Помоги проекту - поделись книгой:
«Никакого подоходного налога», — но пока подоходный налог не приносит народу никакого дохода, народ может относиться к нему с полным равнодушием.
«Счастливый народ», — продолжает консисторский советник, — «ты, однако, выгадал в вопросе о принципах! А если ты не понимаешь, что это за вещь, то предоставь своим представителям разъяснить тебе это; слушая их длинные речи, ты, вероятно, забудешь про свой голод!»
Кто же еще посмеет утверждать, что немецкая печать не пользуется свободой? «Rheinischer Beobachter» употребляет здесь совершенно безнаказанно такие выражения, которые многие провинциальные судьи во Франции, не задумываясь, объявили бы подстрекательством одного класса общества против другого и подвергли бы виновника наказанию.
Консисторский советник обнаруживает, однако, чрезвычайную беспомощность. Он пытается польстить народу и в то же время ни разу не допускает и мысли о том, чтобы тот мог понять, что за вещь вопрос о принципах. Вынужденный выражать притворное сочувствие голодающему народу, он мстит ему за это, объявляя его глупым и совершенно неспособным к политике. Пролетариат, однако, хорошо знает, что за вещь вопрос о принципах, и он упрекает ландтаг не за стремление провести эти принципы в жизнь, а за то, что тот не сумел этого сделать. Пролетариат упрекает ландтаг за то, что он придерживался оборонительной тактики, зато, что он не перешел в наступление, что он не пошел в десять раз дальше. Он упрекает его за то, что он действовал недостаточно решительно, не предоставив тем самым рабочим возможности принять участие в движении. Пролетариат не мог, конечно, проявить какого-либо интереса к правам сословий. Но ландтаг, который потребовал бы суда присяжных, равенства всех перед законом, отмены барщинных повинностей, свободы печати, свободы союзов и подлинного народного представительства, ландтаг, который раз навсегда порвал бы с прошлым и выработал бы свои требования, сообразуясь не со старинными законами, а с современными нуждами, — такой ландтаг мог бы рассчитывать на самую энергичную поддержку пролетариата.
«Beobachter» продолжает:
«И дай только бог, чтобы этот ландтаг не получил доступа к правительственной власти, ибо в таком случае всем социальным улучшениям было бы поставлено непреодолимое препятствие».
Господин консисторский советник может успокоиться. С таким ландтагом, который никак не может справиться с прусским правительством, пролетариат, в случае необходимости, как-нибудь справится.
«Говорят», — продолжает обозревать консисторский советник, — «что подоходный налог ведет к революции, к коммунизму. И он действительно ведет к революции, т. е. к преобразованию социальных отношений, к устранению безграничной нищеты».
Одно из двух: либо консисторский советник насмехается над своими читателями и, прибегая к низкосортному берлинскому каламбуру, желает только сказать, что подоходный налог уничтожит безграничную нищету, чтобы заменить ее нищетой в ограниченных размерах, либо же он в экономических вопросах — величайший и бесстыднейший невежда, какого только свет породил. Он и не подозревает, что в Англии подоходный налог существует уже в течение семи лет, ни в малейшей мере не преобразовав социальных отношений, не уменьшив ни на волос безграничной нищеты. Он не подозревает, что именно в тех местностях Пруссии, где господствует самая безграничная нищета, — среди силезских и равенсбергских деревенских ткачей, среди мелких силезских, познанских, мозельских и привислинских крестьян, — существует поразрядный, т. е. подоходный, налог.
Впрочем, разве подобные нелепости заслуживают серьезного возражения? Далее говорится:
«Он ведет также и к коммунизму в его обычном понимании… Там, где в результате развития торговли и промышленности все отношения оказались настолько переплетены между собой и подвержены постоянным изменениям, что отдельная личность не в состоянии удержаться в потоке конкуренции, — там эта личность силой самих обстоятельств вынуждена обращаться за помощью к обществу, которое должно компенсировать каждому в отдельности последствия всеобщей неустойчивости. Общество несет солидарную ответственность за существование своих членов».
Так вот каков коммунизм газеты «Rheinischer Beobachter»! Итак, в обществе, подобном нашему, ни одному человеку не обеспечено существование, не обеспечено место в жизни, и на это же общество возлагается обязанность обеспечить каждому его существование. Сначала консисторский советник констатирует, что существующее общество не е состоянии этого сделать, а затем он требует от него, чтобы оно все же совершило это невыполнимое для него дело.
Как бы там ни было, оно по отношению к каждому в отдельности должно исправлять те упущения, которых оно не в состоянии предусмотреть в силу присущей ему всеобщей неустойчивости, — такова точка зрения консисторского советника.
«Целая треть населения утратила всякую основу для существования, а другая треть находится на наклонной плоскости». Таким образом насчитывается десять миллионов индивидов, которых надлежит компенсировать каждого в отдельности. Неужели консисторский советник серьезно полагает, что нищенское прусское правительство в состоянии справиться с этой задачей?
Конечно, и именно при помощи подоходного налога, который ведет к коммунизму в обычном для «Rheinischer Beobachter» понимании!
Великолепно! После того как нам наговорили чепухи о мнимом коммунизме, после того как нам заявили, что общество несет солидарную ответственность за существование своих членов, что оно должно заботиться о них, хотя и не в состоянии этого сделать, — после всех этих путаных утверждений, противоречий и невыполнимых требований нам вдобавок предлагают еще принять подоходный налог в качестве той меры, которая призвана разрешить все противоречия, все невыполнимое сделать выполнимым и восстановить солидарность между всеми членами общества.
Мы обращаем внимание на представленную ландтагу памятную записку г-на фон Дуэсберга о подоходном налоге. В этой записке предусмотрено использование всех, до последнего гроша, поступлений от подоходного налога. У стесненного в средствах правительства не осталось бы ни полушки на компенсацию каждому в отдельности последствий всеобщей неустойчивости и на осуществление обществом его солидарной ответственности. И если бы не десять миллионов, а всего только десять отдельных личностей были вынуждены силой самих обстоятельств обратиться к г-ну фон Дуэсбергу за помощью, то и тогда г-н фон Дуэсберг должен был бы отказать этим десятерым.
Но нет, мы ошибаемся. Кроме подоходного налога, господин консисторский советник обладает еще одним средством для осуществления коммунизма в его обычном понимании:
«Что является альфой и омегой христианского вероучения? Догма о первородном грехе и об искуплении. И в этом заключаются существующие между людьми солидарность и связь в их наивысшей потенции. Все за одного и один за всех».
Счастливый народ! Кардинальный вопрос разрешен на вечные времена. Под двойным покровительством прусского орла и святого духа пролетариат обретет два неисчерпаемых источника существования: во-первых, излишек, оставшийся от поступлений подоходного налога за вычетом обыкновенных и чрезвычайных государственных расходов, — излишек, равный нулю; во-вторых, доходы от небесных доменов — первородного греха и искупления, — которые также равны нулю. Эти два нуля составляют великолепную основу для существования одной трети населения, утратившей всякую основу для существования, и создают могучую опору для другой трети, находящейся на наклонной плоскости. Во всяком случае, воображаемые излишки, первородный грех и искупление смогут гораздо лучше утолить голод народа, чем длинные речи либеральных депутатов! Далее говорится:
«В молитве «Отче наш» мы просим господа: «Не введи нас во искушение». И если мы просим это для себя, то и сами должны поступать так же по отношению к своим ближним. Однако наши социальные условия являются, конечно, источником всяческих искушений для людей, а избыток лишений толкает их на преступление».
Мы же — господа бюрократы, судьи и консисторские советники прусского государства,
— исходя из этих соображений, колесуем, рубим головы, заточаем в тюрьмы и порем, сколько нашей душе угодно, дабы «ввести» пролетариев «во искушение» и нас также подвергнуть затем колесованию, обезглавливанию, заточению в тюрьмы и порке. Это и не преминет последовать.
«Такого положения», — заявляет господин консисторский советник, — «христианское государство не может терпеть, оно должно прийти на помощь».
Да, посредством нелепой болтовни о солидарной ответственности общества, воображаемых излишков и дутых векселей на бога-отца, бога-сына и К°.
«Можно было бы даже прекратить», — полагает наш обозревающий консисторский советник, — «и без того скучные разговоры о коммунизме. Коммунисты должны были бы очень скоро умолкнуть, если бы социальные принципы христианства развивались людьми, которые призваны это делать».
Социальные принципы христианства располагали сроком в 1800 лет для своего развития и ни в каком дальнейшем развитии со стороны прусских консисторских советников не нуждаются.
Социальные принципы христианства оправдывали античное рабство, превозносили средневековое крепостничество и умеют также, в случае нужды, защищать, хотя и с жалкими ужимками, угнетение пролетариата.
Социальные принципы христианства проповедуют необходимость существования классов — господствующего и угнетенного, и для последнего у них находится лишь благочестивое пожелание, дабы первый ему благодетельствовал.
Социальные принципы христианства переносят на небо обещанную консисторским советником компенсацию за все испытанные мерзости, оправдывая тем самым дальнейшее существование этих мерзостей на земле.
Социальные принципы христианства объявляют все гнусности, чинимые угнетателями по отношению к угнетенным, либо справедливым наказанием за первородный и другие грехи, либо испытанием, которое господь в своей бесконечной мудрости ниспосылает людям во искупление их грехов.
Социальные принципы христианства превозносят трусость, презрение к самому себе, самоунижение, смирение, покорность, словом — все качества черни, но для пролетариата, который не желает, чтобы с ним обращались, как с чернью, для пролетариата смелость, сознание собственного достоинства, чувство гордости и независимости — важнее хлеба.
На социальных принципах христианства лежит печать пронырливости и ханжества, пролетариат же — революционен.
Вот как обстоит дело с социальными принципами христианства.
Далее:
«Мы признали, что социальные реформы являются главнейшим призванием монархии».
В самом деле? До сих пор об этом не было и речи. Но пусть будет так. А в чем же тогда состоят социальные реформы, которые призвана осуществить монархия? Во введении пла-гиированного у либеральных органов подоходного налога, который должен принести излишки, неведомые министру финансов; в злополучных земельных банках, в прусской восточной железной дороге и особенно в прибылях с огромного капитала, образованного из первородного греха и искупления!
«Это диктуется интересами самой королевской власти» — как же низко пала королевская власть!
«Этого требует бедственное состояние общества» — состояние, которое в данный момент скорее требует покровительственных пошлин, чем догм.
«Это предписано евангелием» — это вообще предписано чем угодно, только не зияющей пустотой в прусском казначействе, той бездне, в которой в течение трех лет должны бесследно исчезнуть пятнадцать русских миллионов. Вообще же говоря, евангелие предписывает очень многое, и среди прочего кастрацию как начало социальной реформы в применении к самому себе (Матфей, XXV).
«Королевская власть», — утверждает наш консисторский советник, — «составляет с народом единое целое».
Эти слова представляют собой лишь видоизменение старой фразы: «l'etat c'est moi»{54} и почти в точности соответствуют тому выражению, которое Людовик XVI употребил 23 июня 1789 г. в адрес своих мятежных сословий: если вы не будете повиноваться, я отправлю вас по домам, «et seul je ferai le bonheur de mon peuple»{55}.
Королевская власть должна находиться в весьма стесненном положении, если она решается употреблять подобное выражение, и нашему ученейшему консисторскому советнику должно быть известно, как французский народ отблагодарил тогда Людовика XVI за сказанные им слова.
«Трон», — уверяет, далее, господин консисторский советник, — «должен покоиться на широком народном основании; тогда он держится прочнее всего».
Да, до тех пор, пока народ сильным движением своих широких плеч не сбросит в канаву эту обременительную надстройку,
«Аристократия», — заключает господин консисторский советник, — «сохраняет монархии ее величие и придает ей поэтический блеск, но лишает ее реальной власти. Буржуазия похищает у нее как власть, так и величие и оставляет ей только цивильный лист. Народ же сохраняет монархии и ее власть, и ее величие, и ее поэзию».
Господин консисторский советник, как явствует из этого места, к несчастью, чересчур серьезно отнесся к хвастливому обращению Фридриха-Вильгельма к своему народу в тронной речи[80]. Свержение аристократии, свержение буржуазии и установление монархии, опирающейся на народ, — вот его последнее слово.
Если бы эти требования не являлись чистейшей фантазией, в них заключалась бы целая революция.
Мы не станем ни минуты задерживаться на доказательстве того, что аристократия не может быть свергнута иначе, как только совместными усилиями буржуазии и народа, и что господство народа в стране, где наряду с буржуазией существует еще и аристократия, есть чистейшая нелепость. Подобные побасенки эйххорновского консисторского советника не заслуживают того, чтобы приводить против них серьезные доводы.
Мы хотим только сделать несколько благожелательных замечаний в назидание тем господам, которые полагают, что прусскую монархию, состояние которой внушает серьезнейшую тревогу, можно было бы спасти при помощи сальтомортале к народу.
