, которым вырезают половые губы и клитор. Иногда эта процедура откладывается до подросткового возраста и, как описано выше, сопровождается инфибуляцией, или зашиванием влагалища: в нем оставляют только крошечное отверстие для прохода крови и мочи. Цель очевидна: убить или притупить половой инстинкт девочки и уничтожить искушение экспериментировать с кем-либо, кроме того мужчины, которому ее отдадут (ему же достанется привилегия вспороть нитки в кошмарную для девушки брачную ночь). При этом ей объяснят, что ее месячные кровотечения — это проклятие (все религии отмечены ужасом перед менструацией, а многие до сих пор запрещают женщинам посещать богослужения во время месячных), а сама она нечистый сосуд.