1-я русская бригада СС «Дружина»

Введение

Соединение полковника Владимира Владимировича Гиль-Родионова, известное как Русская национальная бригада СС «Дружина» и Первая Антифашистская бригада, представляет собой поистине уникальный феномен в истории Второй мировой войны.

Сформированное в первой половине 1942 г. из числа советских военнопленных и перебежчиков подразделение изначально создавалось для подготовки русских коллаборационистов к диверсионно-разведывательной и идеологически-подрывной работе в глубоком советском тылу. Пройдя через горнило антипартизанских операций и акций по истреблению мирного населения на территории Генерал-губернаторства и оккупированной Белоруссии, подчиненные В.В. Гиля заслужили себе репутацию вполне надежных бойцов и… безжалостных карателей. Недаром берлинское руководство СД, в ведении которого находилось это формирование, неоднократно санкционировало численное увеличение «Дружины»: офицерская сотня «Боевого союза русских националистов» последовательно была развернута в батальон, полк и, наконец, бригаду. На основе выведенных из состава «Дружины» подразделений был также сформирован «Гвардейский батальон РОА», который многие исследователи считают прообразом Вооруженных сил Комитета освобождения народов России. Военнослужащие «Дружины» снабжались гораздо лучше подавляющего большинства частей и подразделений вермахта, щедро поощрялись чинами и наградами.

В августе 1943 г. произошел переход значительной части «родионовцев» во главе со своим командиром на сторону народных мстителей. В дальнейшем — вплоть до своего полного разгрома в ходе антипартизанской операции «Весенний праздник» — соединение Гиля именовалось Первой Антифашистской бригадой. Такая метаморфоза не имеет даже отдаленных аналогов в летописи отечественного коллаборационизма. Разумеется, единичные и групповые переходы участников «Русского освободительного движения» на сторону СССР были нередки, но чтобы в стан советских патриотов неожиданно устремилась целая бригада, непосредственно ответственная за безжалостное уничтожение многих тысяч мирных граждан, да потом еще и сражалась как отдельное партизанское соединение, — такого не было никогда!

Владимир Гиль. Фотография из личного дела

Столь причудливая судьба «Дружины» ставит многих идеологически мотивированных исследователей в неуютное положение. Владимир Гиль не может быть «героем» ни для просоветски настроенных авторов, ни для их оппонентов. Несомненно одно: в незавидной карьере Гиля «шкурнический эффект», желание всеми правдами и неправдами сохранить свою жизнь и власть проявили себя даже в большей степени, чем у многих «коллег» комбрига по коллаборационистскому лагерю.

Целый ряд людей, служивших под началом Гиля или тесно общавшихся с ним, оставили воспоминания, представляющие, несмотря на субъективизм и спорность некоторых оценок, несомненную ценность для исследователя. Прежде всего, назовем книги бывшего пропагандиста «Дружины» Л.А. Самутина «Я был власовцем..»[1] и офицера «Гвардейского батальона РОА» К.Г. Кромиади — «За землю, за волю..»[2]. Подробности перехода русских эсэсовцев на сторону партизан и боевая деятельность Первой Антифашистской бригады нашли отражение в воспоминаниях бывших народных мстителей: командира партизанской бригады «Железняк» И.Ф. Титкова[3], командующего соединением Борисовско-Бегомльской партизанской зоны Р.Н. Мачульского[4], начальника Белорусского штаба партизанского движения (БШПД) П.З. Калинина[5].

До настоящего времени в отечественной историографии не появилось ни одного подробного исследования, специально посвященного боевому пути формирования Гиль-Родионова. Пробел отчасти восполняют общие работы, рассматривающие проблемы коллаборационизма. Ценные сведения содержатся в трудах историков K.M. Александрова[6], С.И. Дробязко[7], A.B. Окорокова[8], С.Г. Чуева[9] (последний также посвятил бригаде Гиль-Родионова и ее связям с операцией СД «Цеппелин» несколько весьма информативных статей[10]).

Истории «Дружины» посвящено и несколько работ зарубежных авторов, наиболее подробными из которых являются исследования А. Даллина и Р. Маврогордато[11], а также А. Муньоса[12] и Р. Михаэлиса[13]. К сожалению, для западных исследований характерно наличие значительного количества погрешностей и ошибок (особенно заметных при описании начала боевого пути «Дружины»), которые исправно дублируются в последующих изданиях. Большую часть информации о соединении Гиль-Родионова зарубежные историки черпают из добротной статьи Даллина и Маврогордато, которая, однако, также не лишена неточностей (учитывая время написания и публикации — 1959 г.).

Довольно активно западными и отечественными авторами привлекается также работа бывшего сотрудника абвера Свена Стеенберга «Власов» (1970), несколько страниц которой посвящено «Дружине». Увы, эта книга не является полноценным исследованием, и по числу изложенных мифов, ошибок и заблуждений автор, несомненно, бьет все рекорды жанра. Ненадежность источника усугубляется некорректным переводом на русский язык (в российском издании 2005 г.)[14].

В ходе работы над книгой авторы поставили перед собой следующие задачи. Во-первых, показать роль СД — эсэсовской разведки — в деле оформления русского коллаборационизма. Во-вторых, выявить подробности участия формирований («дружин») Боевого союза русских националистов в антипартизанских и карательных акциях на оккупированных территориях Польши и Советского Союза. В-третьих, возможно подробно рассмотреть те операции немецких войск, в которых непосредственное участие принимало соединение Гиль-Родионова. Кроме того, мы попытались прояснить действительные причины, толкнувшие Гиля на вторичное предательство, и, наконец, проследить судьбу бывших русских эсэсовцев в рядах партизанского движения в Белоруссии. Разумеется, многие документы и свидетельства пока еще остаются недоступными для исследователей, а потому наша работа не является исчерпывающей.

Мы считаем своим долгом искренне поблагодарить за помощь в работе над книгой историков Константина Семенова, Романа Пономаренко, Ивана Грибкова, Сергея Чуева, сотрудницу фотоархива Агентства «Военинформ» Министерства обороны Российской Федерации Ольгу Балашову, а также Андрея Шестакова.

Первая глава. СД и Русский коллаборационизм. Предприятие «Цеппелин»

Организация эсэсовской разведки

Роль Службы безопасности (Sicherheitsdienst, СД) в деле организации и оформления коллаборационизма, в том числе на оккупированных территориях Советского Союза, до сих пор, к сожалению, не получила еще целостного освещения в литературе. Практически все авторы работ, посвященных ведомству Гиммлера, рассматривают СД в основном через призму карательной практики этой эсэсовской структуры[15], что вполне объяснимо, — ведь Нюрнбергский трибунал назвал СД преступной организацией. В соответствии с приговором, Служба безопасности, наряду с гестапо, использовалась «для целей, которые являлись согласно Уставу преступными и включали преследование и истребление евреев, зверства и убийства в концентрационных лагерях, эксцессы на оккупированных территориях, проведение программы рабского труда, жестокое обращение с военнопленными и убийство их»[16]. Разумеется, деятельность Службы безопасности не сводилась лишь к перечисленным выше преступлениям. Поэтому будет уместным хотя бы вкратце коснуться специфики работы и структуры СД в годы Второй мировой войны.

Начальник Главного управления имперской безопасности Рейнхард Гейдрих

Напомним, что Служба безопасности СС под руководством Рейнхарда Гейдриха появилась 1 октября 1931 г. как реферат 1С Главного штаба СС. С апреля 1932 г. подразделение называлось Инспекцией службы связи СС, а в июле того же года последняя была переименована в Службу безопасности рейхсфюрера СС (Sicherheitsdienst des RFSS)[17]. Осенью 1939 г. было организовано Главное управление имперской безопасности (Reichssicherheitshauptamt, РСХА). Появление РСХА в качестве руководящего органа политической разведки и полиции безопасности, несомненно, было важной вехой в деле дальнейшей консолидации и нацификации Германии (вплоть до начала войны Третий рейх еще не приобрел всех черт, характерных для тоталитарного государства). Забегая вперед, отметим, что пик могущества «Черного ордена» рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера относится к 1944 г., когда помимо прочего в ведение РСХА были переданы структуры и функции расформированного армейского разведывательного и контрразведывательного органа — абвера.

Поначалу Главное управление имперской безопасности включало в себя шесть управлений, при этом III и VI — сохранили название Службы безопасности. II (с сентября 1940 г. VII) управление курировало вопросы изучения мировоззрения, III управление РСХА (AMT III; SD/Deutschland, СД/Германия) во главе со своим бессменным руководителем, группенфюрером СС и генерал-лейтенантом полиции Отто Олендорфом, занималось мониторингом общественных настроений в Германии[18].

В контексте нашей работы интерес представляет, прежде всего, Шестое управление РСХА (AMT VI; SD/Ausland, СД/ Заграница), занимавшееся вопросами закордонной разведки, и конкретно — отдел VI С, который руководил разведывательной деятельностью в зоне влияния СССР, а также на Ближнем и Дальнем Востоке.

Отечественный историк Константин Залесский справедливо называет VI управление «наиболее динамично развивавшимся подразделением РСХА: если в других просто росло количество сотрудников, что было связано с расширением "подведомственной" территории, то у политической разведки постоянно расширялась компетенция, и к концу войны из партийной заграничной службы безопасности управление превратилось в основную разведслужбу нацистской Германии»[19].

Вначале управление возглавлял Хайнц Йост (1904–1964), однако 22 июня 1941 г. последний был снят со своего поста за серьезные нарушения в расходовании валютного фонда и ведении отчетности, разжалован, отправлен рядовым на Восточный фронт и заменен штурмбаннфюрером СС Вальтером Шелленбергом (1910–1952)[20]. Несмотря на свою молодость, Шелленберг к этому моменту был уже «ветераном» Службы безопасности. Он вступил в НСДАП и СС 1 марта 1933 г., а с 1934 г. являлся секретным агентом СД. В 1935 г. он был переведен в центральный аппарат СД в Берлин, с 1937 г. работал помощником референта в Главном управлении СД. В 1939–1941 гг. служил в гестапо, а с 22 июня 1941 г. стал исполнять обязанности начальника VI управления РСХА. 24 февраля 1943 г. Шелленберга официально утвердили в должности начальника зарубежной политической разведки. Наконец, в июле 1944 г. он одновременно возглавил Военное управление РСХА, созданное на основе абвера. После окончания войны Шелленберг скрывался в Швеции, но был выдан союзникам и предстал перед судом Американского военного трибунала. Вероятно, в обмен на сотрудничество[21], с Шелленберга были сняты практически все обвинения, и, хотя в 1949 г. он был приговорен к 6 годам лишения свободы, уже в декабре 1950 г. он был освобожден. Несмотря на тяжелую болезнь, которая в 1952 г. свела бывшего гитлеровского разведчика в могилу, он успел оставить довольно интересные, хотя и во многом спорные воспоминания.

Начальник реферата «Цеппелин» Хайнц Грейфе. Снимок 1933 г.

В свете планировавшейся войны с Советским Союзом важнейшее место в структуре VI управления РСХА занимал отдел VI С, отвечавший за разведку в зоне влияния СССР, а также на Ближнем и Дальнем Востоке. Первым начальником отдела стал барон Пауль фон Фитингоф-Шеель. В апреле 1941 г. его сменил Хайнц Грейфе, которому в дальнейшем будет суждено стать ключевой фигурой в формировании русских частей под эгидой СД. В марте 1942 г. начальником отдела был назначен Эрих Хенгельгаупт, в 1943–1944 гг. отдел возглавлял Рудольф Обсгер-Редер, а последним руководителем отдела стал Альберт Рапп. В составе отдела было сформировано 13 рефератов, три из которых занимались работой против СССР, в том числе реферат VI C/Z, координировавший деятельность гитлеровских спецслужб в рамках предприятия «Цеппелин», о чем более подробно мы расскажем ниже[22].

Следует отметить, что с момента своего образования руководство VI управления активно участвовало в борьбе с конкурентами: Йост, а затем Шелленберг интриговали против шефа гестапо Г. Мюллера — своего коллеги по РСХА, против начальника армейской разведки адмирала В. Канариса, против главы внешнеполитического ведомства И. фон Риббентропа. Во многих случаях эта подковерная борьба увенчалась положительными для эсэсовских разведчиков результатами. Безусловно, самым впечатляющим достижением Шелленберга и его непосредственных начальников по СС и РСХА стало то, что к 1944 г. VI управление фактически объединило под своим началом все разведывательные и контрразведывательные структуры рейха.

СД и русская эмиграция

К началу войны с СССР руководство РСХА в лице Гейдриха вполне отдавало себе отчет в том, что военный успех и колонизация «восточных пространств» во многом зависят от умелого использования на оккупированных территориях эмигрантских и местных национальных кадров. Шелленберг пишет: «Теория Гейдриха… заключалась в следующем. Военное поражение настолько ослабит советскую систему, что последующая засылка политических агентов в Россию довершит ее гибель»[23].

При этом прерогатива использования белых эмигрантов в деле «борьбы с большевизмом» принадлежала вермахту и его специальным службам (прежде всего абверу), а также некоторым организациям и ведомствам, к компетенции которых относилось ведение пропагандистской работы.

Начальник VI управления РСХА Вальтер Шелленберг

Заметим, что число русских изгнанников (не говоря уже о представителях других национальностей Советского Союза), вполне искренне желающих поучаствовать в кампании на Востоке, было довольно внушительным. Ничего удивительного: исторически сложилось, что самый большой участок политического спектра белой эмиграции был представлен людьми правых убеждений, не в последнюю очередь — соратниками многочисленных фашистских и профашистских организаций. Все они давно были одержимы идеей «Второго похода», и мечтали — неважно с чьей помощью — вновь оказаться на Родине, чтобы перестроить ее в соответствии со своими убеждениями (порой довольно курьезными).

Один из идеологов этой части русских эмигрантов, Михаил Михайлович Гротт-Спасовский, на страницах печатного органа Всероссийской национал-революционной партии — журнала «Фашист» — писал: «Пусть немцы освобождают Украину. Пусть японцы освобождают Дальний Восток, Сибирь. Пусть еще кто-нибудь освобождает наш Север или Прикаспий и т. д. Буквально все способы и все средства хороши для разгрома СССР.

— Но ведь такое освобождение связано с отторжением, с захватом, с колонизацией!.. Значит, прощай Украина, прощай Сибирь, прощай наш Север или там Прикаспий! — волнуются слепыши, явно играя на руку большевикам.

Все такие рассуждения о "захватах" вздор сплошной, — мы об этом писали уже не однажды. И еще раз подчеркиваем, — когда 180 миллионный народ сбросит цепи большевиков и расправит свои плечи, поверьте, он быстро сообразит как с кем быть… Нечего бояться расчленения России. Коли будут созданы и охранены наше общерусское национальное единство и крепкая авторитарная власть, то будет воссоздана и сохранена и Великая Россия. Мы приветствуем освобождение России по частям, — мы приветствуем всякий удар по большевикам, в какой бы форме, где бы и как бы он ни проявлялся»[24].

Еще более откровенно высказался идеолог Российского национал-социалистического движения (РНСД) барон Александр Владимирович Мелер-Закомельский: «Да, мы преклоняемся перед личностью Вождя Германской нации Адольфа Гитлера и видим в нем, как и в его союзнике Бенито Муссолини, духовного вождя мировых сил света, спасающих человечество от кромешной тьмы большевизма. Не деньгами купил Адольф Гитлер наши сердца, а силой своего духа и правдой своей идеи»[25].

В эмигрантской и апологетической литературе порой довольно искаженно показываются мотивы участия русских эмигрантов в вооруженной и пропагандистской борьбе с Советским Союзом. Как правило, утверждается, что основная часть эмигрантов пошла на эту «сделку с совестью» вынужденно, а на самом деле — якобы «предвидела» будущее «неминуемое» поражение нацизма и не питала иллюзий в отношении истинных планов верхушки Третьего рейха[26].

О степени этого «предвидения» (помимо приведенных выше цитат) говорит, к примеру, следующий факт, отмеченный в дневнике имперского министра пропаганды и народного образования Йозефа Геббельса. В записи от 7 июня 1941 г. Геббельс отмечает: «Солоневич предлагает свое сотрудничество. В настоящее время еще не могу его использовать, но вскоре, определенно, это будет возможно»[27].

И действительно, в ходе войны Иван Лукьянович Солоневич будет одним из самых «тиражных» и печатаемых авторов на оккупированной советской территории. В послевоенное время он, разумеется, будет всячески демонстрировать свой якобы «изначальный» антинацизм — до такой степени, что в 1950 г. его вышлют из перонистской Аргентины[28]. Однако еще в 1930-е гг. Солоневич возглавлял вполне профашистскую организацию, которая в 1938 г. влилась в так называемый «Национальный фронт». В последний также входили Всероссийская фашистская партия К. Родзаевского, Российское национал-социалистическое движение П. Бермондт-Авалова, Русский национальный союз Н. Мельникова и Русский национальный союз участников войны А. Туркула[29].

Соратники практически всех указанных организаций в годы войны предоставили свои услуги различным ведомствам рейха и активно включились в «борьбу с большевизмом» — кто-то с пером, а кто-то с оружием в руках. Так, в составе вооруженных подразделений, созданных под эгидой СД, служили бывший руководитель испанского очага Всероссийской фашистской партии Игорь Константинович Сахаров, глава германского отдела той же организации Сергей Никитич Иванов, начальник 1-й группы бразильского сектора Всероссийской фашистской организации князь Леонид Сергеевич Святополк-Мирский[30].

Наиболее активной организацией правого толка, поставлявшей эмигрантские кадры для вооруженной, идеологической и разведывательно-диверсионной борьбы с советской властью, являлся Национально-трудовой союз нового поколения (НТСНП, впоследствии НТС), который еще в довоенные годы охотно шел на сотрудничество с разведывательными службами Японии и Польши, а с началом Второй мировой войны — Германии[31].

Вместе с тем сотрудничество «новопоколенцев» с Третьим рейхом шло в основном по линии абвера и пропагандистских структур. Кроме того, члены НТС, не разделяя целый ряд положений национал-социализма, старались вести «свою игру», что всегда вызывало со стороны СС настороженное отношение, вскоре перешедшее в открытую вражду. Дело закончилось тем, что в 1944 г., когда эсэсовцы подчинили себе все разведывательные и контрразведывательные структуры Германии, НТС был фактически объявлен вне закона, а многие его представители оказались в концлагерях.

Американский исследователь А. Даллин охарактеризовал НТС как «решительную и хорошо организованную группу», которая «смогла внедриться практически во все германские структуры, связанные с русским вопросом… Но русские национальные интересы, как их видел НТС, взяли вверх над приспособленчеством, что привело к конфликту с гестапо и к аресту руководителей НТС летом 1944 года»[32]. Тем не менее известно, что несколько «новопоколенцев» служили и в подразделениях СД. В их числе были сотрудники «Цеппелина» — Николай Николаевич Рутыч (Рутченко) и Игорь Леонидович Юнг[33].

Надо сказать, что инициатором использования в разведывательно-диверсионных целях русских из числа эмигрантов под эгидой СД был уже упомянутый начальник отдела VI С Хайнц Грейфе[34]. Бывший член НТС С. Владимиров в своих мемуарах пишет, что РСХА «еще до пересечения немецкими войсками границ СССР позаботилось, чтобы… имелись квалифицированные переводчики и "консультанты по русским делам " из числа заслуживающих доверия эмигрантов. При этом имелось в виду использовать их для установления контактов с антисоветскими элементами на оккупированных территориях и при создании марионеточных органов "самоуправления"»[35].

Несмотря на то что в первые месяцы войны более широкие возможности в деле использования эмигрантских кадров имелись не у РСХА и его VI управления, а у других ведомств и структур — вермахта, Министерства пропаганды, Министерства по делам оккупированных восточных территорий и т. д., — эсэсовцы не собирались отказываться от проведения «своей линии» в вопросе организации коллаборационизма на советских территориях. Более того, в планы СС входило полное подчинение русских коллаборационистских структур. Бывший сотрудник отдела пропаганды вермахта В. Штрик-Штрикфельдт свидетельствует, что летом 1942 г. полковник К. фон Штауфенберг предупреждал его, что «СС, несмотря на свою теорию об унтерменшах, без стеснения пойдет по пути использования людей. И если Гиммлер возьмется за русское освободительное движение, он привлечет для СС и сотни тысяч русских. Одни поверят обещаниям, другие пойдут по бесхарактерности или из карьеризма»[36].

Пропагандистская открытка, подготовленная пропагандистами «Цеппелина». Адресована военнослужащим РККА — антисталински настроенным марксистам. 1942 г.

И действительно, как констатирует современный американский исследователь П. Биддискомб, «с началом войны служба внешней разведки СС начала предпринимать собственные попытки использования агентуры по ту сторону Восточного фронта, невзирая на то, что это предусматривало тесные контакты с русскими "недочеловеками". В течение войны целый ряд параноидальных расистских эсэсовских аксиом были нивелированы…»[37]

Таким образом, вопреки распространенному мнению, русские эмигранты без особого труда могли включиться в работу (пропагандистскую, разведывательную, диверсионную и т. п.) на оккупированных территориях, разумеется, при условии изъявления лояльности в отношении нацистских властей. В тот момент речь еще не шла о привлечении национальных кадров непосредственно к вооруженной борьбе с СССР, т. к. высшее германское военно-политическое руководство отрицательно относилось к подобной перспективе. Впрочем, историк С.Г. Чуев справедливо отмечает: «Все измышления и указания гитлеровского руководства о недопущении эмигрантов к борьбе на Восточном фронте попросту игнорировались инстанциями на местах. Армейские структуры, органы абвера и СД активно использовали белоэмигрантов в своих целях»[38].

Вербовку эмигрантов для работы в интересах Службы безопасности и абвера осуществляли, в частности, Управление делами русских беженцев в Германии (Russische Vertrauensstelle in Deutschland), находившееся под плотным контролем СД[39], и созданное по его «образу и подобию» Управление делами русских эмигрантов во Франции (Vertrauensstelle der Russischen Emigranten in Frankreich)[40]. Использовались и другие каналы.

Так, Константин Григорьевич Кромиади, в последующем тесно контактировавший с абвером и СД, в 1941 г. поступил на работу в комиссию по отбору советских военнопленных по рекомендации редактора берлинской газеты «Новое слово» В.М. Деспотули. В своих мемуарах Кромиади отмечает, что в лагеря он был направлен через посредничество Министерства по делам оккупированных восточных территорий, и почему-то пишет, что именно в ведении этого ведомства «находились лагери военнопленных, за исключением тех, которые были расположены в прифронтовой полосе». Представителями этого министерства было «решено организовать комиссии по распределению пленных по специальностям»[41].

При этом известно, что лагеря военнопленных Восточному министерству А. Розенберга никогда не подчинялись[42], а соответствующие комиссии были созданы по приказу Р. Гейдриха (о чем мы подробнее мы расскажем ниже).

Почему же Кромиади вводит своих читателей в заблуждение? Как нам представляется, в действительности он оказался на оккупированной территории не без участия гитлеровской разведки (и его дальнейшая карьера это косвенно подтверждает).

СД и советские военнопленные

Если СС не сразу смогло добиться всесторонней «опеки» над эмигрантами, то шанс распространить свой контроль на потенциально лояльных советских военнопленных Гейдрих не упустил.

Здесь нелишне коснуться вопроса об отношении советского руководства к пленным красноармейцам. Еще в предвоенное время пропагандистские органы настойчиво внушали бойцам и командирам РККА, что понятия «плен» не существует. На политзанятиях солдатам говорили: «Плен — это измена Родине. Нет более гнусного и мошеннического деяния…»[43] Как отмечает историк П.М. Полян, «плен рассматривался как тяжкое воинское преступление, наравне с прямым переходом или перелетом на сторону врага, считавшееся разновидностью измены Родине и каравшееся, соответственно, высшей мерой наказания — расстрелом с конфискацией имущества»[44].

Тактические ходы, предпринятые правительством СССР с началом германского вторжения, вроде бы свидетельствовали о попытке Сталина обеспечить военнопленным своей армии защиту и привилегии, предусмотренные Гаагскими конвенциями о законах и обычаях войны. Но фактически подобные заявления были всего лишь пропагандистским демаршем, рассчитанным на позитивную реакцию западных держав.

В одном из лагерей для советских военнопленных. 1941 г.

На деле же судьба пленных мало волновала Сталина и его подручных, одним из подтверждений чему служит приказ Ставки Верховного главнокомандования № 270 об ответственности военнослужащих за сдачу в плен и оставление врагу оружия (от 16 августа 1941 г.). В соответствии с этим приказом, все командиры и политработники, сдавшиеся в плен, рассматривались как дезертиры, при поимке их надлежало расстреливать на месте перед строем. Их семьи подлежали аресту, а семьи попавших в плен солдат лишались государственной поддержки[45].

Советская военная пропаганда с первых дней войны начала формировать негативное отношение ко всем красноармейцам, оказавшимся в плену, невзирая на обстоятельства их пленения. Как отмечает историк А. Шнеер, 6 сентября 1941 г. центральная военная газета «Красная звезда» обратилась к теме плена. Передовая статья подытоживалась такими словами: «Сдача в плен немецко-фашистским мерзавцам — позор перед народом, перед своими товарищами, своими женами, детьми, преступление перед родиной»[46].

Вполне объяснимо поэтому, что известная часть военнослужащих Красной армии, попавших в плен в 1941–1942 гг., предпочла поступить на службу к немцам…

Согласно директивам к плану «Барбаросса» от 13 марта 1941 г., ведомство Гиммлера на оккупированных территориях Советского Союза получало особые компетенции: «Для подготовки политического управления в районе боевых действий сухопутных войск рейхсфюрер СС получает специальное задание, которое вытекает из идеи борьбы двух диаметрально противоположных политических систем. В рамках этого задания рейхсфюрер действует самостоятельно и на свою ответственность…»[47]

Известно, что под «специальным заданием» подразумевалось главным образом уничтожение определенных групп населения, в первую очередь — евреев. Наряду с этим на представителей эсэсовских айнзатцгрупп и зондеркоманд возлагалась работа среди советских военнопленных. 17 июля 1941 г. Гейдрих подписал оперативный приказ № 8, адресованный командам полиции безопасности и СД «Об отношении к советским военнопленным».

Несмотря на то что основной объем документа посвящен механизму экзекуций над некоторыми политически враждебными категориями советских военнопленных, глава РСХА также требует от своих подчиненных выделять среди русских, находящихся в лагерях, лиц, «заслуживающих доверия… которых поэтому можно будет использовать в операциях по восстановлению оккупированных областей». Здесь же говорится, что «заслуживающих доверия лиц следует вначале привлечь к работе по фильтрации и к исполнению других заданий руководства лагеря… Если они оказываются подходящими для операций по восстановлению в оккупированных областях, то следует отказывать ходатайству об их возвращении на родину только в том случае, если они представляют интерес для контрразведывательной службы». В приложении 2 к этому приказу специально оговаривается, что необходимо находить среди пленных элементы, заслуживающие доверия, «невзирая далее на то, что речь идет о коммунистах»[48].

27 августа и 12 сентября 1941 г. Гейдрих подписал дополнительные директивы, касающиеся основных направлений деятельности команд полиции безопасности и СД в лагерях для военнопленных. В частности, во втором из указанных документов еще раз подчеркивалось, что «задачей оперативных команд полиции безопасности и СД является выявление не только подозрительных элементов, а также и тех надежных элементов вообще, которые могут пригодиться для восстановительной работы в Восточных областях… Я предписываю, чтобы в еженедельных отчетах обращали внимание на пункт "4" (число выявленных лиц, не внушающих подозрения). О военнопленных, не внушающих подозрения, которые перед этим занимали в советско-русском хозяйстве руководящие посты, следует особо указывать на отрасль их работы и последнее место службы»[49].

Параллельно с указанными директивами были даны особые указания эсэсовским пропагандистам. В одном из циркуляров, разработанных сотрудниками СД из VII управления РСХА и касающихся употребления слов «русский» и «красноармеец» (Rotarmist), ведомственным специалистам «психологической войны» предписывалось «говорить не о России и русских», а называть военнослужащих РККА «советскими солдатами и красноармейцами»[50].

Р. Гейдрих проводит оперативное совещание с руководящим составом РСХА. Прага, май 1942 г.

Первоначально отбор «заслуживающих доверия» военнопленных представители полиции безопасности и СД проводили в шталагах (стационарных лагерях для рядового и сержантского состава; Stammannschaftslager — Stalag) и офлагах (офицерских лагерях; Offizierlager — Oflag), сформированных на территории рейха и Генерал-губернаторства (бывш. Польша). К концу лета 1941 г. таковых насчитывалось 14 (7 шталагов и 7 офлагов для советских военнопленных). В лагеря для военнопленных на оккупированной территории СССР доступ оперативных команд СД был поначалу запрещен. Однако 7 октября 1941 г. этот запрет был снят. 5 мая 1942 г. Верховное командование вермахта (ОКВ) издало распоряжение о проведении проверок лишь в тех лагерях, которые находились восточнее старой германской границы, а 31 июля оперативные команды СД были выведены из лагерей, расположенных в Германии[51].

Отобранные представителями СД «заслуживающие доверия лица» размещались отдельно от основной массы военнопленных, а также задействовались в пропагандистской работе и использовались в качестве осведомителей.

Бывшие советские специалисты, изъявившие желание сотрудничать с немцами, направлялись в так называемый «Институт Ванзее», созданный под эгидой СД еще в середине 1930-х гг. в Бреслау. С началом войны институт был передислоцирован в пригородный район Берлина и подчинен VI управлению РСХА и переориентирован на исследование вопросов, связанных с СССР: его сотрудники изучали положение в Красной армии, сельском хозяйстве, промышленности и других областях жизни Советского Союза. Работу этого подразделения, переименованного в декабре 1941 г. в Восточный институт рейхсфюрера СС, курировал Г. Грейфе.

Шелленберг пишет: «Должность начальника института занимал один грузин, бывший профессором в свое время и в Германии, и в России, а штат был укомплектован библиофилами, ученными и преподавателями русского языка, привлеченными отовсюду. Им разрешалось совершать поездки по оккупированной территории России, чтобы не терять связи с русским народом и собирать материал из первоисточников»[52].

Кроме того, известная часть отобранных советских военнопленных предназначалась для вооруженной борьбы с СССР. Некоторые из них впоследствии влились в состав Первой русской национальной бригады СС «Дружина» и других коллаборационистских формирований, созданных представителями СД.

Сотрудник СД проводит опрос местной жительницы. Белоруссия. 1941 г.

План Хайнца Грейфе. Структура «Цеппелина»

К концу 1941 г., в условиях, когда планы молниеносной войны были фактически сорваны, военно-политическое руководство Германии потребовало от соответствующих ведомств резкого наращивания усилий в разведывательно-диверсионной и идеологической войне с Советским государством. РСХА ответило на эти требования обстоятельным «Планом действий по политическому разложению в Советском Союзе», подготовленным уже неоднократно упомянутым X. Грейфе.

Настало время более подробно представить читателю этого человека.

Хайнц Грейфе родился 15 июля 1908 г. в Лейпциге[53]. Его отец Пауль Грейфе был книготорговцем и в самом начале Первой мировой войны погиб в бою на Западном фронте во Фландрии, оставив на попечение своей вдовы троих детей. В 1915 г. маленький Хайни начал посещать реальную гимназию, а в 1928 г. — окончил среднюю школу с блестящими результатами. Благодаря этому Хайнц стал стипендиатом Немецкого национального академического фонда, что дало ему возможность поступить на юридический факультет Лейпцигского университета. 31 августа 1929 г. Грейфе встретился со своей будущей женой и ровно через три года сочетался с нею законным браком.