Из всех политических элементов самым опасным для короля является народ. Не тот народ, о котором говорит Фридрих-Вильгельм и который со слезами благодарности на глазах принимает пинки и грошовые подачки, — этот народ безусловно не опасен, ибо он существует лишь в воображении короля. Настоящий же народ, пролетарии, мелкие крестьяне и городская беднота, — это, как выражается Гоббс, puer robustus, sed malitiosus, здоровенный и злонравный малый; он не позволит водить себя за нос ни тощим, ни жирным королям.
Этот народ прежде всего намерен вырвать у его величества конституцию с всеобщим избирательным правом, свободу союзов, свободу печати и другие неприятные вещи.
А добившись всего этого, он уж воспользуется этим, чтобы как можно скорее выразить свое отношение и к власти, и к величию, и к поэзии монархии!
Нынешний достойный носитель королевского сана должен будет почитать себя счастливым, если народ предоставит ему тогда место публичного декламатора при берлинском ремесленном обществе с цивильным листом в 250 талеров и кружкой пива в день.
Если господа консисторские советники, которые ныне вершат судьбами прусской монархии и газеты «Rheinischer Beobachter», сомневаются в этом, то пусть они когда-нибудь обратятся к истории. История составляла королям, апеллирующим к своему народу, и не такие еще гороскопы.
Карл I английский тоже апеллировал к своему народу с жалобой на свои сословия. Он призывал свой народ к оружию против парламента. Но народ объявил себя противником короля, выбросил из парламента тех его членов, которые не представляли интересы народа, и в конце концов заставил парламент, ставший таким образом настоящим народным представительством, обезглавить короля. Таков был исход апелляции Карла I к своему народу. Это произошло 30 января 1649 г.; в 1849 г. будет двухсотлетний юбилей этого события.
Людовик XVI французский тоже апеллировал к своему народу. Три года подряд он неустанно апеллировал к одной части народа против другой и занимался поисками своего народа, истинного народа, преданного ему народа, которого он не мог нигде найти. Он нашел его, наконец, в кобленцском лагере, в обозах прусской и австрийской армий. Но его народу во Франции это показалось уж чрезмерным. 10 августа 1792 г. народ запер апеллянта в Тампль и созвал Национальный конвент, который во всех отношениях был представительством народа.
Этот Конвент объявил себя компетентным рассмотреть апелляцию бывшего короля и, после некоторого обсуждения, послал апеллянта на площадь Революции, где тот и был гильотинирован 21 января 1793 года.
Вот что получается, когда короли апеллируют к своим народам. А к чему приведет намерение консисторских советников основать демократические монархии, мы увидим немного погодя.
Написано К. Марксом 5 сентября 1847 г.
Печатается по тексту газеты
Перевод с немецкого
Напечатано в «Deutsche-Brusseler-Zeitung» № 73, 12 сентября 1847 г.
Ф. ЭНГЕЛЬС НЕМЕЦКИЙ СОЦИАЛИЗМ В СТИХАХ И ПРОЗЕ[81]
1
КАРЛ БЕК. «ПЕСНИ О БЕДНЯКЕ»{56}, ИЛИ ПОЭЗИЯ «ИСТИННОГО СОЦИАЛИЗМА»
«Песни о бедняке» начинаются песней, посвященной богатому дому.
Дому Ротшильдов
Чтобы избежать недоразумений, поэт, обращаясь к богу, пишет: «ГОСПОДИН», а обращаясь к дому Ротшильдов: господин.
Уже во вступлении у него проявляется свойственная ему мелкобуржуазная иллюзия, будто злато «владычествует по прихоти» Ротшильда, иллюзия, которая влечет за собой целый ряд фантастических представлений о могуществе дома Ротшильдов.
Поэт не угрожает уничтожением действительного могущества Ротшильда, уничтожением общественных отношений, на которых оно покоится; он желает лишь более гуманного применения этого могущества. Он хнычет по поводу того, что банкиры являются не социалистическими филантропами, мечтателями, благодетелями человечества, а просто банкирами. Бек воспевает трусливое мещанское убожество, «бедняка», pauvre honteux{57}, существо с ничтожными, благочестивыми и противоречивыми желаниями, «маленького человека» во всех его видах, но не гордого, грозного и революционного пролетария. Угрозы и упреки, которыми Бек осыпает дом Ротшильдов, вопреки всем добрым намерениям автора, производят на читателя более комическое впечатление, чем проповедь капуцина. Они покоятся на ребяческой иллюзии о могуществе Ротшильдов, на полном непонимании связи этого могущества с существующими отношениями, на глубоком заблуждении относительно средств, которые Ротшильды должны применять, чтобы стать силой и оставаться силой. Малодушие и глупость, бабская сентиментальность, жалкое прозаически-трезвенное мелкобуржуазное филистерство — таковы те музы, которые вдохновляют эту лиру, и они напрасно силятся казаться страшными. Они становятся лишь смешными. Их искусственно низкий бас постоянно срывается на комический фальцет; в их драматическом изображении титаническая борьба Энцелада[82] превращается в шутовское кувырканье клоуна.
Жаль, что власть принадлежит Ротшильду, а нашему поэту — сердце. «Если б их слить воедино, это было бы слишком для мира» (г-н Людвиг Баварский)[83].
Первый, кто противопоставляется Ротшильду, это, конечно, сам певец, и именно немецкий певец, обитающий в «высоких и святых мансардах».
Этот «БОГ», заимствованный из эпиграфа «Leipziger Allgemeine Zeitung»[84], не производит на еврея Ротшильда никакого впечатления уже благодаря своей троичности; напротив, на немецкое юношество он оказывает поистине магическое действие.
Ротшильд судит о немецких поэтах иначе:
Напрасно юность властно зовет и поднимаются сотни славных имен, слава которых в том и состоит, что они ограничиваются простым воспламенением; напрасно «трубы зовут к борьбе отважно», а «сердце так громко стучит среди ночи». —
О это глупое сердце, эта дева Мария! — Напрасно
Вопреки всему этому Ротшильд придерживается вооруженного мира, который, по мнению Бека, от него лишь одного и зависит.
Газетное сообщение, что святая Папская область послала Ротшильду орден Спасителя, служит нашему поэту поводом для доказательства, что Ротшильд не спаситель; с таким же успехом это могло бы служить поводом для не менее интересного доказательства, что Христос, хотя он и был спасителем, не был кавалером ордена Спасителя.
И он доказывает Ротшильду, что тот не боролся в страшную ночь, как Христос, что он никогда не приносил в жертву гордого, земного могущества
Следует упрекнуть великий ДУХ в том, что он не проявляет большой силы духа в выборе своих миссионеров и обращается с призывом к совершению благостных дел не по надлежащему адресу. Все величие его заключается лишь в размере букв.
Недостаточная способность Ротшильда к роли спасителя подробно доказывается ему на трех примерах: на его поведении по отношению к июльской революции, к полякам и к евреям.
словом, вспыхнула июльская революция.
Возродившая мир весна была весной буржуа, для которого, само собой разумеется, звон злата — золота Ротшильда, как и всякого другого, — был торжествующим и сладким пением жаворонка. Правда, желания, которые во время Реставрации безмятежно покоились не только в груди людей, но и в вентах карбонариев[85], в это время обновленными пробудились к жизни, и бедняк Бека оказался не у дел. Впрочем, как только Ротшильд убедился в том, что новое правительство имеет солидную базу, его жаворонки беззаботно запели, разумеется, за обычные проценты.
То, что Бек целиком находится во власти мелкобуржуазных иллюзий, обнаруживается в апофеозе Лаффита, противопоставляемого им Ротшильду:
т. е. дом Лаффита. Восторженный мелкий буржуа гордится бюргерской скромностью своего дома в противоположность рождающим зависть хоромам Ротшильда. Его идеал, тот Лаффит, который рисуется в его воображении, конечно, также должен жить в скромной бюргерской обстановке; отель Лаффита уменьшается до размеров дома немецкого бюргера. Сам Лаффит изображается в нем в виде добродетельного домохозяина, мужа чистого сердцем; он сравнивается с Муцием Сцеволой[86], он будто бы пожертвовал своим состоянием, чтобы двинуть вперед человека и свой век (не имеет ли Бек в виду парижский «Siecle»[87]?){58}. Бек называет его мечтательным мальчиком, под конец — нищим. Трогательно изображены его похороны:
Рядом с Марсельезой следовала карета королевской семьи, а непосредственно за ней г-н Созе, г-н Дюшатель и все толстобрюхие и алчные хищники палаты депутатов.
Насколько же должны были стихнуть шаги Марсельезы, когда после июльской революции Лаффит, с триумфом вводя своего «кума»{59}, герцога Орлеанского, в ратушу, произнес ошеломляющую фразу: отныне господствовать будут банкиры!
Поделиться книгой: