Помоги проекту - поделись книгой:
Сам Илья Константинович полагал, что природу калечить не следует. И если таким он уродился, что не может не думать о разных, прямого отношения к делу не имеющих вещах, то так тому и быть. Но и то верно, что жить - и главное, выживать - это ему ничуть не мешало. А как-то он с этой особенностью своей психики справлялся, и вроде бы - если судить по результатам - совсем не плохо. Он все еще был жив, а это, как ни крути, лучший критерий. Сам он, впрочем, считал, что все дело в том, что ему удавалось четко разделять свой внутренний мир и мир внешний. Богу богово, так сказать, а кесарю кесарево. Вот и сейчас, едва лишь узнал свое новое имя, как оно тут же и "вросло" в плоть и кровь, и он мог быть вполне уверен, что теперь откликнется на "Илью" в любой ситуации, хоть спьяну, хоть со сна. И в бреду, и под пыткой будет этим самым Ильей, и "детектор правды" пройдет, как нечего делать. Но одновременно, возвращение в свой давным-давно покинутый "Портсмут", реанимировало в его душе и тот пласт его личной истории, который многие годы находился в полном и безоговорочном забвении. И теперь в салоне пассажирского лайнера авиакомпании "Рось", державшего курс на Брно, он вспоминал свое прошлое, но не то, где, сменив десятки, если не сотни, имен, он многие годы являлся Карлом Аспидом, а то, в котором родители нарекли его Маркианом, а друзья перекрестили в Марка, и в котором Марик Греч встретил однажды тоненькую темноглазую девушку, так похожую на Зою, что сердце сжималось от узнавания, и тоска по несбывшемуся подкатывала к горлу. Но и то, правда, что все это было так далеко, что и говорить, в сущности, было не о чем. Да и вспоминать было, честно говоря, нечего, потому что ничего между ними тогда не случилось. Они познакомились зимой пятьдесят девятого в Варшаве - хорунжий1 Марк Греч и курсистка Стефания Зелинская - и что-то удивительно трогательное только-только начало между ними возникать, и, возможно, созрело бы, в конце концов, превратившись в настоящее сильное чувство, способное бросить яркий, как свет прожектора ПВО, свет на всю их дальнейшую жизнь, но в марте Греча срочно перебросили в Перемышль, а в апреле началась война.
#1Хорунжий - казачье офицерское звание, соответствующее армейскому подпоручику.
"Не судьба", - Илья Константинович хотел было вызвать бортпроводницу и попросить ее принести коньяку, но вспомнил о "спящей" Зое и решил никого не тревожить.
"Спать!" - приказал он себе и почти сразу же заснул.
5.
Реутов, Вадим Борисович (23 декабря 1938, Саркел - ) - доктор психологии (1977, Псков), профессор (1986), автор более сорока научных работ. Основные области исследования: нейропсихология и нейрофизиология высших психических функций человека. Заведующий лабораторией электрофизиологии высшей нервной деятельности в Психоневрологическом институте им. Академика В.М. Бехтерева.
Давид Казареев (6 июля 1938, Саркел - ) - PhD (1979, Женева), консультант по инвестициям.
Вадим Борисович всегда просыпался сразу. Происходило это обычно за четверть часа до звонка будильника, и, в принципе, Реутов мог после этого заснуть снова. Если случался выходной, он так и поступал. Переворачивался на другой бок и спал дальше. Во все же остальные дни, Вадим сразу, не канителясь, вставал и, прихлопнув по пути, так и не успевшие подать голос часы, "опрометью" тащился на кухню. Там он зажигал газ под чайником и тогда только шел дальше, в уборную - отлить, и в ванную - умыться и почистить зубы. Ни того, ни другого делать ему, положа руку на сердце, вовсе не хотелось, но привычка - вторая натура, не так ли? И ритуал, - какой-никакой, а все-таки ритуал - должен был быть соблюден, причем не абы как, а именно так, как заведено, и никак иначе. Боже сохрани нас от перемен. Аминь!
Вернувшись после водных процедур обратно на кухню, Вадим быстро, почти автоматически - в несколько отточенных за годы и годы движений - засыпал в жезве молотый кофе и сахар, плеснул кипяток (чего, разумеется, делать категорически не следовало) и поставил медный, давно обгоревший и потерявший свой первоначальный цвет сосуд на газ. Естественно, это был паллиатив, но кофе нужен был ему сейчас позарез, и ждать столько времени, сколько нужно, если варить его по уму, то есть, по всем правилам, Вадим просто не мог. Настроение, как и всегда по утрам, было поганое, в груди ощущалась скверная маята, а на сердце лежала смертная тоска. В таком состоянии правильнее всего было бы застрелиться или, скажем - за не имением табельного оружия - повеситься. Однако подсознание утверждало, что надо продолжать жить, а опыт подтверждал, что все перемелется, вот только надо выпить горячего сладкого кофе и выкурить пару-другую папирос, и сразу полегчает. Или нет. Или да. Это уж, как получится. Но попробовать все-таки стоило.
Кроме кофе и никотина, имелись в распоряжении Реутова и кое-какие другие доморощенные средства борьбы с ужасом ежедневного возвращения к жизни. Однако из всего этого арсенала в данный момент доступны были только папиросы. Вадим выудил ощутимо дрожащими пальцами беломорину из оставшейся на кухонном столе с вечера пачки, закурил, чувствуя, как горький табачный дым дерет сухое со сна горло, стоически дождался, пока закипит кофе, и, не теряя времени, вылил содержимое жезве в граненый стакан. Понюхал, попробовал отпить, наперед зная, что ничего путного из этого не выйдет, выплюнул в захламленную грязной посудой раковину кофейную гущу, набившуюся в рот, и, мысленно застонав, перешел к столу. Следующий этап "борьбы с энтропией" заключался в том, чтобы открыть книжку, включить в розетку электробритву, навсегда поселившуюся по такому случаю на кухонном подоконнике, и все: можно было приступать к утреннему "моциону".
Брился Вадим вслепую. Так привык, да и не хотелось, честно говоря, видеть сейчас отражение собственного лица. В 6.30 утра ничего хорошего в зеркале Реутов увидеть не ожидал. Ожидал он, вернее, желал другого. Покоя. Кофе, папироса, да мантра чужих строк перед глазами - вот, собственно, и все, что ему теперь было нужно. Ну, может быть, еще привычное, как шум уличного движения за окном, негромкое жужжание бритвы, и ощущение того, с какой натугой справляются ее вращающиеся лезвия с его, отросшей за вчерашний день и прошедшую ночь щетиной. Рутина, одним словом. Однако, поди, попробую без нее выжить. Не очень-то разбежишься. "Плавали, знаем". А так ... ну, если так, то все, как говорится, в наших руках.
Впрочем, сегодня Реутову было особенно паскудно. Он даже читать, что было для него не характерно, не смог. Хотя обычно "мужские сказки" Локшина шли у него на ура. Лихие мужики, красивые - и где только такие водятся? - бабы, любовь-морковь под непрерывный треск пистолетов-пулеметов всех известных систем ... Одним словом, красивая, не про нас писаная жизнь. Что еще нужно человеку, чтобы достойно встретить утро? Но не сегодня. Потому что вчера ... Вчера, так уж вышло, Реутов умудрился дважды зайти в запретный лес своей юности, и ничего хорошего, как и следовало ожидать из этого не вышло.
6. Вчера
Привычная, как дождь и туман, пробка на Московской перспективе заставила Реутова свернуть в Ковенский переулок. Он думал, что через Литовскую слободу будет быстрее, но ошибся. На Витовта Великого коммунисты устроили демонстрацию, и городовые патрульной службы перенаправили движение по Двинской к Финляндскому вокзалу. А там, как и следовало ожидать, хватало и своих страстотерпцев, пытавшихся пробиться с утра пораньше к заводам на берегу залива. Так что, Вадим вскоре пожалел и о том, что поддался искушению объегорить судьбу, и о том, что вообще выехал в такое неудобное время. Впрочем, на Забайкальской заметно полегчало, и он уже, было, встроил свой старенький бывалый Нево в оживившийся поток машин, когда увидел на тротуаре - всего, быть может, метрах в шести-семи от себя девушку в коротком светлом плаще. Ощущение было такое, как если бы Реутова огрел сковородкой по голове притаившийся за спиной тать-угонщик. Но не было угонщика, и причины так реагировать, казалось бы, не было тоже, и сам Вадим не сразу осознал, что его так поразило в девушке, идущей по тротуару навстречу его набирающей скорость машине. Но и времени соображать в запасе не оказалось. В следующее мгновение его грубо подрезал наглый, как бронеход, Дончак с тонированными стеклами, имевший, впрочем, ровно такие же основания никого не бояться, как и какой-нибудь легкий бронеход. Дончаки были крупными и по-настоящему хорошими внедорожниками, и, хотя все еще уступали британским лендроверам, с голландскими доджами и аргентинскими джипами конкурировали вполне на равных, во всяком случае, в России, Орде или Китае. Но здесь на забитой машинами перспективе, Реутову было не до национальной гордости. На свое счастье, он резкое движение слева уловил и притормозил чуток, давая сукину сыну, вклиниться в поток перед самым носом своей машины, и даже от едущих сзади умудрился не получить под зад, но девушку, разумеется, упустил. И ни припарковаться, чтобы догнать ее пешком, ни развернуться, он уже не мог, и даже в зеркале заднего вида не нашел. Ушла, пропала. Кисмет1, черт бы его побрал.
#1 Кисмет - наделение - то, что предназначается, определяется каждому, т.е., судьба(араб.)
Движение оживилось, набрало скорость, но более организованным от этого не стало, так что приходилось все время быть начеку. Однако и образ девушки, случайно увиденной им всего пару мгновений назад, никак из головы не шел, и Реутов уже знал, почему. Великая, конечно, вещь подсознание, но без осознания все-таки не более чем источник головной боли. Тут Фройд1 был прав, даже если в другом ошибался. И осознав, что же, на самом деле, произошло с ним на дороге, ни о чем другом, кроме этой вот незнакомки, думать Вадим уже не мог. Так что, день, можно сказать, не задался с самого начала.
#1В Русском каганате фамилию этого германского ученого произносят на немецкий лад, то есть Фройд, а не Фрейд.
Он не помнил, как добрался до университета. Ехал, как в тумане, всецело погруженный в свои мысли, а, если уж вовсе на чистоту, то и не в мысли даже, а скорее, в переживания. И то, что он ни в кого не врезался, не подставился сам, и даже правил дорожного движения нигде не нарушил, было одним из тех маленьких чудес, которые в суете жизни мы редко замечаем и почти не умеем ценить. Не оценил и Вадим, "не просыпаясь", отбывавший следующие шесть часов в "присутствии". Вот вроде бы и делал все, что обязан, и лекцию третьекурсникам прочел, и с коллегами пообщался, и даже отчеты своих ассистентов просмотрел, но был ли он в это время с ними? Очень сомнительно, потому что, на самом деле, был он от них в это время очень далеко, и долго продолжаться такое раздвоение личности не могло.
Сломался Реутов на своей докторантке Иршат Хусаиновой. Он вдруг отчетливо понял, что не может больше длить этот выматывающий душу "бег в мешке", и, извинившись перед ни в чем не повинной женщиной, сослался на головную боль и сбежал домой. А, добравшись до своей неухоженной и не убранной, но потому и уютной, во всяком случае, для него самого квартиры, первым делом хватил полстакана армянской анисовой водки, оказавшейся по случаю в холодильнике, и, закурив, очередную - какую-то там по счету - папиросу, принялся искать на антресолях коробку со старыми фотографиями. Искать пришлось долго - эту коробку он не открывал уже лет двадцать - но охота, как говорится, пуще неволи. В конце концов, два раза едва не загремев с табуретки, поставленной на стул и заменявшей ему, таким образом, стремянку, нашел, разумеется. Спустил коробку на пол и вдруг понял, что не может ее открыть. Пришлось снова идти на кухню, варить кофе - на этот раз по всем правилам - открывать находившийся в стратегических запасах валашский коньяк (подарок одного хитрого деятеля из Кишинева, книжку которого через "не хочу" Реутову пришлось рецензировать в прошлом году), и только как следует, вооружившись, он возвратился к исходной точке.
Реутов поставил стакан с коньяком слева от коробки, а кофе - справа, предварительно отпив по чуть-чуть того и другого, затем сел прямо на пол, закурил, и только после этого открыл свой персональный "ящик Пандоры". Альбом университетских фотографий нашелся сразу. И Варю Петровскую Вадим обнаружил без труда. Снимок, о котором он все время думал, оказался уже на четвертой странице. Мутная цветная съемка, характерная для тех лет, однако лица были хорошо различимы и узнаваемы с первого взгляда.
"Бывает ли такое сходство? - спросил себя Реутов, продолжая держать фотографию перед глазами, и сам же себе ответил. - Бывает, вероятно, только ..."
Теоретически это было вполне возможно. Похожих людей, на самом деле, гораздо больше, чем может показаться. Но дело здесь было не во внешнем сходстве, вот что главное, а в общем впечатлении, которое все-таки, как ни крути, всегда остается индивидуальным и, следовательно, уникальным. А по впечатлению это была именно Варя.
"Сука!" - в раздражении Вадим отбросил фотографию в сторону и, цапнув, не глядя, стакан с коньяком, опрокинул его надо ртом. Коньяк ушел влет, не оставив по себе ни вкуса, ни памяти, и даже не потревожив, кажется, слизистую глотки.
И тут же, как будто этого момента только и дожидался, зазвонил телефон.
"Вот же ... - Реутов встал с пола, сделал шаг по направлению к телефону, и остановился. - А если меня нету дома?"
Но телефон учитывать это предположение не желал. Он звонил.
- Да! - раздраженно бросил в трубку Вадим, сломленный упорством неизвестного пока абонента.
- Вадик! - сказала трубка удивленно. - Я тебя что, с горшка снял?
- Хуже, - смирившись с неизбежным, ответил Реутов.
- Хуже? Видишь ли, Вадик, у меня тут жена, дети, так что эту тему я с тобой сейчас обсуждать не могу. Извинись там перед ней за меня, и скажи, что я не по злобе, а по стечению обстоятельств.
- Я один! - почти зло бросил Реутов, с запозданием сообразив, что Василий всего лишь изволит шутить.
"Остряк, понимаешь! "
- Вот и славно, - враз повеселев, сказал Новгородцев. - В семь вечера у нас.
- А что случилось? - удивился Реутов. - Сегодня вроде бы не выходной и не праздник.
- Сюрприз, - радостно сообщил Василий.
- Значит, не скажешь ...
- Не скажу, а то какой же будет сюрприз? Ну, сам посуди. Ты приходи и постарайся не опаздывать, а там и сюрприз объяснится. Одно скажу, не пожалеешь!
- Ладно, - согласился Реутов. Он вдруг понял, что, на самом деле, это очень удачно, что Василий ему сейчас позвонил. Что бы Новгородцев со своей неугомонной супругой Лялей не напридумывал, это было всяко лучше, чем сидеть дома и маяться дурью, наливаясь в одиночестве коньяком и переживая по новой и на новый лад давно отгремевшие страсти.
"Было, - сказал он себе, кладя трубку на место. - Было и прошло. Быльем поросло и актуальность потеряло. А Варьке сейчас уже пятьдесят три и выглядит она ... на пятьдесят три!"
Но это он, разумеется, лукавил. Перед самим собой чего уж притворяться? Не потеряли дела давно минувших дней своей актуальности. И не потому, что такова была сила той давней любви - хотя и это со счетов сбрасывать не следовало - а потому, что не сложилась у Реутова своя собственная личная жизнь, и напоминание об этом пришло не в самое подходящее время, когда и так жил он уже из последних, кажется, сил. Поэтому ничто и не помогало ему сейчас избавиться от этого наваждения, ни алкоголь, ни трезвая, как ни странно мысль, что нынешняя Варя Как-То-Там-Ее-В-Замужестве на себя прежнюю давно уже не похожа ни внешне, ни внутренне. А девушка, которую видел сегодня Реутов, по здравом размышлении, не могла быть даже ее дочерью, потому что Варя - и куда делась вся их любовь? - вышла замуж на второй год войны, и, значит, дочери ее должно было быть сейчас уже под тридцать. Просто похожая девушка, просто такое настроение, просто ...
"Мудак! - констатировал Вадим, наливая себе еще коньяка. - Институтка, пся крев, а не мужик! Развел тургеневщину, понимаешь ... "
На самом деле, как дипломированный психолог, он этот феномен прекрасно знал, но знание его было чисто теоретическим, а потому абсолютно бесполезным в нынешних его обстоятельствах. И метод рационализации оказался пугающе беспомощен перед лицом разразившегося с опозданием почти на десять лет очень типичного для начинающих стареть мужчин кризиса.
"Увы, мне", - признал Реутов и, подняв с пола заветную коробку, перешел за стол.
До половины седьмого Вадим успел приговорить больше чем полбутылки коньяка, не закусывая, разумеется, и совершенно не испытывая в закуске никакой необходимости. Сидел за столом, пил понемногу, курил, и рассматривал старые фотографии. Начав с университетских, перешел, затем, к школьным и детским, не переживая при этом, что интересно, никакой ностальгии и не испытывая ни малейших сантиментов. Было. Факт. И что с того? А после детских своих и семейных фотографий, открыл, наконец, конверт из плотной серой бумаги и извлек на свет - чего не делал, кажется, никогда вообще - те немногие черно-белые снимки, которые посылал родителям с фронта. Но и они никаких особых эмоций у Реутова не вызвали, заставив, однако, задуматься над тем, чего же он так долго боялся? Война и все, что было с ней связано, удивительным образом погрузились в туман равнодушного забвения. Это Вадима тоже удивило, потому что только сейчас - по случаю - он смог этот факт обнаружить и оценить. Судя по тому немногому, что Реутов слышал от коллег, занимавшихся исследованием посттравматического синдрома, военные воспоминания - а вспомнить Вадиму, как он сейчас отчетливо видел, было что - должны были его тревожить все эти годы, и не как-нибудь, а серьезно. Должны были, и как будто тревожили, ведь не зря же он не ездил на встречи ветеранов и не поддерживал никаких контактов с однополчанами. И снимки эти вот ни разу не доставал. Однако, оглядываясь назад, он должен был признать, что слово "тревожить" отнюдь не определяло его отношения к той войне. Скорее это было забвение.
"Вытеснение?" - спросил он себя.
Возможно. И в клиническую картину, в общем-то, вполне укладывается. Не всем же психовать и просыпаться среди ночи в холодном поту от привидевшихся давних уже ужасов?
Однако и это объяснение его не устроило. Не вытанцовывалось забвение, и все тут. Ведь даже теперь, когда он держал в руках живые свидетельства той бойни, в которой - несмотря ни на что - все-таки уцелел, ничто не шелохнулось в его душе и не заставило сердце сжаться в болезненном спазме. Напротив, как выяснилось, война - во всяком случае, в эмоциональном плане - оказалась для него вполне нейтральной темой. Да и фактология ее, что уж совсем удивительно, за прошедшие годы превратилась в сухой перечень дат и географических названий, при том как бы напечатанный на старой изношенной машинке, через вытертую ленту, на плохой газетной бумаге. Прочесть можно, если, разумеется, очень постараться, но никакого ясного впечатления прочитанное не оставляет. А вот Варя Петровская, напротив, стояла перед глазами, как живая, и не как-нибудь, а именно так, как запомнил он ее в один из летних вечеров на волжском берегу.
"Вот ты и попался, - сказал он себе не без злорадства, залпом допивая остатки коньяка. - Трахнул бы тогда девушку, и не маялся бы сейчас дурью".
Старинные настенные часы в корпусе из красного дерева, купленные им как-то "по случаю" на блошином рынке на Боровой, пробили половину седьмого, и Вадим, наконец, очнулся от своих то ли мыслей, то ли грез, и нехотя поплелся в ванную. Время поджимало, и следовало привести себя в порядок. Во всяком случае, в некое подобие порядка.
Наскоро ополоснув лицо холодной водой, и бросив быстрый взгляд в зеркало над раковиной, Вадим решил, что напрягаться не стоит. Василий и обычная их компания, "купят" его и таким. Он только причесался, да, пройдя в спальню, сменил рубашку. Постояв с минуту перед дверью на лестницу, Реутов решил, что пьян он в меру и рулить сможет - лишь бы какой-нибудь городовой не прицепился, но это навряд ли - и, набросив в соответствии с этим своим решением старую кожаную куртку (погода заметно испортилась), не торопясь, вышел из дома и залез в припаркованную прямо около парадного машину. Ехать было не далеко. По Кузнецовской улице до Московской перспективы, затем по ней, но тоже "рукой подать", свернуть на Благодатную, а там уже совсем ничего до Свейской. В хорошую погоду и под настроение вполне можно было и пешком за полчаса дойти, особенно если срезать дорогу и пойти через парк Победы.
- О! - сказал Василий, открывая дверь. - Профессор! Ты опоздал на десять минут.
- И варвары разрушили Рим, - усмехнулся в ответ Реутов.
- И Рим, и Саркел, - хмыкнул Василий, пропуская его в просторную прихожую. - И Москву проклятые пожгли. Проходи, будем плакать.
Вадим снял куртку, чуть влажную от дождевых капель, и прошел вслед за хозяином в гостиную, откуда слышались оживленные - на эмоциях - голоса. Вошел - разговор сразу же смолк - и встал столбом, надеясь только, что лицо его ("Погань какая! Даже не побрился") не выразило тех чувств, которые его охватили, когда с дивана, стоявшего прямо напротив двери, навстречу ему поднялся Давид.
Гимназию Реутов закончил в пятьдесят четвертом. И с тех пор, кроме Василия и Ирки Каримовой, которых судьба тоже забросила в Петров, никого из одноклассников никогда не встречал. Стало быть, Давида он не видел почти сорок лет, но, что характерно, узнал сразу. Как вошел в гостиную ("залу", как предпочитал называть ее Вася), увидел, так и узнал, ни на мгновение не усомнившись, что перед ним именно Давид. Они ведь были друзьями едва ли не с пеленок. Жили в соседних домах, дружили семьями ... И в гимназию поступили вместе, в нарушение правил тогдашнего Минпроса, пятилетками, так что отстаивать свои права - где головой, а где и кулаками - им тоже пришлось вместе. А потом (сразу после окончания гимназии) отец Вадима получил должность в Итиле, и Реутов поступил в Хазарский университет, а Давид остался в Саркеле, а затем - по слухам - и вовсе уехал со всей семьей в Аргентину. И, как говорится, с концами, потому что еще через два года Россия и Аргентина оказались по разные стороны фронта. Гораль1.
#1 Гораль - судьба (древнееврейский).
- Здравствуй, Вадик! - Давид Казареев, кажется, за прошедшие годы ничуть не изменился. Ну, то есть, "повзрослел", конечно, забурел, что называется, но, по сути, не то, что стариком - "Ладно, какие наши годы! Не старики еще" - но и на свои законные пятьдесят два совершенно не выглядел. Не высокий, поджарый, и, по всем признакам, крепкий и даже сильный, он смотрелся просто великолепно, и одет был тоже, как говорится, с иголочки. Денди, пся крев!
- Привет, Давид! - ответил Реутов, раздвигая губы в технической улыбке и делая шаг навстречу. - Сколько лет, сколько зим! Действительно сюрприз!
На самом деле, ему было отнюдь не весело, но Реутов еще не знал, что это только цветочки. По-настоящему паршиво ему стало, когда рядом с сердечно улыбающимся Давидом материализовалась высокая - даже без шпилек, наверняка, на полголовы выше Казареева - ухоженная заморская дива максимум лет двадцати пяти отроду, оказавшаяся ко всему прочему не дочерью, как Вадим, было, подумал, а женой Давида.
"Вот ведь ..." - Реутов вдруг со всей ясностью увидел себя глазами этой красивой блондинки: помятый, небритый и сильно выпивший мужик за пятьдесят. Типичный неудачник ... А то, что он доктор и профессор особого значения в данном случае не имело. Достаточно было взглянуть на бриллианты, которые с характерной небрежностью богатых людей носила Лилиан Казареева, чтобы догадаться, что принадлежит она, как и ее муж, к той самой прослойке, которую в Аргентине величают на английский лад High society, а в России, соответственно, высшим обществом.
- Вадим, - сказал Вадим, протягивая даме руку.
- Лилиан, - высоким, чуть более звонким, чем надо голосом произнесла в ответ женщина и улыбнулась.
- Извини, Вадик, но Лили по-русски не разумеет, - усмехнулся Давид, разводя руками.
- Ну, по-английски-то она говорить умеет? - почти зло спросил Вадим, переходя на "язык врага". - Впрочем, я, как ты, может быть, помнишь, могу и по-франкски.
7. Сегодня
Кофеин, глюкоза и никотин - его малый, так сказать, джентльменский набор, но ничего лучше Реутов пока не придумал. Не антидеприсанты же, в самом деле, жрать?
"Не дождетесь!" - хотя, если подумать, вероятно, и это тоже не было выходом из положения. И утешать себя мыслью, что это все-таки не таблетки, было глупо. Еще лет пять назад хватало одной маленькой чашечки кофе, да и тот был не так чтоб уж очень крепок. И первую утреннюю папиросу Реутов обычно закуривал, уже выходя из квартиры. А теперь вот целый кофейник, и заварен кофе так, что еще немного и будет гореть, как спирт, или взрываться, как динамит. А помогает слабо. Вот в чем дело.
Мысль о спирте оказалась, однако, очень кстати. Вадим отбросил книгу, которую так и не начал читать, и, выключив бритву, пошел в гостиную. Коньяка в бутылке оставалось еще достаточно, и, плеснув себе во вчерашний стакан на треть, он залпом - не смакуя - проглотил чудный, по всем признакам, но так и не распробованный напиток, и, только после этого, почувствовал какое-никакое, но облегчение.
"Алкоголик", - почти равнодушно констатировал он, но факт тот, что ему заметно полегчало. Теперь можно было и добриться. Добриться, допить кофе, выкурить еще одну папиросу, и найти, наконец, в себе силы, чтобы жить дальше.
"Вопрос, зачем?"
Реутов провел пальцами по лицу, проверяя качество сегодняшнего бритья, и решил, что вполне. Чувствовал он себя теперь гораздо лучше, так что можно было бы и "в присутствие" отправиться. Однако, взвесив все
#1 Pro et contra - за и против (лат.)
"Хуй с ним, с университетом", - с привычной для своих внутренних монологов грубостью подумал Реутов и, всполоснув "турку" под краном, начал колдовать над новой порцией кофе, которую варил уже никуда не торопясь, и, значит, по всем правилам.
Решение не ехать в университет далось ему тем более легко, что никакой формальной необходимости в этом не было. Свои курсы он на этой неделе уже отчитал, и встреч каких-нибудь, особенно важных, назначено на сегодня не было, так что Реутов, и в самом деле, мог без особого ущерба для дела (и для собственной репутации), в университет не ходить.
"Один день вполне могут обойтись и без меня. Им же лучше".
"И мне тоже".
Вчерашний день совершенно выбил его из колеи. Вот совершенно. И дело было даже не в том, что сломан был привычный, как борозда для старого слепого мерина, распорядок жизни, а в том, что вчерашние нежданные встречи поставили перед ним - со всей жестокой очевидностью - те самые "проклятые" вопросы, которые Реутов старательно обходил уже много лет подряд. Обходил, уходил от них, старался не замечать и уж тем более не формулировать, потому что интуитивно чувствовал заключенную в них опасность. Для своего рассудка, для своей потрепанной души опасность, поскольку, сформулируй он эти вопросы, пришлось бы, пожалуй, и отвечать. Однако относительно ответов существовала высокая вероятность, что они не будут, скажем так, комплиментарны. Это если мягко выразиться, используя любимые русской интеллигенцией эвфемизмы. А если, не стесняясь в выражениях? По-мужски, так сказать?
Реутов заставил себя залезть под душ и с мазохистским остервенением, неожиданно поднявшимся в душе, включил холодную воду. И черт его знает, может быть, коньяк и кофе, наконец, сработали, а может быть, и впрямь ледяная вода посодействовала, но когда, выйдя из ванной, он допивал на кухне кофе, на сердце было уже гораздо покойнее. Вадим даже смог вполне насладиться вкусом и ароматом по уму сваренного кофе, и еще толику валашского коньяка себе позволил, но тоже скорее уже из любви к искусству, чем из-за тупой потребности в алкоголе. И уж раз жизнь снова задалась, то и вместо привычного "беломора", Вадим закурил одесские "сальве", блок которых вместе с коньяком вручил ему "обязанный по гроб жизни" профессор Ляшко. Реутов и сам теперь не мог сказать, почему написал тогда на книгу Ляшко положительный отзыв, но факт - написал. А книга эта - "История психологии в ХХ столетии" - была, на самом деле, более чем средняя, и цена ей была - вот уж точно! - две бутылки коньяка да блок одесских папирос. "Стоящая" одним словом книга.
8.
В конце концов, Реутов пошел на компромисс. В университет он действительно не поехал, но и дома, по здравом размышлении, тоже не остался - решил, что просто спятит. Идея "никуда не выходить" и, значит, продолжать ковыряться в себе, как какой-нибудь юноша Вертер, была явно не из лучших. Так что, одевшись "а-ля либеральный интеллигент" - джинсы из Новой Голландии, рязанская косоворотка и ордынские кожаные куртка и башмаки - Вадим отправился в психоневрологический институт. Впрочем, не сразу. Хватил еще пятьдесят грамм на посошок, и уже затем, махнув рукой на дорожную службу в лице в конец озверевших в последнее время городовых генерал-майора Некрасова, влез в свой Нево и погнал через весь город (от Московской заставы за Невскую заставу) в Стеклянный городок1, в тридевятое царство покойного Владимира Михайловича Бехтерева. Однако бог миловал. Он, бог, как издревле повелось на Руси, жаловал пьяных да убогих, так что Реутов без приключений достиг "психушки" и, припарковавшись, как барин, во дворе у второго корпуса, уже под проливным дождем, опрометью бросился в подвал, где, собственно, и располагалась последние три года его собственная лаборатория.
#1 Стеклянный городок (или Царский городок) - исторический район Петербурга на левом берегу р. Невы, на территории. Невской заставы, между Обводным каналом на севере и Смоленским селом на Юге, где в действительной истории находится Психоневрологический институт им. В.М. Бехтерева, только Казачья улица переименована в Бехтеревскую.
- Всем привет! - Сказал он входя. - Как дела?
Ответом ему был недоуменный взгляд трех пар глаз.
Шварц как сидел в своем кресле, уложив ноги в грязных кедах на простыни статистических распечаток, покрывавших все свободное от вычислителя пространство его не маленького стола, так и остался сидеть. Он только изогнул свои густые черные брови в немом вопросе, но вслух ничего не сказал. А вот лаборантки - не молодая уже, степенная и обычно сдержанная Мила и молодая, но вечно сующая свой курносый конопатый нос во все дела лаборатории Даша - промолчать не могли.
- Случилось что? - С тревогой в голосе спросила Милана Голованова.
- А вы, Вадим Борисович, почему не на конференции? - Озадаченно нахмурила свой лобик Даша. - Там же ведь ...
"Вот это фокус!" - Реутов вдруг осознал, что совершенно забыл про конференцию, которая начала свою работу в актовом зале института как раз сегодня.
"Похоже, германец1 пожаловал ..." - оторопело подумал он и сразу же взглянул на часы.
#1 Германец - имеется в виду профессор Альцгеймер, впервые описавший синдром прогрессирующего поражения головного мозга, получивший вследствие этого название Болезни Альцгеймера. Профессор был, как известно, гражданином СРИГН (Священной Римской Империи Германского Народа), то есть, германцем.
Было уже почти без четверти одиннадцать и, следовательно, он пропустил не только открытие конференции, что было неприятно, но не смертельно (в крайнем случае, академик Башкирцев замечание сделает, только и всего), но и почти всю пленарную лекцию профессора Киршнера из Виленского университета. А вот это уже была беда, так беда. Эраст Соломонович, которого Вадим, в принципе, уважал и ценил, как крайне добросовестного ученого старой школы, должен был говорить о новейших исследованиях роли Таламуса1 в организации высших психических функций. А значит, не мог не коснуться и собственной работы Реутова, которая вот уже шесть месяцев находилась на рецензировании в редактируемом Киршнером журнале "Вопросы электрофизиологии высшей нервной деятельности". И получалось - во всяком случае, именно так должны были решить все осведомленные лица - что Вадим просто струсил, не придя на лекцию, где его должны были примерно высечь в назидание, так сказать, "всем прочим авантюристам от науки".
#1Таламус - область http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%93%D0%BE%D0%BB%D0%BE%D0%B2%D0%BD%D0%BE%D0%B9_%D0%BC%D0%BE%D0%B7%D0%B3головного мозга, отвечающая за перераспределение информации от органов чувств, за исключением http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9E%D0%B1%D0%BE%D0%BD%D1%8F%D0%BD%D0%B8%D0%B5обоняния, к коре головного мозга.
"Срам-то, какой!"
- Забыл, - как бы извиняясь сразу перед всеми, включая сюда и профессора Киршнера, сказал Реутов и, швырнув в угол свой портфель и ничего более к этому не добавив, повернулся и побежал.
До актового зала он добежал за рекордные десять минут и, пройдя через боковую дверь, тихонько пристроился на чудом оказавшемся прямо перед ним свободном месте с краю седьмого ряда, пытаясь одновременно отдышаться и понять, где в данный момент
- А вот, собственно, и он, - ворчливо сказал Киршнер, кивая еще раз, но уже определенно в сторону Реутова. - Но, как говорится, лучше поздно, чем никогда. Не так ли?
В ответ на эти слова по залу прошла волна неприятного шевеления и скрипа, когда все многочисленные участники конференции, как по команде, повернули головы в указанную профессором сторону, то есть, как раз к Реутову, которого, как набедокурившего и попавшегося на шкоде первоклассника, пробил холодный пот. Впрочем, делать было нечего - сам виноват - и он, выдавив из себя, какую-то, по-видимому, кислую, как неспелое яблоко, улыбку, уважительно поклонился с места смотревшим на него с подиума докладчику и членам президиума. Однако то, что произошло в следующую секунду, повергло его в состояние настоящего шока.
Эраст Соломонович улыбнулся Реутову самой, что ни на есть, доброй улыбкой и вдруг, подняв перед собой худые стариковские руки с темными запястьями, торчащими из белоснежных накрахмаленных манжет, начал хлопать в ладоши. Почти сразу же за этим, за столом президиума встал и тоже начал хлопать академик Башкирцев, а в следующее мгновение аплодировал уже весь зал. И выходило так, что аплодисменты эти по какой-то совершенно неведомой Реутову причине предназначались именно ему, потому что все лица были к нему как раз и обращены. Шум стоял неимоверный, так как множество людей вставали, оборачивались в его сторону и хлопали в ладоши. Стучали деревянные сидения, откидываемые назад, двигались приставные стулья, свистела и кричала с задних рядов институтская молодежь, которой только дай повод выпустить пар. В общем, не научное собрание, а вертеп порока какой-то, встречающий "бурными и продолжительными аплодисментами", как изволят выражаться газетчики, очередных кумиров публики, каких-нибудь "Гусляров" или "Морян".
"Это конец!" - решил Вадим, но деваться ему было, в сущности, некуда, и он тоже встал и, отступив на шаг в сторону двери, стал вместе со всеми остальными хлопать в ладоши, сам, впрочем, не зная, кому или чему он, собственно, аплодирует.
Пытка эта неведением, сопровождающим чувство запредельной неловкости, продолжалась минуты две, но, в конце концов, была прервана председательствующим - директором института Башкирцевым - который, оставив в покое бесполезный в такой ситуации председательский колокольчик, снял со штатива микрофон и звучным своим басом поставил точку, враз прекратив шум в зале.
Поделиться книгой: