Помоги проекту - поделись книгой:
Откуда происходил сочинитель этой поэмы Аристей, я уже сказал. Теперь сообщу также и то, что мне довелось слышать о нем в Проконнесе и Кизике. Как передают, Аристей был родом из самых знатных граждан Проконесса. Однажды он пришел в сукновальную мастерскую и там умер. Валяльщик запер свою мастерскую и пошел сообщить родственникам усопшего. По городу между тем пошла молва о смерти Аристея. но какой-то кизикенец из города Артаки оспаривал эту весть. По его словам, он встретил Аристея по пути в Кизик и сам говорил с ним. Родственники усопшего тем временем пошли в сукновальную со всем необходимым для погребения. Но когда они открыли двери дома, то там не оказалось Аристея ни мертвого, ни живого. Через семь лет Аристей, однако, снова появился в Проконессе и сложил свою эпическую поэму, которая теперь у эллинов называется «Эпос об аримаспах». Сочинив эту поэму, он исчез вторично.
Так рассказывают в этих городах. Я же знаю, что в Метапонтии в Италии через 240 лет после вторичного исчезновения Аристея произошло следующее (как я установил это, сравнивая происшествия в Проконессе и Метапонтии). Аристей, по словам метапонтийцев, явился в их страну и повелел воздвигнуть алтарь Аполлону и возле него поставить статую с именем Аристея из Проконесса. Ведь Аполлон пришел, говорил он, из всех италиотов только к ним одним [в их город Метапонтии], а в свите бога прибыл также и он сам — ныне Аристей. А прежде как спутник Аполлона он был вороном. После этих слов Аристей исчез. Метапонтийцы же послали в Дельфы вопросить бога, что же обозначает явление призрака этого человека. Пифия повелела им повиноваться призраку, так как это-де послужит им ко благу. Метапонтийцы послушались совета Пифии. И действительно, там и теперь еще (— конец V века до н. э. — м.н.) стоит статуя с именем Аристея подле самого кумира Аполлона, а вокруг растут лавровые деревья. Кумир же бога воздвигнут на рыночной площади.
Вот сколь непростым был человек, первым из европейцев побывавших в нынешней Тюменской области — 14 ноября 1997. 8.06 утра.
Пребывая в том состоянии ума и духа, которая бывает после 4-х дневного запоя и связанной с ним очередной, весьма изнурительной семейной катастрофы с мордобоем, разводом, воссоединением и при этом — пропитием совершенно всех денег, которые, вообще говоря, были расчисленны к трате на многие чрезвычайно насущные нужды.
Асеев Николай
Ай Дабль Даблью.
Блеск домн. Стоп! Лью!
Дан кран — блеск, шип,
пар, вверх пляши.
Глуши котлы,
к стене отхлынь.
Формовщик, день, —
консервы где?
Тень. Стан. Ремень,
устань греметь.
Пот — кап, кап с плеч,
к воде б прилечь.
Смугл — гол, блеск — бег,
дых, дых — тепл мех.
У рук пристыл —
шуруй пласты!
Медь — мельк в глазах.
Гремит гроза:
Стоп! Сталь! Стоп! Лью!
Ай, дабль, даблью.
Ай Дабль Дабль Ю — I.W.W. = «Индастриал Воркерс оф зэ Ворлдз», американский профсоюз, тогда — достаточно левый.
Это есть стихотворение Николая Асеева, советского поэта, до революции — футуриста, в 1920-е — лефовца и первого друга Маяковского, затем — в течение 40 лет просто признанного советского поэта, одного из главных корифеев советской поэзии. Был — наряду с Пастернаком, Луговским и некоторыми др. — высокопочитаем за свое футуристическое прошлое последовательно несколькими поколениями молодых — сначала ифлийцами, затем вознесенко-евтушенско-рождественскими — и оказал на них значительное влияние, в особенности на Вознесенского.
2.
Автор этих строк.
Знал, конечно, что Ассев был в молодости — футурист.
Поскольку автор этих строк и сам был в молодости футурист, то Асеева в библиотеке брал и всячески читал, ища — где же они, эти столь жаждаемые тогда автором этих строк футуристические выкрутасы?
И не находил.
Даже в ранних — никакого футуризма, один романтизм. Да еще какой-то очень уж сентиментальный романтизм, такой, который не типа Байрона романтизм, а который типа просто Жуковского — то самое
пи-пи-пи, пе-пе-пе,
которое столь осуждалось в «Пощечине общественному вкусу», и которому противопоставлялось
Есть еще больше хорошие буквы —
Эр,
Ча,
Ща.
Вот этот один футуристический и нашел. Почти что заумь.
Переходим к рассуждениям о нем.
— Что нравится нам в этом стихотворении?
Лично мне нравится во-первых, спондеистый ритм.
Спондеи, как известно, допускаются классическим русским стихосложением, но не сильно приветствуются — один-два на строку еще так-сяк, больше — это уже косноязычие. А уж писать сплошь одними спондеями — это считалось вообще невозможным. Асеев показывает — очень даже возможно.
Во-вторых, мне нравится это вот балансирование на грани зауми. Приложение зауми — к все-таки передаче содержания.
Авдей Тер-Оганян такое, конечно, как раз осуждает: декоративно-прикладное искусство! Разжижение и коммерциализация, приложение радикального первоначально радикального искусства к прикладным и бытовым целям.
А мне как раз именно такое и нравится: когда радикальные художественные практики именно применяются к практическим целям.
Впрочем, это стихотворение у Асеева одно такое.
Остальное — унылая и вялая риторика, старательно приукрашаемая лефовским «мастерством», от чего только еще более скучная.
Даже во времена, когда я был большим поклонником советской поэзии, от Сельвинского и Кирсанова до Смелякова и Корнилова, даже до Луконина и Слуцкого, и даже до Вознесенки с Евтушенским, даже тогда Асеева я никак не мог заставить себя читать — ну и тоска!
Михалков — и то местами позабористей!
3.
Если кто не знает, что такое спондей объясняю.
Если не углубляться в древнегреческие тонкости, то это что-то типа музыкальной синкопы — когда ударение делается там, где ему быть не должно.
Например, ямб:
Люблю купить потом продать
1 2 3 4 5 6 7 8
Это ямб в самом чистом виде: каждый четный слог — ударный.
А можно и так:
Люблю купить, потом дать вам
1 2 3 4 5 6 7 8
Это тоже ямб, но — со спондеем: на 7-й слог падает не положенное в чистом ямбе ударение.
Применение спондеев было нормой у греков, нормальным делом они были и в классической русской поэзии, но ими старались не злоупотреблять: считалось, что они утяжеляют стих, а русская классическая поэзия стремилась все время к легкости.
Другие примеры, когда ритм целиком весь из спондеев:
Дней бык пег.
Медленна лет арба.
Наш бог — бег.
Сердце — наш барабан.
Или, еще лучше:
Скуп свет; нет лун; плачь, ночь, по трудным
Дням; туп, вторь ветр по их стопам;
и т. д. — Брюсов.
Афанасьев, Яков
1981, сентябрь. Афанасьев Я. поступает на филфак Тюменского университета. С первого же курса выдвигается в число виднейших личностей этого заведения: сочиняет стихи, поет всякую бардятину (впоследствии и рок), является активистом всякой прочей самодеятельности, в особенности театральной.
На вид в это время он таков: такой, знаете, весь стройный как тростинка, а на голове как одуванчик. А еще уж настолько он преисполнен возвышенностью и любовью к прекрасному, что, например, М. Немиров всякое совместное выпивание алкогольных напитков в университетских аудиториях, что тогда активно практиковалось (подробности см. Бурова С.), завершал яростными требованиями, чтобы Я. Афанасьев более не показывался ему на глаза, а то он ему рожу всю разобьет, пидару знойному!
Последнее, впрочем, было неправдой: Афанасьев Я., был и есть вполне гетеросексуально ориентированным представителем сексуального большинства. Просто, по тюменской тогдашней невинности и темноте, томное закатывание глазок, не менее томное то и дело постанывание и все прочие ухватки, которые —; тогда это все Я.Афанасьеву представлялось вовсе безобидными, а только чрезвычайно изысканным.
Тюмень, как уже сказано, была совсем глухая глухомань, и живого пидора тюменские люди впервые-то и увидели году, наверно, в 1993-м по телевизору, в облике Бориса Моисеева.
2.
1984, осень: он собирает сочинения различных независимых тюменских сочинителей, перепечатывает их на машинке, снабжает предисловием, делает обложку и всё прочее, что должно быть у настоящего книжного продукта, размножает при помощи копировальной машины «Эра» и в начале весны 1985-го года выпускает в свет в количестве чуть ли не пятидесяти экземпляров. Называлось это литературным альманахом «Созвездие», и, насколько известно автору этих строк, се было первой в городе Тюмени попыткой такого рода за всю ее четырехсотлетнюю её историю.
«Независимых» — это нужно пояснить.
Независимых — это, в смысле, не состоящих на службе в Союзе писателей, а главное и не пытающихся каким-либо образом в него устроиться.
Интересно при этом следующее: все эти «независимые» писали вполне безобидные стишки о девочках и цветках; никто и в мыслях не был антисоветчиком, воспринимая режим как то, что неизбежно есть, подобное например, земному тяготению.
Но никому и в голову не приходило пытаться вступить в этот самый СП, или напечататься в каком-нибудь из советских журналов, или что-нибудь еще в этом духе.
Ибо ни у кого и сомнений не вызывало, что это потребует таких изнурительных и унизительных усилий, так долго и гнусно придется ходить просителем, кланяться, поддакивать всяким глупостям, лизать жопу начальникам, таскать подарочки замзавотделами, писать всякую нуднейшую мудоту про березки и славу русского воина, что нетушки-нетушки, уж лучше —
И се есть самый наглядный из примеров полной исчерпанности к тому времени режима: к нему относились не как к чему-либо, а как просто к говну: без какой-либо ненависти, ибо глупо говно ненавидеть, и признавая её неизбежность — как никуда не денешься от регулярного наличия в жопе говна, но и — вот уж нисколько и не стремясь в это говно влезать, его нюхать, с ним дружить, и так далее.
3.
1985, лето: М.Немиров, проживающий в это время в рок-клубе, расположенном на 4-м этаже университетского общежития, что на улице Мельникайте, заводит моду ежеутренне посещать живущего неподалеку Якова Афанасьева якобы чтобы побеседовать о вопросах искусства, а на самом деле — выпить имеющийся у него одеколон. Да притом не какой-нибудь «Русский лес», а дефицитный, шикарный и французский «О Жен».
Афанасьеву Я., естественно, это крайне не нравится.
Однако он терпит: добровольно взятые им на себя обязательства суперизысканности и деликатности — обязывают.
4.
Вот типичный пример тогдашней Я. Афанасьева гиперутонченности и его любви к прекрасному. Купив коробок спичек за 1 копейку, Яков, если этикетка на ней не обладала достаточной высокохудожественностью, он тогда брал бумагу, тушь, перья, акварель, да и рисовал сам такую этикетку, которая отвечала бы его эстетическим воззрениям.
Он кропотливо рисовал крохотную картиночку при помощи тончайших перьев, кистей и чуть и не лупы, и заключал её в положенную на спичечных этикетках рамочку, и мельчайшими буквами писал внизу на ней «Спички. 60 шт. Ц. 1 коп.», и наклеивал ее на коробок.
Впоследствие эту идею в более широких масштабах использовали деятели товарищества «Буэнос-Айрес», см.
Поделиться книгой: