Помоги проекту - поделись книгой:
Вражеское кольцо вокруг Москвы сужалось. Войска литовского гетмана Я. К. Сапеги осаждали Троице-Сергиев монастырь, требуя признать «Тушинского» царя. Именно в это несчастное царствование, когда страну дочиста разоряли отряды объявивших себя вольными «казаками» бывших боевых боярских холопов, а также настоящих запорожских и донских казаков, примкнувших к ним литовских шляхтичей, иностранных наемников, обнищавших городовых служилых людей и прочих «воров», и началась боевая слава Пожарского. Сведения о его победах не попали в разрядные книги, но были зафиксированы позднее на страницах официального «Нового летописца» [76,
Тушинцы постоянно пытались блокировать столицу. В этот период еще служил Лжедмитрию II польский полковник А. – Й. Лисовский – создавший отряды так называемых лисовчиков, наемных воинов разного происхождения (туда могли входить все вышеперечисленные категории); набирались они, однако, только по одному принципу – высочайшего воинского профессионализма, отличались дисциплинированностью и беспрекословным подчинением своему вождю. «Лисовчики» были в основном легкими кавалеристами, они умели скрытно подойти к какому-нибудь городу или укрепленному военному лагерю, перебить охрану, закидать тучей стрел и пуль, разграбить его и раствориться, чтобы, покрыв за кратчайшее время большое расстояние, оказаться под стенами уже другого города. Лисовский в составе войск Яна Сапеги не только участвовал в безуспешной осаде Троице-Сергиева монастыря, но и разграбил ряд замосковных городов, не признававших Тушинского вора.
«Грех ради наших, – сообщал летописец, – все города Московского государства от Москвы отступились, в твердости же остались Великий и Нижний Новгороды, Рязань, Казань, Сибирь» – и, добавим, недавно вернувшаяся под власть Шуйского Коломна. Однако от Владимира к ней двинулись тушинские отряды, возможно «лисовчиков», о чем обеспокоенно писали в Москву коломенские воеводы. И в конце декабря 1608 – январе 1609 г. Пожарскому впервые предоставилась возможность самостоятельных действий. Получив в Москве отряд, он скрытно вышел к Коломне, разослав вперед «вестовщиков» – разведку. Выяснилось, что «литовские люди» после длительного перехода отдыхают в селе Высоцком в 30 верстах от Коломны. На утренней заре войска Пожарского ворвались в село, «и побил их наголову, и языков многих захватил, и многую у них казну и запасы отнял. Остальные же… побежали во Владимир» [77,
События эти, может быть, не столь заметны были на фоне других, глобальных. Шуйский в январе 1608 г. женился на княжне Марии Буйносовой-Ростовской (ему, рано овдовевшему и бездетному, Годунов жениться запрещал, опасаясь усиления его претензий на престол) [1,
В этих условиях царь Василий решил заключить союз с непримиримым врагом польского короля, его дядей – шведским королем Карлом IX. Швеция предоставляла пятитысячное войско с командующим графом Я. Делагарди за уступку ряда территорий. В начале 1609 г. договор был подписан. К августу объединенные русско-шведские силы разгромили тушинцев на севере и северо-западе страны. Тем временем тушинцы под угрозой мощного удара спешили блокировать столицу и при удаче овладеть Москвой.
В ней временами начинался настоящий голод, выливавшийся в недовольство царем. Продовольствие доставлялось в основном по Коломенской дороге, которую тушинцы блокировали.
Особенно успешно действовал крестьянско-казачий отряд бывшего крестьянина дворцовой Хатунской волости И. Салькова. Хатунская волость относилась к Конюшенному приказу, и ее жители были, видимо, неплохими наездниками. Сальков перерезал дорогу и не дал отряду князя В. Ф. Масальского провезти провиант в голодавшую и неспокойную Москву. Отряд Салькова дошел до Николо-Угрешского монастыря. Брошенный Шуйским против него в октябре—ноябре 1609 г. отряд В. Б. Сукина И. Сальков отразил совместно с польским полковником А. Млоцким [140, 142]. Тогда царь Василий направил против них Пожарского. Его разведка в январе 1610 г. обнаружила тушинцев на Владимирской дороге у реки Пехорки. Неожиданным ударом они были разгромлены наголову и обратились в бегство. В конце концов Сальков обнаружил, что у него осталось только 30 человек; поразмыслив, он собрал их и явился в Москву с повинной,[38] а Млоцкий снял осаду Коломны и вернулся к Серпухову. Однако, узнав о победе правительственных войск, против него восстали и серпуховичи; вместе с бывшим тушинцем, соратником И. Салькова, Ю. Беззубцевым они перебили отряд А. Млоцкого, которому с трудом удалось уйти [77,
Эта победа значительно повысила авторитет Пожарского в глазах царя Василия, ибо нечасто возвращались к нему из Тушина, скорее наоборот. С февраля 1609 г. Пожарский – уже воевода в небольшом, но стратегически очень важном городе, возникшем вокруг Николо-Зарайского собора. Здесь имелась редкая в то время для России каменная крепость, поскольку Зарайск являлся важным узлом обороны южных рубежей страны.
Тем временем шансы правительства Шуйского на выживание росли. Еще в конце февраля царь едва справился с очередной попыткой переворота, когда группа заговорщиков ворвалась в Думу и к патриарху, требуя его отставки. Тогда его, по сути, спас патриарх Гермоген, не поддержавший их и полагавший, что лучше такой царь, чем никакого. Но вот князь М. В. Скопин-Шуйский и граф Я. Делагарди, громя тушинцев и их польско-литовских союзников, победоносно подошли к столице. По пути вчерашние враги Шуйских приветствовали Скопина-Шуйского, видя в молодом, талантливом, богатырских статей 23-летнем князе реального претендента на престол. В Александрову Слободу, где его армия стояла перед входом в столицу, лидер рязанского дворянства П. П. Ляпунов прислал письмо с открытым предложением сместить дядю и занять престол, на что, правда, князь Михаил ответил отказом, но не сообщил о письме царю.
Тем временем Тушинский лагерь распался, Лжедмитрий II бежал в Калугу. Часть бояр-тушинцев открыто перешла на сторону Сигизмунда III и начала переговоры о приглашении на русский престол его сына Владислава. В марте 1610 г. князь М. В. Скопин-Шуйский торжественно вступил в Москву, хотя его и отговаривали ближайшие родственники и Делагарди, опасаясь интриг со стороны царя. К сожалению, худшие подозрения матери князя Михаила Васильевича и его соратников оправдались. В череде бесконечных пиров он попал и на крестины к князю Долгорукому, где, по слухам, ходившим по Москве, жена Дмитрия Шуйского, злобного и бездарного царского брата, считавшего себя первым претендентом на престол, Екатерина, тоже, как и жена Бориса Годунова, дочь Малюты Скуратова, поднесла ему отравленное вино.
Гибель нового лидера нанесла сокрушительный удар по династии Шуйских. Дворянство множества уездов, в частности Рязанщины, руководимое энергичным П. П. Ляпуновым, просто перестало признавать Василия Шуйского царем. Вероятно, в мае 1610 г. Прокофий Петрович прислал в Зарайск к Пожарскому со своим племянником Федором грамоту с рассказом об убийстве М. В. Скопина-Шуй-ского и с предложением присоединиться к нему, взяв во временные союзники воспрянувшего духом Тушинского вора. Однако князь отклонил предложение, отпустив посланного с миром и, видимо, посоветовав Ляпунову не впутываться в столь грязные дела; притом, верный долгу, он сообщил об опасности царю, получив от него подкрепление [77,
24 июня произошла битва с войсками Сигизмунда III под Клушином; большой русско-шведской армией командовал бездарный и жадный Д. И. Шуйский, а меньшей, но более подготовленной польско-литовской армией – гетман С. Жолкевский, один из лучших полководцев тогдашней Восточной Европы. Поражение было сокрушительным. Князь Дмитрий потерял всю армию, иностранные наемники Якоба Делагарди, раздраженные задержкой жалованья, частью перешли к противнику, а частью отошли на север, к Новгороду. Горе-полководец бежал лесами и болотами чуть ли не босой и оборванный и спустя несколько дней объявился в Москве. Чаша терпения москвичей переполнилась. Обосновавшийся на юге, в Николо-Угрешском монастыре, самозванец предлагал свою кандидатуру; гетман С. Жолкевский двигался на столицу с запада, засыпая ее воззваниями, призывавшими признать царем Владислава.
Вскоре после этих событий Пожарскому пришлось пережить в Зарайске настоящий мятеж. Окрестные южные города (Кашира, Тула и др.) вследствие бессилия правительства Шуйских опять перешли к тушинцам. Клушинская битва лишила царя дворянского войска, практически все дворяне просто разбежались по своим поместьям. Влиятельные члены Боярской думы, в том числе такие, как князь В. В. Голицын, перебравшийся в Москву митрополит («почти патриарх») Филарет Романов, а также действовавший из Рязани П. П. Ляпунов, готовили низложение царя Василия. В этой ситуации гарнизон и посад Коломны опять целовали крест Лжедмитрию II, и их представители агитировали зарайцев последовать этому примеру. В городе начался бунт. Дмитрий Михайлович знал, что воеводу соседней Каширы, его дальнего родственника князя Г. Г. Ромодановского, жители чуть не убили за отказ присягнуть «вору». Но Пожарский не собирался подчиняться черни и нарушать данную клятву. Посоветовавшись с единомышленником, протоиереем очень почитаемого в тех краях собора Николы Зарайского Димитрием Леонтьевым,[39] князь собрал верных ему людей и неожиданно для горожан заперся в каменном городском кремле, взяв под прицел пушек и пищалей деревянный посад. Горожане, за несколько последних лет казалось бы привыкшие ко всему, а тем паче к постоянным сменам власти, любая из которых прежде всего начинала выколачивать из них налоги, съестные припасы и пр., призадумались. Большинство их, конечно, не понимало принципов, отстаивавшихся воеводой, наверняка не разбиралось в генеалогии, никогда не читало родословных книг (и вообще книг) и недоумевало, зачем воеводе защищать этого неудачливого монарха. Но зато они прекрасно знакомы были с волей Пожарского, его боевым духом и не сомневались, что твердокаменный князь запросто спалит их дома артиллерией. А главное – на случай частых в то время осад жители сносили все ценное имущество и съестные припасы в кремль, где у многих имелись запасные, так называемые осадные дворы. Оказалось, что не они ставят воеводе ультиматум, а он им! Вдобавок зарайцы узнали, что на стороне воеводы – его тезка, протопоп[40] Димитрий, которого они глубоко почитали. Зарайск возник вокруг знаменитой православной святыни, собора Св. Николы Зарайского, где хранилась известная икона, объект поклонения, куда стекались паломники. Цари были покровителями собора, и его настоятель традиционно считался первым лицом.[41] Протопоп Димитрий был активным политиком, чуть не погиб в тушинском плену, а в 1613 г. являлся депутатом от города на Земский собор, избравший Михаила Романова, и ездил в составе делегации к Михаилу в Кострому [2,
Вскоре жители города поняли, что князь не жаждет их крови. Депутация почтенных служилых и посадских людей направилась к воеводе и предложила такую компромиссную формулировку: «Кто будет на Московском государстве царь, тому и служить». Однако верный присяге князь внес свои изменения, и в окончательном варианте сошлись на следующем: «…будет на Московском государстве по-прежнему царь Василий, ему и служить, а будет кто иной – и тому также служить» [77,
17 июля группа заговорщиков (князь И. М. Воротынский, брат Прокофия Ляпунова Захарий и др.) организовали переворот. О свержении Василия было объявлено на Лобном месте на Красной площади, однако на следующий день выяснилось, что тушинский «царик» удержал власть. Патриарх Гермоген потребовал выпустить сидевшего под домашним арестом царя. В этих условиях заговорщики применили испытанный прием – они организовали его насильственное пострижение, приведя монахов из Чудова монастыря, но Шуйский отказался произносить слова обета, как того требовал обряд. Возмущенный богохульством Гермоген объявил, что монахом стал тот, кто произносил за упорно молчавшего Шуйского обеты – князь Тюфякин, а не царь Василий [77,
В августе к столице подошли войска С. Жолкевского. 27 августа замещавшее «вакантный» престол правительство из членов Боярской думы заключило с гетманом договор о приглашении на царство королевича Владислава. В конце сентября польско-литовские войска вступили в Москву. Режим обосновавшегося в подмосковном Николо-Угрешском монастыре Тушинского вора рухнул, большая часть еще остававшихся у него польско-литовских отрядов покинула его. Многие, как Лисовский, небезосновательно рассчитывали на прощение короля. «Царик» с Мариной бежали в еще верную им Калугу. Москва замерла в ожидании прихода «царя Владислава Сигизмундовича».
Множество городов и уездов, не признававших Лжедмитрия II, с облегчением восприняло весть о выборе представителя хотя и иноземного, но все-таки «государского корени» и даже (через свою бабушку, члена рода Ягеллонов) отдаленного родственника угасшей династии. Новому царю везде начали целовать крест. Однако не было идейного единства в правящих кругах, казалось, достигшей неслыханного военного и политического успеха «Речи Посполитой обоих народов». Наиболее прагматичная часть магнатов и шляхты, таких как Жолкевский, не видела большого вреда в принятии королевичем православия. Многие знатнейшие роды Украины и Белоруссии еще сохраняли веру и язык отцов, у самого Жолкевского были православные родственники – вельможи. Тонкий политик, он стремился посадить сына своего короля на престол, понимая притом, что царь-католик в России невозможен [167,
Группировка, близкая к королю, плохо разбиралась в русских делах и строила фантастические планы завоевания и окатоличивания всей России [167,
В Москве сторонники приглашения на престол Владислава организовали посольство в королевский лагерь под Смоленском. Туда включены были видные тогдашние политические фигуры – митрополит Ростовский Филарет Романов, боярин князь В. В. Голицын (их удаляли из столицы как возможных претендентов на престол), окольничий князь Д. И. Мезецкий, а также несколько десятков представителей от всех чинов государства, в том числе стольников, стряпчих, московских дворян, провинциальных дворян, купцов и ремесленников. Посольство должно было официально, от лица всего государства, предложить шапку Мономаха королевичу. Однако Сигизмунд был недоволен заключенным С. Жолкевским с боярами договором,[44] он потребовал присоединения к Речи Посполитой Смоленщины и признания Владислава царем без перекрещивания. На таких условиях посольство не могло продолжать переговоры, и послы вскоре были интернированы и сосланы (правда, важнейшие подолгу жили в домах у вельмож, например, Филарет – у канцлера Льва Сапеги). Среди населения России росло разочарование – обещанный царь не появлялся.
В Первом ополчении
Тем временем в государстве Московском возникла новая общественно-политическая ситуация. Жители множества городов – и посадское торгово-ремесленное население, и дворяне-помещики окружавших города уездов – давно уже перестали надеяться на верховную власть, коей и вовсе уже не существовало; воеводами в городах (которые раньше всегда присылались Разрядным приказом и часто не знали местной специфики) стали избираться наиболее влиятельные местные дворяне (как Ляпунов в Рязани), посадские и городовые дети боярские собирали местные ополчения, защищая свою жизнь и имущество от разбойных «воровских» казачьих и наемничьих отрядов, лишившихся, в свою очередь, части своих предводителей.[45]
Примером творившегося хаоса и ужаса могут быть события 1608–1609 гг. в богатой Костроме, присягнувшей Лжедмитрию II в октябре 1608 г. Тушинские власти учинили там повальный грабеж, возмутивший даже офицеров Яна Сапеги, в результате чего в декабре горожане восстали, перебив гарнизон и казнив воеводу князя Д. В. Горбатого-Масальского. Но в декабре—январе восстание подавили А. Лисовский и Э. Стравинский, причем местные дворяне помогли им захватить и жестоко разгромить город. Спустя месяц костромичи им страшно отомстили – около 200 дворян с семьями было утоплено в Волге, а остатки тушинцев осаждены в Ипатьевском монастыре.
До июля 1609 г. город еще несколько раз захватывался тушинцами, но вскоре освобождался с помощью ополчений из Ярославля и других городов; в конечном итоге после разгрома ополченцами «лисовчиков» у Решмы, близ Волги, в августе 1609 г. Кострома и Ярославль полностью освободились [140,
В этот момент над инициатором нового объединения нависла опасность. Пока в Калуге бывшие тушинские «бояре» князь Д. Т. Трубецкой и И. М. Заруцкий собирали остатки армии рухнувшего «государства» и налаживали связи как с отрядами «вольных казаков» братьев Просовецких, так и знатных дворян А. В. Измайлова, князей Ф. Ф. Волконского и В. М. Масальского, московское боярское правительство попыталось захватить самого Ляпунова. Прокофий Петрович находился в Пронске, откуда он только что выбил отряд запорожцев («черкас»), однако там его осадил принявший сторону Владислава бывший тушинец, опытный воин Исак Сунбулов. Ляпунов отправил гонца ко все еще находившемуся в Зарайске Пожарскому. Дмитрий Михайлович быстро организовал солидный отряд из рязанских и коломенских служилых людей и двинулся на помощь. Узнав об этом, Сунбулов, не ввязываясь в бой, снял осаду и отступил к Михайлову, а Ляпунов вернулся в Рязань. 1 декабря 1610 г. Сунбулов, рассчитав, что Пожарский, вероятно, ушел из Зарайска с большей частью гарнизона, ночью попытался с отрядом запорожцев взять полупустой город. Но разгадавший его маневр князь обогнал противника. Он успел скрытно зайти в кремль раньше, и когда тушинцы с запорожцами увязли в посаде, где был небольшой острог, примериваясь к захвату каменного кремля, ворота его неожиданно открылись: Пожарский «…вышел из города с небольшим отрядом, и черкас из острога выбил вон, и их побил» [77,
Так окончательно определилась позиция зарайского воеводы. Возможно, он целовал крест Владиславу, но на условиях, которые отказался принять Сигизмунд. А значит, царя на Руси по-прежнему нет, и правительство, сидящее в Московском кремле, никого не представляет, поскольку сам же своим зарайцам обязался служить только тому, кто «на Москве будет царствовать». После этих событий московское правительство стало считать князя Дмитрия «изменником». Помета «в Зараском» при его имени в боярском списке рубежа 1610–1611 гг. зачеркнута и переставлена к имени боярина Н. Д. Вельяминова, т. е. Пожарского тогда официально сместили.
Тем временем ополчение, которое принято называть Первым, под началом Ляпунова, Трубецкого и Заруцкого к рубежу 1610–1611 гг. сформировалось в Рязанщине в значительную силу и в начале марта 1611 г. выступило в поход. Задачей его, по мысли вождей, было «очистить» Москву от польско-литовского гарнизона, «выручить» боярское правительство, которое в официальной пропаганде ополчения (рассылавшихся по городам грамотах) объявлялось не изменническим, а «плененным», и избрать нового царя.
Здесь начинается одна историческая загадка. Связана она с восстанием в Москве 18–19 марта 1611 г. Согласно свидетельствам русских летописцев, польских и других иноземных мемуаристов, в оккупированном городе ситуация все время обострялась, жители открыто ждали прихода ополчения, и польское руководство гарнизона решило укрепить стены, поместить на них больше артиллерии, установить комендантский час, разместить на площадях отряды кавалерии, конфисковать у жителей оружие и все то, что могло им служить, например длинные ножи. Бояр, которые подозревались в участии в заговоре, посадили под домашний арест. В Кремле решено было собрать с квартир наемных солдат и поляков, в том числе мушкетеров и пикинеров Я. Маржерета и К. Буссова. Передовые отряды ополчения уже подошли к Москве, но до подхода основных сил было еще далеко. И в этой ситуации произошел стихийный взрыв. Началось все дракой польских солдат и московских извозчиков, которые отказались возить пушки на стены Китай-города, где-то в районе нынешней Лубянской площади. Драка переросла в вооруженную стычку, вскоре волнение охватило весь город.
Извилистые улицы с высокими заборами-частоколами покрылись баррикадами из лавок, саней, возов и пр. И вот здесь неожиданно появляется Пожарский. Что он делал в Москве, где, в сущности, судя по сложившимся отношениям с правительством, мог находиться только на «нелегальном положении»? Может быть, в преддверии осады он собирался вывезти семью, если она еще находилась в обширной родовой усадьбе на Сретенке (теперь – начало Лубянки)? На так называемом «Сигизмундовом плане» Москвы, снятом польскими картографами в 1610 г., в начале Сретенки справа (если стоять спиной к Китай-городу и Кремлю) виднеется в окружении мелких построек довольно большое деревянное двухэтажное здание с башенкой посередине. На противоположной стороне улицы показаны Пушечный двор, прямо через дорогу – чей-то дворец с причудливыми бочкообразными крышами теремов и башен, а далее – приходская церковь Введения [87,
На мысль о «частном» приезде князя наводит тот факт, что он принял участие в боях прямо на Сретенке, буквально выйдя из собственного дома. Однако возможна и иная версия. Судя по «Новому летописцу», на Сретенке «соединясь с пушкарями» (рядом находился Пушечный двор, где, конечно, были и недавно отлитые и, возможно, привезенные в починку орудия, а те, кто их делал, умел и стрелять; ныне там улица, названная в начале XX в. Пушечной в память о нем), бился Пожарский, у Яузских ворот – И. М. Бутурлин, за Москвой-рекой – Иван Колтовский [77,
Но вернемся к событиям, разворачивавшимся в Москве. Пожарский увидел, как солдаты гарнизона, преимущественно немецкие, французские и другие наемники, стреляя из мушкетов, продвигаются по Никольской улице. Сначала они отступили, поскольку конный польский отряд наткнулся на баррикады, заранее заготовленные – во многих дворах стояли сани, высоко загруженные поленьями, ими можно было быстро и просто перегородить улицу. Сильный огонь из-за баррикад нанес кавалерии урон, и она отступила. Тогда три роты профессиональной и прекрасно обученной наемной пехоты, в составе примерно 400 солдат и офицеров, применив правильную тактику того времени, начали методичное наступление – под прикрытием огня со стен Кремля они двигались, расчищая дорогу мушкетными залпами и ударами длинных рапир, которых не было у русских, при поддержке пеших копейщиков. Так, разобрав баррикады, они продвинулись по Никитской, а затем по Никольской и вытеснили русских до Сретенки.
Конрад Буссов вспоминал: «…с добрый час был слышен ужасающий гул от московитского боевого клича, от гудения сотен колоколов, а также от грохота и треска мушкетов… Солдаты кололи их рапирами, как собак, и так как больше не было слышно мушкетных выстрелов, то в Кремле другие немцы и поляки подумали, что эти три роты совсем уничтожены, и сильный страх напал на них. Но те вернулись, похожие на мясников, рапиры, руки, одежда были в крови, и весь вид у них был устрашающий» [24, 151].
Но вокруг своих владений и церкви Введения на Лубянке Пожарский построил импровизированный острог, куда собрал бегущих повстанцев, и, возможно, установил артиллерию с Пушечного двора. Залпы ее повергли наступавших в смятение. Пожарский, расчистив путь, контратаковал и «втоптал» их в ворота Китай-города [24,
Весь следующий день до вечера люди Пожарского еще удерживали позиции, но деревянные баррикады, несмотря на мороз, горели. Когда оставшиеся в живых защитники покинули Введенский острожек, Дмитрия Михайловича, несколько раз раненного, а возможно и обожженного, в санях вывезли в Троице-Сергиев монастырь, где он несколько пришел в себя (больницы в монастырях были издавна, а за время долгой обороны монахи, несомненно, приобрели большой опыт в лечении ран). Затем Пожарский, скорее всего, уехал в свою дальнюю вотчину – село Мугреево, некогда стоявшее на самом востоке прежнего Стародубского княжества.
Через несколько дней подошедшие к Москве основные силы Первого ополчения обнаружили гигантское затухающее пожарище, заваленные обгорелыми бревнами улицы и сотни трупов. К этому времени город был уже основательно разграблен.
Старый ландскнехт[46] хозяйственный немец Конрад Буссов возмущенно вспоминал, что две недели, до прихода Ляпуновского войска, солдаты «только и делали, что искали добычу. Одежду, олово, латунь… медь… утварь они ни во что не ставили. …Брали только бархат, шелк, парчу, золото, серебро, драгоценные каменья и жемчуг. В церквах они снимали со святых позолоченные серебряные ризы… Многим польским солдатам досталось по 10, 15, 25 фунтов серебра… На пиво и мед… не смотрели, а отдавали предпочтение вину, которого несказанно много было в московитских погребах – французскому, венгерскому и мальвазии. Из спеси солдаты заряжали свои мушкеты жемчужинами величиной в боб и стреляли в русских, проигрывали в карты детей знатных бояр и богатых купцов, а затем силою навсегда отнимали их от отцов и отсылали к их врагам, своим родственникам. Тогда никто или мало кто из солдат думал… о таком провианте, как сало, масло, сыр, всякие рыбные припасы, рожь, солод, хмель, мед и прочее, все это, имевшееся в изобилии, было умышленно сожжено поляками, тогда как все войско несколько лет могло бы этим кормиться с избытком. <…> Через два или три месяца нельзя было получить за деньги ни хлеба, ни пива…» [24,
Неизбежные в таком случае эпидемии предотвратили, скорее всего, сильные морозы. Казаки быстро выбили отряды мародеров из Белого города, собрав оставшийся провиант, на что, писал Буссов, из осажденного Кремля оставалось только «облизываться», и крепко блокировали город, не спеша его штурмовать. В лагере Трубецкого и Заруцкого постепенно наладилась привычная бывшим тушинцам жизнь. Появилось нечто вроде Боярской думы, приказы с дьяками и подьячими – бюрократия восстала как феникс из пепла столицы. Волею «бояр и воевод» начали рассылаться указы, в города назначались воеводы, дворянам и казакам раздавались поместья, в том числе отбиравшиеся у «изменников» – тех, кто еще сохранял присягу Владиславу. В свою очередь из осажденного Кремля шли противоположные указы. В частности, некий Григорий Орлов 17 августа 1611 г. получил от имени царя «Владислава Сигизмундовича» грамоту на вотчину Д. М. Пожарского, село Нижний Ландех, как подлежащее конфискации имущество изменника [46,
Осада Кремля и Китай-города шла вяло. Мощные стены и хорошо обученный гарнизон, с одной стороны, и неумение брать крепости, отсутствие осадной артиллерии – с другой, вынуждали вождей Первого ополчения действовать «измором». Способствовала этой вынужденной тактике разоренность Подмосковья – даже осаждавшие с трудом находили пропитание, мало помогали и так называемые приставства – раздававшиеся подмосковным правительством казачьим отрядам права на доход от выделенной им территории, по которым они имели законное право обирать до нитки население определенной им волости или села. Еще хуже обстояли дела у осажденных. Часть шляхтичей считала, что уже выслужила свой срок и требовала жалованья и отправки домой до 6 января 1612 г. Прибывшее подкрепление – полк Н. Струся – увеличило количество голодных ртов. Представитель короля в Москве и командующий войсками А. Госевский во многом был не согласен со своим правительством (в частности, он считал, что королевич должен незамедлительно прибыть в Москву) и в конце концов уехал. В сентябре в Кремле неожиданно умер один из талантливейших военачальников и двоюродный брат канцлера Я. П. Сапега (ранее П. П. Ляпунов вел с ним переговоры, призывая его перейти в свой лагерь – литовско-белорусские аристократы Сапеги еще в предыдущем поколении были православными, и гетман подумывал, к кому примкнуть: к сторонникам Владислава или к своим бывшим соратникам по Тушину, однако все-таки переехал в Кремль, где неожиданно после скоротечной «горячки» умер в несчастливом доме – палатах Шуйских). Двигавшийся из Лифляндии[47] на помощь осажденным литовский гетман Я. – К. Ходкевич по пути растерял часть войска (в марте—апреле 1611 г. он долго и безуспешно осаждал Псково-Печорский монастырь), всячески мешал ему и его враг – назначенный в захваченный Смоленск воеводой Яков Потоцкий, возбуждавший вражду между поляками и литвинами в войске литовского гетмана [156,
В конце июня 1611 г. созвано было даже некое подобие Земского собора, принявшего «Приговор 30 июня». Он уравнивал в правах тушинцев и их противников, тех, кто получал вотчины и поместья «за царево Васильево осадное сиденье». Служилым людям, согнанным с поместий правительством Сигизмунда, решено было предоставить новые, а главное, вернуть «на пашню» их крестьян. Но многие крестьяне, уже ставшие «вольными казаками», восприняли эту программу с возмущением. Возглавивший их И. М. Заруцкий использовал эти настроения для расправы с конкурентом, дворянским лидером П. П. Ляпуновым. Последний, экономя средства ополчения, урезал денежные и поместные оклады, возбудив недовольство своей опоры – служилых людей. Командир дворянского отряда М. Плещеев поймал нескольких казаков-мародеров и велел утопить без суда. Подоспевшие их товарищи вытащили «посаженных в воду» и привезли в лагерь, а тем временем в Кремле, в канцелярии А. Госевского, сфабриковали письма, якобы от лица Ляпунова, явно враждебные казакам. Вызванный на «казачий круг» на Воронцовом поле, Ляпунов был там не судим, а зверски зарублен. После этой провокации отряды городовых дворян и посадских людей, в том числе нижегородцы, стали покидать ополчение, опасаясь удара в спину. В провинции же «земство» – местные общества – стали еще увереннее осознавать себя независимой силой.
Второе ополчение
Нижегородчина всегда оставалась территорией, свободной от тушинской власти, ее жители успешно отбивались от воровских шаек и даже крупных вражеских отрядов, например, летом 1609 г. они не дали А. Лисовскому перейти через Волгу и вторгнуться в их пределы [181,
Инициатором сбора средств на принципиально новое ополчение стал один из посадских Нижнего, вероятный лидер средних слоев посада, земский староста Козьма Минин. Известно о нем, как и о любом другом человеке того времени, не служившем «государеву службу» в военной или приказной сфере, крайне мало. Он занимался торговлей мясом и хотя не нажил большого богатства, но, видимо, приобрел авторитет, достаточный для избрания его земским старостой, а это означало, что горожане доверяли ему решать споры посадских людей и следить за порядком в городе. Может быть, хотя это и не доказано, он участвовал в составе нижегородского отряда в Первом ополчении. Во всяком случае, его дальнейшая судьба показывает, что он был не чужд военному делу. В Нижний Новгород, как и в другие города, доходили агитационные грамоты, но для нижегородского купца, ремесленника, уездного дворянина они служили скорее подтверждением, а не побуждением их настроений.
Подавляющее большинство нижегородских дворян, костяк местной военной силы, составляли незнатные и мелкопоместные, в уезде было около 400 помещиков, из которых только двух-трех можно причислить к аристократии, многие были потомками переведенных после разгрома Новгорода и из крещеных татар. Они составляли достаточно монолитный и демократичный блок с торговыми и посадскими людьми и с крестьянами (в большинстве зажиточными) местных дворцовых сел [70,
Впоследствии историографы Смуты – неизвестные авторы «Нового летописца» и иноки Троице-Сергиева монастыря Авраамий Палицын и Симон Азарьин – пытались связать начало деятельности Минина с получением монастырской грамоты, однако свидетельства эти противоречат друг другу [70,
Незаурядный оратор, он, видимо, умело воздействовал на слушателей, объясняя, что пока они здесь богаты и не разорены, но их благосостояние возбудит зависть у «поганых», которые в конце концов соберут большие силы и все заберут. Его поддержали наиболее влиятельные нижегородцы, в том числе соборный протопоп Савва Евфимьев. Скорее всего, здесь и начали собирать средства, Минина же, как инициатора и честнейшего человека, уполномочили руководить сбором. Надо было организовать не просто ополчение, а воинскую силу, способную выстоять и против лихих казаков, и против «кованой рати» ландскнехтов, и против хорошо обученной польско-литовской конницы и пехоты. Главное – войско не должно было возбуждать против себя население, не кормиться за его счет, как делали тогда почти все армии в мире. На собранные средства начали нанимать опытных воинов – служилых людей, стрельцов, казаков. Сбором были обложены не только купцы и ремесленники, но и монастыри, нет сведений о сборах с помещиков, но они должны были платить своей саблей и кровью. Заручившись поддержкой большинства, Козьма определил масштаб пожертвования в «пятую деньгу» с имущества и жестко спрашивал с неплательщиков.
Естественно, возник вопрос о том, кто сформирует и поведет ополчение. Местный воевода, князь В. А. Звенигородский, только что прибыл, тогда же, когда избрали Минина, его в городе никто не знал, а то, что он получил чин окольничего от правительства короля Сигизмунда, не придавало ему популярности. Второй воевода, честный и доблестный А. С. Алябьев, не раз водил нижегородцев в бой, но Минин понимал, что возглавить новое ополчение, собираемое с важными политическими, всероссийскими целями должна фигура позаметнее. Как торговец мясом, он, естественно, разъезжал по своему и соседним уездам. Наверное, он уже был знаком с большинством крупных и средних землевладельцев – товарный скот могли поставлять только солидные хозяйства. Не лишено вероятия, что Минин вел торговые дела и с князем Д. М. Пожарским, крупным вотчинником соседних Городецкого и Стародубского уездов. Пожарский в это время, согласно летописцам, находился в своем селе Мугрееве [25],[49] где оправлялся от ран после Московского восстания. Нижегородцам, вероятно, было известно о его удачных военных операциях в 1608–1610 гг., может быть, кое-кто сражался рядом с ним и в недавние мартовские дни. Поэтому кандидатура будущего воеводы вызвала сомнение только в том смысле, согласится ли он возглавить и организовать войско. По предложению Минина в Мугреево направилась депутация уважаемых дворян и купцов во главе с архимандритом Нижегородского Печерского монастыря Феодосием и выборным дворянином[50] Ж. П. Болтиным.
Пожарский, согласно этикету, сразу не согласился возглавить ополчение, но дал себя уговорить. Во время переговоров он заявил, что ему необходим в помощь выборный из посада человек, «кому быть у такова великова дела и казну збирати». Депутация так же этикетно вопросила князя, кто этот человек, они-де не знают. Тогда Пожарский и предложил кандидатуру Минина. На самом деле, вероятно, переговоры шли не один день, и делегаты, и Минин несколько раз приезжали к еще не вполне выздоровевшему князю, обсуждая разные детали. Возможно, Минин побывал у своего крестильного тезки еще до первой депутации. Думается, Пожарский мог воспринять как знак свыше то, что с предложением столь «великого дела» явился человек, у которого был общий с ним святой покровитель.
Когда делегаты вернулись в Нижний и официально предложили Козьме возглавить финансовую часть ополчения, он сложил с себя должность земского старосты [70,
Опасаясь переменчивости в настроениях посада, Минин тут же отправил документ Пожарскому [72, 63].[51]
Крупные займы были сделаны у представителей торгового дома Строгановых, у богатейших ярославских купцов Г. Никитникова, В. Чистого, Лыткиных. Можно было собирать войско. И в этот момент ополчение сразу приобрело ценный воинский отряд – из-под Арзамаса в Нижний явилось более тысячи дворян из Смоленского уезда, не присягнувших оккупировавшему их край Сигизмунду и, естественно, изгнанных из своих поместий. От Первого ополчения они получили замену поместий в дворцовых землях Арзамасского уезда, но крестьяне, чувствовавшие себя, конечно, более свободными под ведением приказа Большого дворца, им не подчинились. Представители смолян прибыли в Нижний, а их отослали к Пожарскому, который принял весь отряд на службу. В конце октября он и сам тронулся в путь. По дороге в Нижний к нему присоединились отряды таких же безземельных дворян вязмичей и дорогобужан, их из дворцовых волостей выбили казаки Заруцкого. Таким образом, костяк Второго ополчения составили около 2 тысяч опытных воинов из западных областей России и примерно тысяча нижегородцев. Канцелярией ополчения поставили ведать опытного и честного дьяка Василия Юдина.
Все ополченцы были разбиты по четырем «статьям» сообразно с их прежними окладами, что имело и психологическое значение возвращения к исконному порядку, «чину». Отнесенные к первой статье должны было получать 50 рублей в год, ко второй – 45, к третьей – 40, к четвертой – 30 рублей. Реально они, видимо, получали меньше, однако в спокойное время их денежное жалованье (правда, при наличии поместного оклада) не превышало 14 рублей. Поэтому, пока невозможно было давать поместья, компенсировали деньгами [70,
В Нижний стали стекаться прослышавшие о хорошем окладе бродившие по всей Руси толпы «воинских людей», но отбор, производившийся Пожарским и Мининым, был жесток. Немногочисленная, но умелая и дисциплинированная армия во всех отношениях превосходила стоявшее под Москвой расхлябанное, голодное воинство. Из Нижнего ополчение медленно продвигалось Северным Поволжьем, беря под контроль местную администрацию, поставленную как боярским правительством, так и Первым ополчением. Местные «миры» в основном приветствовали нижегородцев, и богатый Север страны вплоть до Архангельска подчинился Минину и Пожарскому.
Не везде переход власти к администрации Пожарского, как уже говорилось, проходил мирно, Так, костромской воевода И. В. Шереметев заигрывал и с кремлевскими сидельцами, и с Первым ополчением и вознамерился не пустить Пожарского в богатый город. Узнав об этом, костромичи восстали, арестовали воеводу и только прибытие Дмитрия Михайловича спасло Шереметева от самосуда. Нечто похожее произошло в Суздале. Жители города узнали о приближении к ним казачьего отряда Просовецких и, опасаясь мародерства, сообщили об этом Пожарскому. Отправленный в город отряд стрельцов князя Д. П. Лопаты-Пожарского вошел в Суздаль, а братья-атаманы без стычки вернулись к Москве [70,
Наиболее дальновидные воеводы и атаманы подмосковных «таборов» начинали понимать, куда переходит центр тяжести в освободительном движении, о чем свидетельствуют обстоятельства занятия Ярославля. В феврале 1612 г. Атаман А. Просовецкий, направленный в Ярославский уезд для борьбы с литовскими отрядами, подойдя к городу, узнал, что воевода Второго ополчения князь Д. П. Лопата-Пожарский опередил его и арестовал там администрацию, поставленную Первым ополчением, а некоторых казаков даже казнил (вообще этот дальний родственник Дмитрия Михайловича был неплохим воеводой, но отличался жестокостью и лихоимством). Просовецкий решил не вмешиваться и отошел от города. Первоначальным планом похода было быстрое продвижение к Москве. Однако в дальнейшем Пожарский и его соратники решили повременить – они узнали об усилении кремлевского гарнизона полком И. Будилы, хотели уточнить судьбу войска умершего Сапеги, а также обстановку в армии гетмана Ходкевича в связи с его конфликтом со смоленским комендантом Я. Потоцким. Ожидались и подкрепления, слишком медленно подходившие из верхневолжских, поволжских и замосковных городов.
Власти Троице-Сергиева монастыря пытались примирить «двух князей Димитриев», как писалось в их посланиях, но подчинить Пожарского Трубецкому не удалось. Троицкий келарь[52] Авраамий Палицын, еще недавно под Смоленском верноподданно выпрашивавший у своего «законного государя» короля Сигизмунда грамоты на монастырские владения, слал в Ярославль призывы немедленно соединяться под Москвой с Трубецким и Заруцким, а позднее в своем известном сочинении даже обвинял вождей Второго ополчения в «нерадении» и «бражничестве», которым они якобы там предавались.
На самом деле задержка на столь долгое время была обусловлена, помимо вышеуказанных, политическими и стратегическими соображениями. Взаимная вражда казачьих и дворянских отрядов под Москвой не утихала. Последние уходили к Пожарскому, более того, посещавшие Ярославль казачьи депутации, вернувшись, с похвалой отзывались о тамошних порядках, были довольны пожалованными им подарками и уважительным отношением принимавшего их князя. Блокированный Кремль слабел от голода сам по себе – все же Первое ополчение, несмотря на свои недостатки, стерегло его зорко. Время работало на Козьму-князя и Козьму-купца.
Еще в Решме, не доходя до Ярославля, Минин и Пожарский получили грамоту от владимирского воеводы, окольничего А. В. Измайлова, перешедшего к сторонникам Второго ополчения: он сообщил, что Трубецкой и Заруцкий выдвинули новую кандидатуру на престол – они собираются целовать крест третьему Лжедмитрию, объявившемуся во Пскове. Это весьма раздражило уже собравшийся в Ярославле «Совет всей земли», в который вошли примкнувшие к Пожарскому съехавшиеся туда представители знати, городового дворянства и купечества, не признававшие Владислава и Сигизмунда. Есть версия, что это собрание уже готово было считать себя Земским собором и не исключало возможности полного отстранения сидевшего в Кремле правительства (официальной версией отношения к Семибоярщине в пропаганде Второго ополчения было то, что бояре находятся «в плену») и законного избрания царя в Ярославле, не дожидаясь полного очищения Москвы [70,
В то же время бояре из Кремля стремились спровоцировать столкновение ополчений, посылая грамоты, в которых Заруцкий изображался едва ли не новым Болотниковым и уверявшие, что Владислав вот-вот прибудет. Однако и сохранение союза Первого и Второго ополчений, и легитимность нового государя, долженствовавшего быть венчанным в Москве, для Пожарского были вопросами принципа – и он удержал дворянство, видевшее в подмосковных «таборах» лишь взбунтовавшихся холопов. Вскоре Трубецкой и Заруцкий, поняв, что присягой третьему самозванцу они не только не перехватили политическую инициативу, но и нанесли удар по своему авторитету в стране, прислали покаянное послание, сообщив, что дезавуировали крестоцелование псковскому «вору Сидорке».
Тем временем «Совет всей земли» в Ярославле, по сути, сформировал правительство, законность которого подкреплялась участием в нем ряда членов Боярской думы. От имени этого правительства велась переписка с городами, рассылались указы, в которых имя Пожарского, всего лишь стольника, стояло строго по местническим правилам на 10-м месте. (Ранее, как глава ополчения, Пожарский подписывался первым.) А на 15-м месте – еще раз: «в выборного человека всею землею в Козьмино место Минина князь Дмитрей Пожарской руку приложил» [35,
Четырехмесячное «стояние» ополчения в Ярославле вызывало недовольство и вопросы многих, от современников событий до историков ХХ в. Но, как уже говорилось, причин хватало. Не для эффектных баталий отдавали «свои кровные» жители Ярославля, Вологды, Костромы, Балахны, Суздаля и других мест, а для очищения земли от грабительских шаек, захват Кремля, куда недавно явился еще и полковник Струсь «с 3000 голодного войска», считали делом второстепенным.
Несмотря на трудности, заработали ведомства по сбору налогов – четверти или чети (Галицкая, Костромская). Восстановленный Поместный приказ даже начал проводить «дозоры» – учеты поместных земель – и стал наделять ими ополченцев [70,
В Ярославле началась и внешнеполитическая деятельность правительства «всей земли». Располагая более чем 10-тысячным надежным, хорошо вооруженным и сытым войском, можно было приступать и к таким проблемам. Утвердили здесь и свою печать – эмблему.
Она сохранилась на нескольких выданных Поместным приказом Второго ополчения документах и представляет собою, видимо, перстневую печать Пожарского. Человек образованный, князь Дмитрий не мог не знать о значении геральдики в Западной Европе, где по символике определяли знатность и могущественность обладателя герба. Поэтому он пользовался перстневой печатью с гербом, с которой скопировали и изготовили печать побольше, для заверения внутренних документов, а также большую, по типу государственных, видимо, для внешних сношений. Пользоваться царским «двуглавым орлом» в «безгосударное время» «Совет всей земли» считал, видимо, невозможным, это означало бы претензии на вакантный, по его мнению, царский титул. Недаром после убийства Лжедмитрия I его сообщник М. Молчанов, бежав из Москвы и задумав новую самозванческую авантюру, прихватил и государственную печать. Член Семибоярщины князь Мстиславский на договоре с Жолкевским о призвании Владислава ставил свою личную печать с геральдическим львом. В Первом ополчении сочинили свою эмблему: на его печатях – одноглавый орел или сокол с открытым клювом в полоборота, стоящий на ветви и с надписью по всему полю «Земская печать Московского государства». На принятой Вторым ополчением эмблеме Пожарского изображение совершенно иное: в центре – орел или сокол, клюющий отрубленную голову; с двух сторон его охраняют стоящие на задних лапах львы [145,
В Ярославль, как мы уже отмечали, приехали некоторые бояре (но они потеряли авторитет у масс, были в их глазах «кривителями и изменниками», присягавшими Владиславу), а также нечто вроде Освященного собора во главе которого по рангу своему оказался старший иерарх на освобожденных территориях – ростовский митрополит Кирилл [70,
Вступивший на престол в 1611 г. новый шведский король Густав II Адольф оказался перед дилеммой: с одной стороны, он должен был осуществить на практике прежние договоренности (еще Я. Делагарди с П. П. Ляпуновым) о принятии на русский престол его младшего брата, Карла-Филиппа, но с другой – его отношения с братом были настолько враждебны, что он отнюдь не приветствовал не только возникновение Новгородского полузависимого государства во главе с Карлом-Филиппом, но, тем более, и грядущую возможность его избрания на царский престол [55, 210]. При этом не исключено, что князь Дмитрий, трезво оценивая грызню в московских боярских группировках, не возражал бы против кандидатуры «со стороны», не связанной с ними, и в то же время «прирожденного государского сына».
Еще с весны 1612 г. началась переписка ярославского и новгородского правительств. 12 мая Пожарский написал письмо к Делагарди с предложением совместной борьбы с «литовскими людьми», а 19 мая в Новгород было отправлено посольство «Совета всей земли» во главе с С. Л. Татищевым, состоящее из представителей всех городов, участвующих во Втором ополчении, чтобы прощупать истинные намерения шведов относительно прибытия королевича. Пожарский в дальнейшей переписке с Делагарди и его послы в Новгороде на словах заверили, что как только королевич приедет, его встретит делегация [55,
Делагарди слал в Стокгольм письмо за письмом, торопя приезд Карла-Филиппа. В свою очередь Пожарский, после того как из подмосковных «таборов» прислано было посольство с известием о ликвидации присяги «псковскому вору», разослал по городам грамоты, в которых извещал о подготовке выборов царя и предлагал в качестве одной из кандидатур шведского принца [55,
На переговорах 24–29 июня послы, обрисовав несчастное положение государства с начала Смуты и обвинив в вероломстве польского «Жигимонта» (кстати, кузена их кандидата), агитировали за Карла-Филиппа. Документы, возможно, отчасти сохранили прямую речь Пожарского: «…мы все всяких чинов люди Московского государства, о том… Бога… просим, чтоб нам… государство в соединении видеть… а кровопролитие бы в христианстве перестало, а видети б покой и тишину, как доселе было». Князь с горькой иронией добавил, что «при прежних великих государях послы и посланники прихаживали из иных государств, а ныне из Великого Новгорода вы послы!» [4, 269]. Никогда, продолжал Пожарский, Новгород не отторгался от России, и мы бы ради увидеть его вместе с нами – «только уж мы в том искусились», не повторилась бы польская история с кандидатом в цари, хотя под актом избрания целовал крест гетман С. Жолкевский, а король подписал и скрепил договор печатью; однако «манил с год, да не дал», а что в стране учинило его воинство, то сами видите. (Справедливости ради, следует отметить, что современные польские историки обнаружили ряд документов, из которых следует, что, помимо политического интриганства, королем двигало и вполне естественное чувство страха за 15-летнего сына, который должен был ехать в охваченную гражданской войной страну [178]).
Пожарский напомнил, что и Карл-Филипп давно должен был бы прибыть, «да по ся места уже близко году, королевич в Новгороде не бывал» [4,
Пожарский отвечал: «А как королевич придет в Новгород, и будет в нашей православной вере греческого закона, и мы тотчас ото всего Росийского государства с радостию выбрав честных людей, которые к этому великому делу будут годны, и дадим им полный наказ… как государствам быти в соединенье» [4,
Ответ Пожарского хорошо известен, он дышит скромностью и величием: «Надобны были такие люди в нынешнее время. Только б ныне такой столп, князь Василей Васильевич, был здесь, и об нем бы все держались; и яз к такому великому делу мимо его не принялся, а то ныне меня к такому великому делу бояре и вся земля силою приневолили» [4,
В июне 1612 г. в окружной грамоте из Ярославля во все российские города Дмитрий Михаилович, вкратце поведав о Первом ополчении и о его расколе после убийства П. П. Ляпунова, так рассказывает о своем решении возглавить ополчение:
«И в Нижнем Новгороде гости и посадские люди и выборный человек Косма Минин, ревнуя пользе, не пощадя своего имения, учали ратных людей сподоблять денежным жалованьем, и присылали по меня, князя Дмитрия, из Нижнего многажды, чтоб мне ехать в Нижний для земского совета; и я по их прошению приехал к ним в Нижний и учали ко мне в Нижний приезжати бояре и воеводы и стольники… и дворяне и дети боярские вязьмичи, дорогобужане и смоляне и иных розных городов; и я, прося у Бога милости, учал с ними со всеми и с выборным человеком с Космою Мининым и с посадскими людьми советовать, чтоб нам против врагов и разорителей веры християнския польских и литовских людей за Московское государство стояти всем единомысленно… а государя выбрати всею землею, кого милосердный Бог даст; а советовав, дали мы в том Богу души свои, а ратным всяким людем денежное жалованье дали неоскудно» [35,
Выбор государя из иноземного, но бесспорного «государского корня» возможен и даже желателен, но православной Россией может править только православный государь. Смена веры? Но в 1593 г. во Франции Генрих IV счел, что «Париж стоит обедни». Смена конфессий в эпоху Реформации, Контрреформации, унии[55] была достаточно распространена. Перешедший в католичество из православия отец Я. П. Сапеги при этом завещал похоронить себя в семейном склепе, естественно, в православной церкви. Призывая всех, кто присягнул в это время «псковскому вору» или еще сохраняет верность «царице Марине и «воренку», Пожарский увещевал:
«Молим вас, господа, и просим со слезами единородную братью свою… пощадите сами себя и свои души, отступите от такого злопагубного начинания, и отстаньте от вора и от Марины… да писали к нам из Великого Новгорода митрополит… и воевода… и всяких чинов люди… что у них… от немецких людей православной… вере порухи и православным христианом разоренья нет, и живут в Новгороде все православные христиане безо всякие скорби… А свийского короля Арцы-Карла не стало… а другой его сын Карлус Филип будет в Новгород на государство вскоре, и дается на всю волю Новгородского государства людей, и хочет креститься в нашу православную веру греческого закона, о том мы вам пишем по христианскому своему обету неложно, по их письму» [35,
Пока решался вопрос о возможности принятия протестанта Карла-Филиппа, ярославское правительство принимало меры к обороне северо-западных рубежей, чтобы помешать дальнейшему продвижению шведов, уже рассматривавших регион от Новгорода до Тихвина как свою провинцию.
Тем временем вхождение правительства Пожарского и Минина в большую международную политику продолжалось. Через Ярославль возвращалось на родину из Персии посольство Священной Римской империи.[56]
«Совет всей земли» принял послов и вручил им для передачи императору грамоту, в которой просил содействия и посредничества в заключении мира с Речью Посполитой. Грамота эта была не столь посланием к императору, сколь документом «контрпропаганды», явно рассчитанным на оглашение при императорском дворе, а значит, и во всей Европе. В ней подробно излагалась вся история Смуты, о которой в мире ходили самые фантастические слухи и истории,[57] и вмешательства в нее Сигизмунда III, сообщалось о его не подобающем монарху, да еще родственнику (король был дважды женат на принцессах из Габсбургского дома), нарушении крестного целования (приписали ему, правда, и действия, совершавшиеся помимо его воли, например помощь Лжедмитрию II) [70,
Вопреки сложившемуся позднее мнению, ни о каком предложении престола австрийскому принцу написано не было, но на словах Пожарский в переговорах с дипломатами Й. Грегори и Е. Вестерманом осторожно намекнул на возможность кандидатуры «цесарева брата Максимилиана», дабы более заинтересовать венский двор в мирном посредничестве. Грамота эта, доселе хранящаяся в Венском государственном и дворцовом архиве, заверена единственной сохранившейся «большой» печатью Второго ополчения. Это та же печать Пожарского, но увеличенная и переработанная в духе классической геральдики. Ворон, клюющий отрубленную голову, помещен на фигурный щит в стиле барокко, поддерживаемый двумя львами. Под щитом – поверженный дракон. По краю печати – надпись: «Стольник и воевода и князь Дмитрий Михайловичь Пожарсково Стародубсково» [145; 152,
Заруцкий ощущал уход почвы из-под своих ног. Авторитет его падал, особенно, вероятно, после того, как он окончательно сблизился с Мариной Мнишек и сделался сторонником кандидатуры на престол ее сына, младенца «Ивана Дмитриевича», названного в честь «деда» Ивана Грозного, но которого в окружных грамотах Второго ополчения называли «воренком». Метод политического убийства показался ему надежным. В истекшие годы таким образом погибли (относительно некоторых, правда, имеются сомнения) царевич Дмитрий, сын Грозного, царевич Федор, сын Годунова и его мать, Лжедмитрии I, II, III, М. В. Скопин-Шуйский, П. П. Ляпунов. Иван Мартынович решил обратиться к опытным профессионалам. В Ярославль он послал двух казаков, Обрезка и Стеньку, там они связались с группой смолян, среди которых были дворянин И. Доводчиков и стрелец Г. Шанда, есть версия, что последние входили в число предателей, с помощью которых был взят Смоленск. На свою сторону заговорщики переманили одного из слуг Пожарского, рязанца Стеньку Жвалова. Однако заговоры подобная «массовость» губит, а их было не менее 9 человек. Слуга пытался зарезать Пожарского во время сна, но, видимо, князя хорошо охраняли. Тогда решено было убить его, подобравшись в толпе – «в тесноте». В конце июня 1612 г. Дмитрий Михайлович вышел из приказной избы для осмотра «наряда» – артиллерии. В дверях его, возможно еще не вполне окрепшего, поддерживал другой слуга, казак Роман. Кругом было много народу. Присланный Заруцким казак Стенька протиснулся в толпе и попытался нанести удар ножом, но попал по ноге Романа. Неизвестно, было ли это случайностью или слуга, надежный воин, успел среагировать на выпад. Пожарский сначала даже решил, что Роман чем-то случайно поранился и собрался продолжать смотр, но собравшаяся толпа закричала: «Тебя хотели зарезать!» Стеньке не дали уйти, а тогдашние методы застенка живо развязали ему язык. Пожарский не позволил толпе растерзать приведенных к нему предателей и разослал их по тюрьмам, главных же не велел казнить, а взял их с собой для давления на Заруцкого [70,
Тогда Заруцкий с верными ему атаманами (некоторые, как Иван Чика или Пантелеймон Матерый, служили еще у Болотникова) решился на полностью самостоятельную игру, козырем в которой была Марина, продолжавшая считать себя законной царицей, поскольку она была первой в России женой царя, которую, так же как мужа, короновали и помазали на царство [57,
Продвигаясь к Москве, 30 июня Пожарский, сдав командование К. Минину и князю Н. А. Хованскому, на сутки отьехал в Суздаль, помолиться в Спасо-Евфимьев монастырь [77,
27 июня в Московском кремле сменился гарнизон. А. Госевский увел свои полки, на смену пришло 13 хоругвей Н. Струся и 4 сотни запорожцев, что составляло 2500–3000 солдат [19,
Второе ополчение насчитывало, по новейшим подсчетам, около 7–8 тыс. дворянских отрядов из Нижнего Новгорода, Смоленска, Ярославля и других районов Северо-Востока, и около 3 тысяч казаков [19,
В ночь на 20 августа Минин и Пожарский уже стояли у стен Москвы. Они нарушили планы Ходкевича, который сначала полагал, что передовые отряды Левашова, Дмитриева и др. начнут блокировать подходы к Кремлю через Арбат и Воздвиженку к воротам Кутафьи-башни (т. е. Троицким). Пожарский отклонил предложение Трубецкого стать одним лагерем, предвидя неминуемые раздоры между его войском и казаками и не собираясь, согласно местническим нормам, оказаться у него в подчинении. В это время Пожарский усилил полуразрушенные укрепления Земляного города близ Смоленской и Можайской башен, именно там, где, переправившись через Москву-реку, регулярная конница Ходкевича могла нанести главный удар. Гетман слишком поздно понял, что к планируемой им атаке на юг противник уже подготовился [172,
Заняв позиции по стенам Белого города, от Арбатских до Чертольских ворот, Пречистенки и Остоженки, т. е. до самого речного берега, Пожарский справа и слева от центра, где находился сам, поставил войска А. В. Измайлова и князя В. Туренина, блокировав основные дороги к Боровицким воротам Кремля, на юго-восток от реки, и мог контролировать Крымский брод, поскольку Ходкевич выдвигался с другого берега, от своей основной ставки – Донского монастыря. Гетману надо было любой ценой преодолеть примерно 2 километра, чтобы провести в Кремль обозы по Чертольской (позднее Пречистенской) улице или по Остоженке, до Чертольской башни Белого города, а затем до Боровицкой башни Кремля.
Сражение началось утром 22 августа. Венгерская пехота и польская конница стали сильно теснить войска ополчения. Однако Пожарский находился в первых рядах, организовав мощный узел обороны и приказав конным воинам спешиться, поскольку биться надо было на улицах. Ходкевич пытался пробиться через обороняемые насыпи Скородома, он скакал от роты к роте, «рыкая, аки лев», по словам русского летописца, бросая своих людей в атаки. Кровопролитная битва длилась примерно до 8 вечера («шестого часу пополудни»). По русским источникам, часть русских полков была сброшена в реку, но центр с Пожарским устоял [77,
Под конец дня, пытаясь развить успех, Ходкевич бросил на прорыв центра обороны около 2 тысяч регулярной венгерской пехоты и не менее 3000–3500 запорожских казаков под командой атамана Андрия Наливайко [172,
Поражение обернулось победой: значительная часть пехоты была перебита, даже взяли пленных и знамена. Ходкевич просчитался, понадеявшись на обострение конфликта Пожарского с Трубецким. Т. Богун полагает, что если бы сам гетман углубился с войсками в сечу, то неминуемо попал бы в плен, поскольку бегущие казаки и пехота не смогли бы его выручить [172,
На следующее утро, 24 августа, Ходкевич решил отбросить проникшие в Замоскворечье войска Пожарского и попытаться прорваться к Кремлю с юга. Ночью его отряды заняли Большую Ордынку до наплавного Москворецкого моста. Трубецкой, понимая опасность, выслал туда отряд казаков, которые создали острожек – опорный пункт вокруг церкви Св. Климента между Большой Ордынкой и Пятницкой улицами, препятствовавший продвижению поляков к реке – казаки стрельбой из полевых пушек и пищалей остановили обозы. «Климентовский острожек» в дальнейшем несколько раз переходил из рук в руки.
25 августа ополчение Трубецкого (у него тогда было примерно 2500–3000 человек, в основном казаков и небольшое количество стрельцов и дворян), скоординировавшего на этот раз действия с Пожарским, залегло на валах Земляного города, обороняя Серпуховские и Калужские ворота, растянув линию обороны примерно на 2 километра [172,
К 12 часам, заняв Серпуховские ворота, поляки стали продвигаться с обозами по Ордынке. Однако им надо было снова занять «Климентовский острожек». Венгерско-запорожская пехота начала выбивать оттуда ополченцев, боевой дух которых упал из-за преувеличенных слухов о ранении и чуть ли не гибели Пожарского. В этот момент казаки Трубецкого, увидев над церковью знамена противника, бросились к ним на выручку (Авраамий Палицын в своем сочинении приписывал это своим уговорам и обещаниям уплаты из монастырской казны) и отбили острог [172,
Надо заметить, что казаков привлекла, скорее, доставленная информация (не келарем ли?) о богатых возах, медленно продвигавшихся по той же Ордынке, перекопанной рвами. Автор «Повести о победах Московского государства», явный участник боев (возможно, это был один из командиров смолян А. Л. Варишкин), описывавший подвиги своего смоленского отряда, правда, о келаре ничего не знает, зато колоритно описал, как казаков уговорил «добросмысленный Козьма Минин»; по его словам, Козьма закричал им: «Вы, праздны стояще, кую честь себе обрящете… помощь учинити не хощете и вражде-злобе работаете?» Именно Козьма «своими доброумными словесы» убедил их, и казаки «яко от тьмы во свет уклонишася, всю вражию злобу забывше и чрез Москву-реку вброд поидоша, хотяше князь Дмитрееву полку… помощь учинити…» [92, 24]. В то же время в шатер Пожарского, располагавшийся в районе церкви Ильи Обыденного (сейчас это Обыденский переулок около Берсеневской набережной), явился Козьма Минин и предложил ему свой план – отбить переправу на Крымском броде. Раненый князь одобрил план и сказал: «Бери кого хочешь!» Минин отобрал три лучшие дворянские конные сотни и роту польского ротмистра П. Хмелевского, уже давно взявшего сторону Второго ополчения, и в середине дня 25 августа выбил пехотную и конную роты гетмана, заняв переправу. Вскоре отряды обоих ополчений начали переправляться через реку; после «Климентовского острожка» казаки взяли и острожек у церкви Св. Екатерины,[60] где ранее была полевая ставка гетмана. Ходкевич, бросив там палатки и обозы, ускакал к Донскому монастырю. Оставшиеся оборонять его острожек запорожцы, обычно не страшившиеся рукопашной, на этот раз бежали за валы Земляного города.
Победа была полная. Ополченцы захватили 400 возов с продовольствием, оружием и боеприпасами [60,
После 8 вечера (бои продолжались «с утра до шестого часу пополудни») в разоренном освобожденном городе загремела канонада. Воинство Трубецкого бурно праздновало, паля в воздух. За три дня боев доныне непобедимый гетман потерял не менее 1500 убитыми, ранеными, пленными и понял, что надо уходить. Собрав остатки войска у Донского монастыря, а это было около 400 кавалеристов и немного пехоты (запорожцы, видимо, ушли), он вернулся к Поклонной горе, где, ничего не предпринимая, стоял еще 2 дня, возможно потому, что не мог прийти в себя, испытав шок от поражения и потерь [19,
Решительным переломом в московских боях надо, видимо, считать организованную, скорее всего Пожарским, синхронную атаку из трех мест, уничтожившую большую часть польско-литовской пехоты в острожках, вследствие чего гетман остался без войска, а кремлевский гарнизон был окончательно заблокирован.
Победа и получение огромных запасов продовольствия и снаряжения в трофейных обозах улучшили взаимоотношения двух ополчений. Известия о конфликтах между ними распространялись по стране, отнюдь не укрепляя общий авторитет и мешая посылке под Москву подкреплений и в целом – консолидации провинциальных обществ. Поэтому после победы вожди ополчений пришли к выводу о необходимости объединиться и оповестить об этом страну. Были разосланы по городам грамоты, в которых писалось:
«Как Божиею милостию… гетмана Хоткеева побили… и запасов в Москву… не пропустили… а у бояр и воевод у князя Дмитрея Тимофеевича Трубецкого да у столника и у воеводы князя Дмитрея Михайловича Пожарсково разряды были розные, а ныне по милости Божьей и по челобитью и по приговору всех нас, стали они в единачестве и укрепилися на том, что им, да с ними выборному человеку Кузьме Минину, Московского государства доступать и Российскому государству добра хотеть во всем безо всякия хитрости, и розряд и всякие приказы поставили на Неглимне, на Трубе, и сидят в одном месте и всякие дела делают заодно… И вам бы, господа, – призывал «Совет всей земли», – во всяких делех слушати боярина и воеводы князя Дмитрея Тимофеевича Трубецкого да столника и воеводы князя Дмитрея Михайловича Пожарсково грамот и писать о всех делах к ним к обоим, а кто из них учнет писать к вам о каких делех-нибудь грамоты, а имя будет в грамотах одного из них, кого-нибудь, и вам бы, господа, тем грамотам не верить» [35,
Так «Совет» поставил своих полководцев в определенные рамки. Теперь Пожарский и Трубецкой сосредоточились на осаде Китай-города и Кремля. Батареи, установленные на берегах реки Неглинной, в Охотном ряду, на Варварке и Сретенке, били по стенам и постройкам. В Кремле царил голод. «Теснота московским сидельцам чинится великая», писали в грамотах из правительства объединенных ополчений [35,
Пожарский 10–11 сентября отправил осажденным ультиматум, сообщая, что надежды на подход короля несбыточны: он даже не знает об их положении, а если и знает, то бросил на произвол судьбы. Дмитрий Михайлович призывал не верить московским изменникам типа Ф. Андронова и М. Г. Кривого Салтыкова, лгущим о скором приходе короля, а не мешкая сдаваться, гарантировал спасение «головы и жизни», награды тем, кто захочет остаться на русской службе, свободный проход на родину остальным. В ответ вожди ополчения получили набор гордых и хвастливых фраз:
«Письму твоему, Пожарский, которое мало достойно, чтобы его слушали наши шляхетские уши, мы не удивились… Ты, сделавшись изменником своему государю светлейшему царю Владиславу Сигизмундовичу, которому целовал крест, восстал против него, и не только ты, человек невысокого звания и рождения, но и вся земля изменила ему, восстала против него… Мы не умрем с голоду, дожидаясь счастливого прибытия нашего государя… Пусть каждый из вас, старших, ждет над собой большой казни от бога… Под ваши сабли, которые вы острите на нас, будут подставлены ваши шеи. Впредь не пишите нам ваших московских сумасбродств; мы их уже хорошо знаем… Мы не закрываем от вас стен: добывайте, если они вам нужны, а напрасно царской земли шпынями и блинниками не пустошите; лучше ты, Пожарский, отпусти к сохам своих людей. Пусть холоп по-прежнему возделывает землю, пусть поп знает церковь, Кузьмы пусть занимаются своей торговлей – царству тогда лучше будет, нежели теперь, при твоем управлении, которое ты направляешь к последней гибели царства… Не пиши к нам лукавых басен, не распускай вестей, потому что мы лучше тебя знаем, что делается в нашей земле. Король польский хорошо обдумал с сенатом и Речью Посполитою, как начать ему войну и как усмирить тебя, архимятежника» [39,
Поделиться книгой: