1939. Альянс, который не состоялся, и приближение Второй мировой войны

Когда Черчилль вновь выступил в палате 5 октября 1938 года, он взял на себя в некотором роде уже роль мстителя за то, что он считал поруганной британской честью. Он страдал от того, что долгие месяцы бессильно наблюдал, как дела шли к сентябрьскому вооруженному кризису в Чехословакии. Черчилль пытался, посредством широкой сети своих информаторов, предупредить о настоящих целях Гитлера и подвигнуть правительство дать отпор нацистской агрессии в Чехословакии. Но Чемберлен считал, что «Уинстон» был просто непокорным гордецом, которого нужно держать в рамках парламентской дисциплины. Начав свое выступление несколькими довольно обтекаемыми комментариями, Черчилль открыто предупредил палату о своих намерениях: «А теперь я собираюсь затронуть весьма непопулярный и очень неудобоваримый вопрос... о котором все присутствующие были бы рады забыть и не вспоминать, но который должен быть тем не менее поставлен; вопрос о том, что мы уже длительное время терпим сокрушительное поражение по всем фронтам...» После краткого напоминания об основных событиях кризиса, Черчилль скорбно заключил: «Все кончено. Безмолвная, подавленная, всеми брошенная Чехословакия погружается во тьму...»

После этого он обратился с открытым предостережением к правительству и палате:

«Наш верный и мужественный народ... должен знать, что в наших оборонных мероприятиях было много недостатков и серьезных упущений; он должен знать, что мы, не начав войны, уже потерпели поражение, последствия которого будут еще долго преследовать нас... вследствие чего разрушено все равновесие сил в Европе, и что теперь [об этом он тоже должен знать] в отношении западных демократий произнесены те самые ужасные слова: "Ваше искусство взвешено и признано ничего не стоящим"».

Закончил он решительным предупреждением: «И не считайте, что это конец. Это лишь начало расплаты. Только маленький глоток, первая проба из горькой чаши, из которой нас теперь будут потчевать год за годом, если высшим напряжением моральных сил и воинской доблести мы не воспрянем вновь и не отстоим наше право на свободу, как бывало в старые времена...».2

2

В начале 1938 года, накануне великих потрясений предвоенного периода, ситуация в Европе была и так — хуже некуда. Три главные силы, способные сдержать или остановить нацистскую Германию, были разделены идеологическими предрассудками и ложно понимаемым различием интересов. Во Франции глубокие внутренние разногласия между главными политическими силами: сторонниками линии малейшего сопротивления, ориентированного на ведущую роль Британии (la ligne anglaise), и умиротворителями нацистов просто парализовали работу правительства. Куда все это может привести, угадать было нетрудно, потому что Германия в первую очередь нацеливалась, не скрывая этого, на Австрию и Чехословакию. Французские официальные лица заявляли советскому правительству, что франко-советские отношения остаются неизменными, но Литвинов и его посол в Париже были осведомлены лучше. Дельбос, все еще министр иностранных дел Франции, даже жаловался в феврале советскому послу, что Франция находится в изоляции, при этом Суриц едва сдержался от искреннего ответа, что французское правительство должно винить во всем только себя. Кто знает, какой будет французская политика завтра, замечал Литвинов в беседе с Кулондром.3 Сразу после аншлюсса, который французское и английское правительства либо не могли, либо не хотели предотвратить, Потемкин докладывал, что новый французский премьер — опять Блюм, хотя его правительству осталось существовать меньше месяца — был в состоянии паники. И Ванситтарт в Лондоне не скрывал от Майского своего «раздражения» (на самом деле — гнева) по поводу чемберленовского умиротворения нацистской Германии.4

Ни у кого не было сомнений, что следующая на очереди — Чехословакия. После захвата Австрии, Чехословакия оказалась наполовину окруженной германскими территориями, а укреплена у нее была только северная граница. Ситуация складывалась серьезная, но могла еще быть выправлена, если бы Франция и Советский Союз, выступив единым фронтом, настояли на своем. В первые дни после аншлюсса они, правда подтвердили публично свою готовность поддержать Чехословакию. Литвинов предложил созвать международную конференцию, чтобы обсудить меры по безопасности и сохранению мира. Но советское правительство было настроенно скептически касательно решимости Франции исполнить свои обязательства по договору. Того же мнения были и чехи: Франция с места не двинется без Британии, отмечал Стефан Осусский, чешский посланник в Париже, а Британия вообще не собирается двигаться в центральную или восточную Европу.5

14 марта Черчилль возобновил в палате общин свои призывы создать «гранд альянс» Британии, Франции и государств восточной Европы. Если Черчилль не упомянул в своей речи Советского Союза, то было ясно, что в виду он имел в первую очередь его. Несколькими днями позже он поделился своей позицией с Майским, но для начала укорил того в ужасах сталинских репрессий.

«Объясните мне, пожалуйста, — спрашивал он Майского, — что происходит в вашей стране?» Что мог ответить Майский? Что революция сошла с ума и пожирает собственных творцов, или что Советский Союз наводнен изменниками? Майский отделался гневной тирадой в адрес Л. Д. Троцкого — ссыльной сталинской «немезиды», а по Черчиллю — «злого гения России». Черчилль был, казалось, вполне удовлетворен объяснением посла; ведь ему довелось скрестить мечи с Троцким во время гражданской войны в России, и он даже обломал свой, когда Троцкий, будучи военным наркомом, заставил англичан убраться из советской республики. Иронии ради стоит заметить, что Троцкий тоже поддерживал идею «объединенного фронта» против Гитлера. Позиции прежних противников были близки и по многим другим вопросам. Оба они были мужественными людьми, не боявшимися ни военных, ни политических баталий; оба были отступниками, но никогда не прекращали борьбы. Уинстон никогда не согласился бы с этим, но он и Троцкий могли бы стать грозными союзниками, объединившись в борьбе против нацизма.

Черчилль никогда не отступал от своей главной цели: «Я ненавижу нацистскую Германию и работаю постоянно над созданием «великого альянса». Для этого «нам до зарезу нужна сильная Россия... (но) в результате недавних событий Россия перестала быть серьезным фактором международной политики». Затем Черчилль излил свои чувства по поводу сталинских методов строительства вооруженных сил в таких выражениях, которые он вряд ли употреблял в стенах палаты общин, хотя Майский, может быть, чуть сгустил краски.6 Во всяком случае, Черчилль быстро справился со своим негодованием по поводу репрессий. Ему ничего не оставалось, потому что, как он признался Майскому, без Советского Союза никакой «великий альянс» был бы невозможен. Еще он вновь высказался о том, что советскому правительству нужно действовать осмотрительно и осторожно. Если советская политика станет слишком агрессивной, это может спровоцировать «взрыв антисоветских настроений» и вызвать большие трудности при создании альянса.7

Чемберлен не хотел иметь ничего общего с черчиллевским великим альянсом, и Форин офис не раздумывая отверг предложение Литвинова о созыве международной конференции. Подозрения чехов о безразличии Чемберлена относительно германской экспансии на восток подтвердились. «Только посмотри на карту, — писал Чемберлен своей сестре Иде, — и ты увидишь, что ни мы, ни французы просто не в силах ничего сделать, чтобы спасти Чехословакию, если немцы захотят подчинить ее себе». И хотя Черчилль не упоминал Советского Союза, Чемберлен знал, что в мыслях отступника это было всегда. «Россия в сотнях миль от нас», и не имеет общих границ с Германией или Чехословакией. И еще русские «тайно и коварно играют на всех скрытых струнах, чтобы вовлечь нас в войну с Германией...».8 Чемберленовское отношение к «этим русским» было широко распространено среди британских и французских консерваторов; это означало, что советскому правительству следовало придерживаться некоего «правильного» курса, хотя для англо-французских правых никакой советский курс не мог быть достаточно правильным. Если бы Советский Союз повел себя слишком агрессивно, их идеологи принялись бы кричать, что он «поджигает войну» и пытается втянуть Европу в бойню и коммунистическую революцию; если бы он действовал слишком мягко, они заявили бы, что «Советы» блефуют и им нельзя верить. Выходит, не зря Черчилль призывал советское правительство быть осмотрительным и осторожным.

В отличие от Черчилля, который считал, что Советский Союз был важнейшим звеном в антинацистской коалиции, Чемберлен думал по-другому. Сэр Хорас Вильсон, главный советчик Чемберлена, даже говорил Майскому, что хотя премьер-министр был меньшим «антисоветчиком», чем Болдуин, он все же полагал, что англо-советские отношения не были «срочными или практически важными для данного момента». Поэтому он был очень мало заинтересован в их развитии и вполне склонен пустить дело на самотек. По словам того же Вильсона, Чемберлен видел свою главную задачу в «замирении Европы» путем соглашений с Италией и Германией. Премьер-министр вполне допускал немецкую экспансию в центральной и юго-восточной Европе, даже возможное «поглощение Германией (в той или иной форме)» небольших центрально-европейских и балканских государств. «Однако он полагает, что это меньшее зло, чем война с Германией...».9

Чемберлен — центральная фигура этого повествования и его имя навеки связано с англо-французским умиротворением Германии. Худой и длинный, носивший строгие костюмы и старомодные воротнички, он выглядел немного пуританином; когда начинался мюнхенский кризис, ему было под семьдесят. Он стал британским премьер-министром в 1937 году, уже не раз побывав до этого членом кабинета; первой его должностью в этом качестве была должность министра финансов, случилось это в 1931 году. Он был интеллигентный, трудолюбивый и упрямый. Такой премьер-министр никогда не отказывался от схватки в палате общин, когда оппозиция жаждала крови. Один из коллег назвал Невилла «автократом, которому достало мужества иметь убеждения». Именно следуя своим убеждениям, а вовсе не из трусости, Чемберлен стремился умиротворить Гитлера.

Еще премьер-министр был нетерпим к критике и злопамятен. По словам А. Дж. П. Тэйлора, он «умел ненавидеть». Чемберлен презирал Дэвида Ллойд Джорджа, прежнего премьер-министра от либеральной партии, не многим лучше относился и к Черчиллю. Обоих он считал «пиратами»: «"LlG", — как писал Чемберлен в письмах своим сестрам, — была бессовестной бандой мерзавцев", а Уинстон был "самым худшим из них"».10 Премьер-министр был деспотичным и твердолобым, но вместе с тем искушенным в тонкостях бюрократической игры, он умел убедить оппозицию в целесообразности своей политики. И нередко делал это, Чтобы добиться своих целей во время мюнхенского кризиса.

Упрямство, излишняя самоуверенность и слабость к лести — серьезные недостатки. Чемберлен был уверен, что именно он способен найти общий язык с Гитлером, может договориться с ним, и что нацистскую Германию можно привлечь на свою сторону, пусть даже это дорого обойдется другим государствам. Он увольнял тех, кто твердил о катастрофе и призывал вооружаться до зубов. В конце 1937 года он с немалым удовольствием избавился от Ванситтарта, который был постоянным заместителем министра иностранных дел. «Я подозреваю, что в Риме и Берлине радость по этому поводу будет громкой и глубокой», основанной на понимании, что это приведет лишь к улучшению отношений.11 В дебатах по поводу перевооружения он так жестко опирался на неприкосновенность бюджета, что когда началась война, Британия оказалась неподготовленной к ней и смогла послать во Францию всего несколько дивизий. Когда Гитлер во время мюнхенского кризиса попробовал петь ему дифирамбы, Чемберлен с поразительной легкостью попался на эту удочку. И насколько Чемберлен был готов иметь дело с Гитлером, настолько же он не желал иметь союзнических отношений со Сталиным.12 Когда в 1939 году даже «предубежденным и слепым», как выразился Ванситтарт, стало ясно, что Гитлер готов развязать войну и что Советский Союз становится решающей силой в создании антинацистской коалиции, Чемберлен использовал любую возможность и все известные ему уловки, чтобы уклониться от военного союза с советским правительством. Политика Чемберлена была похожа на нечаянное самоубийство, которое едва ли возможно было предотвратить.

3

Нацистская угроза Чехословакии весной 1938 года поставила немало важных и вполне закономерных вопросов. Одним из них был вопрос о пропуске войск Красной армии и снаряжения через территорию Польши и Румынии, потому что Советский Союз не имел общей границы с Чехословакией. Этот вопрос не был новым; его обсуждали без особого успеха с 1934 года, хотя с польской точки зрения он давно уже был решен. Польское правительство ни при каких обстоятельствах не собиралось пропускать Красную армию через территорию Польши, чтобы помочь чехам в борьбе против германского вторжения. Румынская позиция была менее категоричной и могла бы еще смягчиться, если бы Франция проявила достаточную решимость помочь чехам. Румынский король Кароль даже говорил в приватных беседах Поль-Бонкуру и Гамелену в 1936 и 1937 гг., что он смог бы найти способ пропустить силы Красной армии через северную Румынию. Эдуард Бенеш, президент Чехословакии, полагал, что если бы Франция надавила в этом вопросе на румын, это оказалось бы решающим фактором в обеспечении эффективной помощи Чехословакии и таким образом предотвратило бы германскую агрессию. Но в этом-то и заключалась проблема. Как мы можем быть уверены, что Франция захочет спасать нас, спрашивал король Кароль, когда она оказалась неспособна защитить свои собственные жизненные интересы и предотвратить оккупацию немцами Рейнской области? Советский Союз в 1938 году тоже не очень верил в готовность Франции к решительным действиям. По оценкам Потемкина, французская политика оставалась «трусливой и пассивной», и это лишь усугубляло ситуацию вокруг Чехословакии.13

Литвинов поднял вопрос о пропуске в мае, когда встречался с Жоржем Бонне, новым французским министром иностранных дел в кабинете Даладье. Уже привычным в устах Бонне рефреном прозвучал вопрос, как Советский Союз намерен помогать Чехословакии. Литвинов ответил, что у советского правительства нет достаточного влияния на Польшу или Румынию, чтобы получить право на проход своих войск через их территории. Поэтому Франции стоит вмешаться. А чтобы обсудить конкретные меры помощи чехам, добавил он, следует организовать штабные переговоры. Бонне сообщил, что польское и румынское правительства были решительно против предоставления прохода для Красной армии. А что касается штабных переговоров, все это можно обсудить через военного атташе в Москве. Но Литвинов ответил, что в Москве нет представителей ни французского, ни чехословацкого генеральных штабов.14

Жорж Бонне был не последней фигурой в событиях, приведших к Мюнхену и ускоривших начало войны в 1939 году. В каком-то смысле его можно считать французским Чемберленом, хотя и не таким могучим и уважаемым, однако это именно его наиболее часто ассоциируют во Франции с позорным словом «умиротворение». Он был среднего роста, несколько странно выглядящим человеком, лет на двадцать помоложе Чемберлена, довольно хрупкого сложения, с большим носом — который мог бы стать соперником носу Сирано, как выразился один шутник, — казалось, этот нос перевешивает всю остальную голову. Он был радикалом, но склонялся к правому крылу своей партии. Он добился места в палате депутатов в 1924 году и до своего недолгого пребывания в качестве посла в Вашингтоне, успел несколько раз побывать министром. После того как в апреле 1938 года ушло в отставку правительство Блюма, Бонне стал министром иностранных дел. Вступив в должность, премьер Даладье предпочел Бонне занимавшему этот пост Поль-Бонкуру, потому что последний, среди прочего, выступал за твердую политику в отношении нацистской Германии и подтверждение Францией своих договорных обязательств перед Чехословакией. Это вызывало негодование как в палате депутатов, так и в Лондоне. В Форин офисе считали, что Поль-Бонкур опасен, и Фиппс, в то время британский посол в Париже, прилагал постоянные усилия, чтобы избавиться от него. Бонне был подходящим для своей должности человеком, он говорил, что Франции не стоит поддерживать Чехословакию, не заручившись поддержкой Британии. Вот именно, должно быть думал Чемберлен.

Такая позиция, если представить ее правильным образом, была сравнительно популярна во Франции. Но если толковать ее неправильно, она касалась обязательств Франции по договорам с другими странами и подвергала сомнению французскую честь — каковую немаловажно сохранять во внешней политике, если ищешь союзников, а Франция в таковых очень нуждалась. Бонне был идеальным человеком именно для такой работы, потому что был беспринципен и умел держать язык за зубами. В определенной степени он был даже талантлив — если его не ловили на горячем — в обделывании темных делишек и умении угодить и тем и другим. Короче говоря, он был интриган: именно способность лицемерить делала Бонне идеальным министром иностранных дел для того времени, но она же рождала к нему сильную неприязнь. Недостаток мужества, проявлявшийся в самые критические моменты, лишь усиливал ее. Сильнее всего это выразилось в отношении к нему Манделя, который считал Бонне трусом и предателем. «Его длинный нос, — говорил Мандель, — загодя чует опасность и ответственность. Чтоб избежать их, он готов спрятаться в любой щели».15

Там, где другие удостоились уважения и почета, Бонне снискал проклятье и позор. После войны Черчилль говорил, что он был «квинтэссенцией пораженчества, а все его изощренные вербальные маневры имели только одну цель — мир любой ценой». В начале 1940 года Ванситтарт писал в своем, ставшем классическим, комментарии, что «мсье Бонне... лучше надеяться только на время и краткость людской памяти, чем на вдохновенную самозащиту. Слишком уж много он сделал грязной работы в 1938 году... Когда ставки столь высоки, никогда не стоит исключать возможность нечестной игры. Но если бы мне когда-нибудь опять пришлось сесть за стол с мсье Бонне, я первым делом проверил бы колоду, просто чтоб убедиться, что джокера там уже нет».16

Советские официальные лица, в особенности Литвинов, вообще не верили ни единому слову Бонне, в особенности когда он говорил о французских обязательствах перед Чехословакией или Советским Союзом. Бонне вполне разделял идеологические предубеждения правоцентристов и правых в том, что касалось расползания коммунизма по Европе в случае войны. «Бонне абсолютно убежден, — докладывал Фиппс в сентябре 1939 года, — что целью Сталина остается распространение революции на весь мир...».17 Так что, если Франция действительно хотела более тесных отношений с Советским Союзом, то первым делом следовало удалить со своего поста Бонне.

Встреча Литвинова и Бонне в Женеве ни в коей мере не расставила точек в двух главных вопросах чехословацкого кризиса: об условиях прохода войск и о штабных переговорах. В апреле в Москву был вызван Сергей С. Александровский, советский посол в Праге, для обсуждения этих вопросов со Сталиным, Литвиновым и другими членами Политбюро, что свидетельствовало о той важности, которую советское правительство придавало ситуации вокруг Чехословакии.18 В докладе из Москвы по результатам этих обсуждений Кулондр подчеркивал важность штабных переговоров, в особенности если Чехословакии будет оказана реальная военная помощь. Советское правительство, сообщал Кулондр, демонстрирует многочисленные знаки своей готовности обсудить конкретные меры помощи Чехословакии и выражает мнение, что совместно с Францией можно было бы найти способы преодоления географических барьеров.19 Ключевым оставался вопрос: что готова сделать Франция? Штабные переговоры и стали бы проверкой французских намерений. Советский Союз готов был начать их, но согласна ли Франция? «Нет», — пришел ответ. Леже сообщил чешскому посланнику в Париже, Осусскому, что французское правительство не хотело бы спешить с военными переговорами, потому что они могут послужить мощным фактором усиления конфронтации между правыми и левыми во Франции.20 Леже мог бы добавить, что французский генеральный штаб и правительство тори в Лондоне тоже категорически против этих переговоров.

Новости о продолжающихся сталинских чистках тоже не способствовали защите Чехословакии. Литвинов старался вести советскую внешнюю политику как бы не учитывая их, но Запад конечно не оставлял без внимания судебные процессы в Советском Союзе. «Творится что-то неприглядное, скорее даже отвратительное, в государстве российском, — отмечал сэр Ланселот Олифант, помощник постоянного заместителя министра иностранных дел Британии, — и слишком оно не вызывает доверия, чтобы полагаться на него». И это было господствующее мнение.21 С другой стороны, Кулондр и полковник Огюст-Антуан Паласс, французский военный атташе в Москве, предоставляли информацию о внушительной боеспособности советских вооруженных сил, в ней не скрывались факты о недостаточной наступательной мощи, но в общем говорилось о Красной армии как о грозном potentiel de guerre (военном потенциале). За передачу такой информации Паласс был подвергнут яростным гонениям со стороны своего начальства.22 Это лишь подтверждает поговорку, что самые слепые это те, кто не желает ничего видеть.

19 мая 1938 года возникла опасность вооруженного конфликта: Чехословакия на основании ложных слухов о германских военных приготовлениях, объявила о мобилизации резервистов. Чешский «вызов» разозлил Гитлера, и вскоре после этого он на самом деле приказал своим генералам подготовить план захвата Чехословакии, который можно было бы осуществить уже в конце сентября. «Мое непреклонное желание состоит в том, — говорил Гитлер, — чтобы Чехословакия была стерта с мировой карты».23 Через некоторое время об этом стало известно французскому и британскому правительствам, хотя и не явилось для них ошеломляющей новостью. Тем не менее даже эта ложная тревога напугала их, ведь она свидетельствовала о вполне реальной, неотвратимой возможности войны.

4

Угроза войны побудила французское правительство еще раз прозондировать настроения в Польше относительно военной поддержки с ее стороны, хотя поляки уже неоднократно высказывались о своих намерениях. 22 мая Бонне вызвал к себе польского посла в Париже Юлиуша Лукасевича, чтобы спросить о том, какова будет польская политика. «Мы не двинемся с места», — ответил Лукасевич. Франко-польский договор о совместной обороне не включал в себя никаких обязательств сторон в случае войны против Чехословакии. И если бы Франция атаковала Германию, чтобы поддержать чешское правительство, она становилась бы агрессором. Не выразив никаких особых эмоций по поводу этого чрезвычайного заявления, Бонне поинтересовался отношением Польши к Советскому Союзу, подчеркивая важность советской поддержки на фоне такой «пассивности» поляков. Лукасевич был столь же категоричен: «Поляки всегда считали русских врагами... и мы в случае необходимости будем силой противостоять любому русскому вторжению на нашу территорию, включая пролеты русской авиации». Чехословакия, добавил Лукасевич, не стоит французской поддержки.24

Если у Бонне и остались какие-то сомнения насчет того, верно ли представил польский посол точку зрения своего правительства, то вскоре фельдмаршал Эдуард Рыдзь-Смиглы вполне их развеял. Он сказал французскому послу в Варшаве Леону Ноэлю, что Польша неизменно считала Россию, кто бы там ни правил, своим «врагом номер один». «И если немец остается нашим противником, он все же вместе с тем европеец и человек порядка, в то время как русские для поляков — сила варварская, азиатская, разрушительная и разлагающая стихия, любой контакт с которой обернется злом, а любой компромисс — самоубийство». Точка зрения польского правительства заключалась в том, что любые агрессивные действия Франции или передвижение советских войск, скажем, через территорию Румынии, могут побудить Польшу выступить на стороне нацистской Германии. И это импонирует многим полякам, сообщал Ноэль: они «мечтают о территориальном расширении за счет СССР, преувеличивая его трудности и надеясь на его крах». Франции лучше было не принуждать Польшу к выбору между Россией и Германией, потому что ее выбор, по мнению Ноэля, было нетрудно предсказать.25 Как высказался Даладье в беседе с советским послом, «мы не только не можем рассчитывать на польскую поддержку, мы не можем быть уверенными даже в том, что Польша не ударит нам в спину». Польская лояльность была под сомнением даже в случае прямой германской агрессии против Франции.26

Хотя французские дипломаты не раз пытались довести до сознания поляков, что их прямой интерес состоит в поддержке Чехословакии и в сопротивлении Германии с целью не допустить этой агрессии, те смотрели на дело иначе. Их позиция в отношении чехов была враждебной и небескорыстной: они считали Чехословакию нежизнеспособным государством, рассадником коммунизма. Кроме того, Чехословакия владела районом Тешина, который поляки считали своей отторгнутой территорией. Весьма вероятно, что захват Чехословакии нацистами казался им удобной возможностью свести старые счеты и вернуть себе Тешин.27 В апреле французский посол в Берлине Андре Франсуа-Понсе, сказал советскому поверенному в делах, что Польша «открыто помогает Германии» в ее античешских приготовлениях. При этом посол беспомощно развел руками — но было ли французское правительство на самом деле так беспомощно?28

В конце мая поляки дали понять, что возможностей спасти Чехословакию нет, и они больше не связывают себе рук в отношении Тешина.29 Литвинов передал Сурицу инструкции о предупреждении французского правительства о польских намерениях: «Мы хотели бы знать заранее, будет ли Франция, в случае нашего решения мешать интервенции Польши, считать себя ее союзницей в смысле франко-польского союзного договора».30 7 июня советский поверенный в делах Гиршфельд встретился с Бонне, чтобы передать инструкции Литвинова: «Советское правительство, — сказал он, — ожидает ясного ответа». Избежав такового, Бонне заверил, что еще вернется к нему. Вопрос требовал «изучения». Отчет Ноэля о встрече с Рыдзь-Смиглы не добавил Бонне оптимизма.31 Гиршфельд встретился с ним неделей позже и на этот раз получил ответ на вопрос Литвинова: если Польша атакует Чехословакию, французское правительство будет считать себя свободным от обязательств по франко-польскому договору.32

Франция давно уже не доверяла Польше, и французские официальные лица время от времени заявляли, что если понадобится, они готовы принять жесткие меры. «Если Польша не захочет вступить вслед за Францией в военный союз с Советами... прекрасно, мы сделаем это и без [Польши]», — говорил генерал Максим Вейган в 1933 году. «Мы будем рассчитывать на Россию, а судьба Польши нас больше не волнует», — присоединялся к этому министр иностранных дел Барту в 1934 году. «Tant pis pour la Pologne — незавидная будет судьба у Польши», — повторял в 1938 году начальник генерального штаба Гамелен, если польское правительство выступит в чехословацком конфликте на стороне нацистов.33 Но когда разразился кризис, французское правительство не смогло последовать этим, столь здравым суждениям. Произошло это потому, что, как предупреждал посол Ноэль, если бы Франция стала настаивать на предоставлении Советам права прохода или денонсировала франко-польские договоренности, Польша непременно выступила бы на стороне Гитлера. Кулондр отмечал, что англо-франко-советский альянс мог бы выиграть войну против нацистской Германии, но тогда Польша будет сокрушена Красной армией и советское влияние распространится на Центральную Европу, возможно на Германию или даже саму Францию.34 Страх победы парализовывал Францию точно так же, как и боязнь поражения. И Польша, естественно, играла на этих страхах французов. Поэтому в мае Бонне и не смог дать прямого ответа, когда Литвинов попросил о французском посредничестве в обеспечении прохода Красной армии через Польшу и Румынию.

5

Эти консультации между Францией и ее предполагаемыми союзниками были очень сродни театральному действу. 28 и 29 апреля Даладье и Бонне встречались в Лондоне с Чемберленом и другими членами британского правительства. Выдвинув вначале веские аргументы против позиции Чемберлена, Даладье в конце концов ее принял. Англо-французская военная поддержка Чехословакии, несомненно, не понадобится; чехословацкое правительство, с помощью Британии, вполне может сохранить мирные отношения с Германией.35 Британское правительство, с молчаливого, но неохотного согласия Франции, все лето пыталось осуществлять эту помощь, послав в начале августа в Прагу миссию под руководством бывшего министра кабинета Эдварда лорда Рансимена для урегулирования спорных вопросов между немецким населением Судетской области и чешским правительством.

Имя Даладье уже появлялось несколько раз на страницах этой истории. Во время мюнхенского кризиса и на протяжении всего 1939 года он был премьером Франции, поэтому играл важную роль в формировании французской внешней политики в этот критический период. Его принимали лучше, чем Бонне, и может быть, чуть больше уважали, а людям, которые знали его лишь поверхностно или по статьям в прессе, он представлялся даже человеком решительным; но последовавшие события опровергли это представление. Он был низкорослый, коренастый, с короткой и толстой шеей, но в общем-то симпатичный. Ему нельзя было отказать в личном мужестве, которое он проявил в годы Первой мировой войны, удостоившись офицерского чина и нескольких упоминаний в приказе.

В 20-е годы Даладье сделал быструю карьеру в рядах радикальной партии, склоняясь влево вместе с младотурками из радикалов и не отказываясь сотрудничать с социалистами. В 30-е годы он перекочевал к правоцентристам, и некоторые полагали, что он мог бы занять место Жоржа Клемансо, чтобы повести нацию против Германии. Он занимал много постов в Кабинете, включая пост министра обороны, и перед тем, как вновь стать премьером в апреле 1938 года, уже дважды побывал на этом посту, в 1933 и 1934 гг. Среди приверженцев Даладье был известен как «Дала», его также называли «бык из Воклюза» — имея в виду избирательный округ, который он представлял. По словам Чемберлена, он был «быком с рогами улитки». А некоторые утверждали, что он был вовсе не бык, а нерешительная корова. Он часто представал решительным вначале, чтобы внезапно уступить потом, как это случилось в Лондоне в апреле, когда он встречался с Чемберленом и членами британского правительства. На Даладье, как впрочем и почти на всех французских политиков той поры, не стоило рассчитывать в схватках, где дело касалось «высокой политики». Он больше подходил для повседневной политической работы; некоторые утверждали, что его стихией были вообще combinarderies politiciennes, или закулисные сделки.36

Даладье склонялся к умиротворению Германии, хотя иногда высказывался довольно резко. Он считал, что главной союзницей Франции должна быть Британия, и вполне разделял антисоветские идеологические установки французских центристов и правых. Он выступал против конкретизации франко-советских договоренностей о взаимной помощи, был настроен против штабных переговоров с советским высшим командованием, противился предоставлению Красной армии прав прохода через Польшу и Румынию для нанесения удара по врагу. В сентябре 1938 года он вместе с германским поверенным в делах в Париже сокрушался о том, сколько людских судеб могла разрушить война во Франции и Германии. Ведь после окончания военных действий, «вне зависимости от того, кто победит, во Франции, точно так же как и в Италии с Германией неизбежно произойдет революция. Советская Россия не упустит возможности распространить мировую революцию на наши страны...». Казаки, жаловался он позднее американскому послу в Париже, «Европой будут править казаки».37 Некоторые историки считают, что французский премьер был в 1939 году твердым сторонником сотрудничества с Советским Союзом, хотя, как увидит дальше читатель, факты не подтверждают такой позиции. Ни Бонне, ни Даладье не были теми людьми, которые могли наладить связи с Советским Союзом перед лицом растущей нацистской угрозы.

Слабая позиция англо-французов касательно Чехословакии не осталась незамеченной. Майский сообщал о разговоре со своим чешским коллегой Яном Масариком, произошедшем 6 августа, в котором последний жаловался на упорное давление со стороны Британии на чехословацкое правительство с целью сделать «максимально возможное количество уступок судетским немцам». Почти еженедельно министр иностранных дел, лорд Галифакс вызывал к себе Масарика, чтобы потребовать новых уступок, ускорения переговоров и скорейшего заключения соглашения. Чуть ли не каждые две недели Масарику приходилось летать в Прагу, чтобы доставить туда новые требования Лондона об уступках.38 На встрече двумя днями позже, 8 августа, с Олифантом, помощником постоянного замминистра иностранных дел, Майский заметил, что «все действия британской дипломатии в Чехословакии направлены не на обуздание агрессора, а на обуздание жертвы агрессии...». Олифант пытался защищать свою позицию, но без особой убежденности, соглашаясь, что точку зрения Майского на британскую политику разделяет почти вся Европа.39 Неделей позже Майский высказал примерно то же самое Галифаксу. Советский Союз, говорил он, глубоко обеспокоен «слабостью и близорукостью» англо-французской политики, которая могла только поощрить развитие агрессии. Тогда ответственность за новую мировую войну будет целиком лежать на западных державах. Громко англо-французы могли говорить только в Праге, о необходимости уступок, а в Берлине, где Гитлер игнорировал все их требования, они только лишь мягко возражали. К удивлению Майского, как он выразился, Галифакс не сделал даже попытки защитить британскую политику.40

Подобным же образом чешский посланник в Париже Стефан Осусский предупреждал, что урегулирование судетской проблемы может стать предметом торга между Францией, Англией и Германией, расплачиваться за который придется Чехословакии. «Англичане и французы, поскольку они поддерживали и защищали нас, будут присваивать себе право рекомендовать нам, как мы в Чехословакии должны решить [Судетский] вопрос. Вот почему следует ожидать, что нажим Англии и Франции на Чехословакию будет становиться тем более сильным и значительным, чем решительнее Германия будет ставить урегулирование судетского вопроса условием возвращения Германии к политике переговоров с Францией и Англией».41

Франция, в глазах чешских и советских дипломатов, вела себя не лучше, чем Британия. Суриц уже предвидел Мюнхен. Франция и Британия, говорил он в июле 1938 года, были не очень-то расположены защищать Чехословакию. Англичане просто хотели получить от чехов путем переговоров то, что Гитлер собирался отнять силой. Французское правительство признавало, что если оно не сможет воспрепятствовать захвату Судетских приграничных земель, то нацистская Германия займет господствующие позиции в Центральной Европе и приобретет стратегическое преимущество на случай любой будущей войны. Но в самой Франции не было согласия по этому вопросу — как его решить никто не знал. Подавляющее большинство французов не думало, что у них достаточно военной и экономической мощи, чтобы выступить в одиночку и остановить Гитлера в Чехословакии. Поэтому Франция нуждалась в союзниках, а вот тут уж, как говорил Суриц, и начинались все неразрешимые противоречия внутри французского правительства и французского общественного мнения.

«Простая логика» подсказывала в качестве естественного союзника Россию, и это мнение разделяли многие — от французских коммунистов слева до министра кабинета Поля Рейно на правом фланге. У Советского Союза, по словам Рейно, было то, чего не было у Британии было весьма немаловажно при любой войне с нацистской Германией: мощные сухопутные и воздушные силы. И все же в своих расчетах чешской политики французское правительство меньше всего рассчитывало на Советский Союз. Оно ни разу не консультировалось с советским правительством, прежде чем принять какое-либо важное решение, и ставило его уже перед свершившимся фактом, а чаще не считало нужным и сообщать. Несмотря на то, что у Франции были договоры о взаимной помощи с СССР и Чехословакией, французское правительство никогда не поднимало вопроса о совместном обсуждении вопросов обороны. Суриц объяснял французскую позицию британским влиянием. Не подвергая франко-советский пакт прямым нападкам, британцы твердо стояли на том, что не стоит обращать на него особого внимания, ибо это могло усложнить проведение мирных инициатив. И хотя сам Даладье, по словам почти всех информаторов Сурица, был довольно высокого мнения о советской военной мощи, он, принужденный решать окончательно, не порвал бы с англичанами ради Советского Союза.

Мандель и Рейно, которые выступали за более сильную французскую политику, встретились с Сурицем, чтобы убедить посла оказать давление на Даладье, даже пригрозить, что он может лишиться советской поддержки, если не будет действовать более разумно. Но Суриц не думал, что такая тактика работает, потому что Даладье в качестве реального союзника рассчитывал только на Британию. Советский посол был обескуражен:

«Когда присматриваешься здесь к печати, больше чем на половину захваченной фашистскими руками, к роли банков, трестов, реакционной военщины, когда наблюдаешь этот панический страх, смешанный с пиететом перед германской силой, немецкой «мощью», когда изо дня в день являешься свидетелем вечных оглядок, уступок, постепенной утраты своего собственного, самостоятельного лица во внешней политике, когда, наконец, видишь, как с каждым днем все больше и больше наглеет и подымает голову фашизм, то невольно возникают тревожные мысли и сомнения».

Ко всему этому, говорил Суриц, следовало добавить гнетущую атмосферу повседневных отношений с французами. Это касалось и выполнения обязательств по военным поставкам: Даладье обещал, что все будет исполнено, а его аппарат занимался саботажем и проволочками. Французская боязнь всего, что несло на себе советский отпечаток достигла такой степени, что Bibliotéque nationale, национальная библиотека в Париже, даже отказалась выставлять советские книги.42

Чешский министр иностранных дел, Камил Крофта, в беседах с советским послом Александровским тоже не очень лестно отзывался о французах и англичанах. Ему не нравились британские требования уступок для Германии. Но что вы хотите? спрашивал он: «маленькая Чехословакия» не может подвергнуть себя риску разорвать отношения с Британией. «А что делать Чехословакии, если Франция нас тоже предаст?» По словам Александровского, с особым презрением Крофта отзывался о Бонне.

«Бонне — ужасный трус и ограниченный французский мещанин. Он все время формально заверяет в том, что Франция выполняет свои обязательства и придет на помощь Чехословакии в случае нападения на нее. Однако этот же Бонне пугается малейшего движения и долбит, что ответственность за военное столкновение может пасть на Чехословакию и поэтому она должна делать все, чтобы избежать и тени такой ответственности. Если бы один Бонне говорил о том, что Франция поможет Чехословакии, то Крофта этому просто не поверил бы. Хорошо, что это подтверждают другие во Франции».43

К несчастью, слишком скоро стало ясно, что и заверения этих «других» так же ничего не стоили, как и заверения Бонне.

И все же Литвинов продолжал усилия по организации сопротивления нацистской агрессии. В июне его порадовало известие, что в том случае, если Польша атакует Чехословакию, Франция будет считать себя свободной от обязательств по договору. Именно эту позицию подтвердил и Кулондр — хотя ему не было дано прямых инструкций — в трехсторонней беседе с Литвиновым и Зденеком Фирлингером, чешским посланником, на дипломатическом приеме в Москве 9 июня. Литвинов полагал, что тем самым Польше дано предупреждение «не играть с огнем». По словам Фирлингера, эта беседа не осталась незамеченной, в особенности журналистами и германскими дипломатами.44 И все же Литвинова беспокоила французская нерешительность. Спустя всего несколько недель (12 июля) он вызвал Кулондра, чтобы вновь спросить о позиции Франции в случае, если Польша атакует Чехословакию. Кулондр выразил удивление, и Литвинов пояснил, что такое его любопытство вызвано предположением, что Франция может не счесть себя обязанной помогать Чехословакии. Как Кулондр отмечал прежде, у него этот вопрос был связан с другим предположением: что Советский Союз ожидал интервенции, чтобы помочь Чехословакии, даже если Франция предпочтет остаться в стороне. И хотя Кулондр считал это маловероятным, он все же отмечал, что Литвинов никогда не задавал пустопорожних вопросов. «Он человек прямой... и ничего не делает попусту». Если он спрашивает о чем-то, значит об этом же спрашивает советское правительство, а это в свою очередь объясняет, добавлял Кулондр, концентрацию советских войск в западной Украине.45

Кулондр уважал Литвинова: раньше, той же весной, он сообщал, какое впечатление на него произвели «реализм» наркома и «выдержанность его тона». «Создается впечатление, что здесь ситуацию рассматривают с полной серьезностью и sang-froid (хладнокровием) и партийные расчеты подчиняются интересам государства». Позднее, тем же летом, Кулондр отправился на дачу к Литвинову, чтобы обсудить вопросы внешней политики, в особенности советско-румынские отношения, потому что согласие Румынии на проход Красной армии было жизненно важно для защиты Чехословакии. Литвинов согласился с Кулондром в том, что советскому правительству следует предпринять более энергичные усилия для улучшения отношений с Румынией, но это все же дело двустороннее. А дела говорят громче слов, подчеркнул Литвинов: Румыния сама поставила себя в кильватер польскому правительству, которое во всем поддакивало немцам.46

Отчеты Кулондра не оказывали влияния на французскую политику, хотя, получая тревожные разведдонесения о военных намерениях нацистов, Бонне первым делом спрашивал, что собирается делать по этому поводу Советский Союз. На один из таких запросов в конце июля Кулондр ответил, что советское правительство не делает секрета из своего анализа ситуации. Государства-агрессоры рассматриваются как «хищники», которые готовы атаковать другие, более слабые государства. «Мы должны признать, — говорил Кулондр, — что хотя их действия [советского правительства] довольно неуклюжи и могут вызывать раздражение... иногда... Советы проявляют себя вполне реалистами, они смотрят на вещи прямо и принимают расстановку международных сил такой, какова она есть, а не такой, какой она хотели бы ее видеть. А что касается последних тревожных разведдонесений, Литвинов просто пожал плечами, отметив, что он уже давным-давно говорит о том же самом.

— Примкните штык, — сказал Литвинов, — как сделали в мае чехи, и ситуация может резко измениться. Гитлер блефует и все эти театральные трюки с угрозами и военными демонстрациями рассчитаны, чтобы принудить Францию и Британию признать свое бессилие.

— Но назвать все действия Гитлера блефом — прямой путь к войне, — ответил Кулондр.

— Возможно, — согласился Литвинов, — тогда нам остается отважно и единым фронтом встретить беду.47

Эта беседа имела место как раз за несколько дней до серьезной военной конфронтации между советскими и японскими вооруженными силами на манчьжурской границе. Красная армия оказалась сильнее. И если французскому и британскому правительствам нужно было подтверждение советской решимости и военной мощи, то они его получили.48

6

К несчастью французам и англичанам не нужно было таких подтверждений; они искали только путей избежать войны с нацистской Германией, даже ценой Чехословакии. В начале сентября Майский встретился в сэром Хорасом Вильсоном и нашел его в настроении унылом и пессимистичном. Он уже вовсе не был так уверен, как весной, отмечал Майский, в достижении быстрого соглашения с Гитлером и Муссолини. «Эти диктаторы, — сетовал Вильсон, — очень трудный народ». Не говоря уже о том, что Вильсон был «почти в панике», не зная, какой еще пакости ждать от Гитлера. «Отсюда готовность Вильсона откупиться от Германии любой ценой». Майский указал на опасность установления нацистской Mittel Europa в случае падения Чехословакии, что явилось бы гораздо большей опасностью для Франции и Британии, чем для Советского Союза. Вильсон не был склонен обсуждать это, а Чемберлен вообще не верил в достоверность таких предположений. Он считал, что нацистской экспансии на восток следует бояться прежде всего Советскому Союзу, и такая перспектива вовсе не волновала премьер-министра. Во всяком случае, Вильсон не знал, стоит ли Британии бросать открытый вызов Гитлеру сейчас, из-за какой-то гипотетической опасности, которая могла возникнуть несколько лет спустя. Такая перспектива была Вильсону «страшна», и он еще долго не мог прийти к какому-то определенному мнению по этому вопросу.49 Все эти вести не вызвали в Москве особой радости, хотя и сюрпризом тоже не явились.

Не лучше были вести и из Франции. Может, это было игрой, может — настоящей нервозностью, вызванной страхом, но Бонне продолжал настаивать на том, чтобы Советский Союз четко разъяснил, что он собирается делать в случае нападения на Чехословакию. Его упрямство, которое по сей день толкуется весьма противоречиво, буквально свело на «нет» серию важных встреч, которые произошли в конце августа и в начале сентября, когда чехословацкий кризис уже подходил к своей развязке. В самом конце августа германский посол в Москве, Фридрих Вернер фон дер Шуленбург явился к Литвинову как бы с протокольным визитом, но на самом деле с целью обсудить очень важные вопросы. Он почти сразу же поставил вопрос о чехословацком кризисе и пожелал узнать о намерениях Британии, Франции и Советского Союза в этой связи. «Я твердо говорил ему, — вспоминал Литвинов, — что чехословацкий народ как один человек будет бороться за свою независимость, что Франция в случае нападения на Чехословакию выступит против Германии, что Англия, хочет ли этого Чемберлен или нет, не сможет оставить Францию без помощи и что мы также выполним свои обязательства перед Чехословакией».50 Крофта передал заявление Литвинова своим послам в Лондоне и Париже, таким образом о нем и узнал Бонне. Тогда он направил Пайяра, временного поверенного во французских делах в Москве (Кулондр был тогда в отпуске) за разъяснениями к Литвинову.51

С этой целью 29 августа Пайяр встретился с Потемкиным. Заместитель наркома заявил, что Литвинов «счел целесообразным» выразить свое мнение о возможных последствиях германского нападения на Чехословакию. При этом Потемкин осмотрительно избежал ссылок на замечания Литвинова касательно британской помощи, нравилось это Чемберлену или нет. Как передает Пайяр, Литвинов просто подтверждал этим, по словам Потемкина, свою давнюю позицию. Когда Пайяр выразил надежду, что Гитлер все же не развяжет в Чехословакии войны, Потемкин ответил, что позиция Гитлера будет базироваться на оценке возможного противостояния его планам. И об этом тоже давно уже говорил Литвинов.52

Получив более серьезные свидетельства усиления напряженности вокруг Чехословакии, Бонне, следуя своей манере вести дела «по-семейному», в узком кругу, вновь дал Пайяру указание встретиться с Литвиновым и спросить, что предполагал делать по этому поводу Советский Союз. Бонне поручил ему передать, что французский посол в Берлине проинформировал германское правительство, что в случае нападения на Чехословакию Франция будет считать долгом чести выполнить свои договорные обязательства. Усиленные военные приготовления позволяли предположить, что она сможет осуществить нападение уже в сентябре. И что оставалось делать советскому правительству, поставленному перед фактом, что польское и румынское правительства не собираются обеспечивать Красной армии никаких прав прохода? «Несмотря на все его усилия» Бонне не удалось получить от них положительных ответов, а польское правительство вообще категорически заявляло, что будет препятствовать любой попытке такого прохода. 1 сентября Пайяр изложил все это Потемкину, который никак не прокомментировал услышанное, сказав только, что передаст всю информацию высшему руководству.53

На следующий день, 2 сентября, Пайяр встретился с Литвиновым, чтобы передать официальный запрос Бонне. Согласно отчету Литвинова об этой встрече, он ответил на этот запрос в том духе, что Франция обязана помогать Чехословакии вне зависимости от действий Советского Союза. А если советская поддержка так важна для Франции, то у советского правительства больше прав спрашивать, что собирается делать Франция. Еще Литвинов сказал, что если Франция поддержит Чехословакию, то Советский Союз выполнит свой обязательства по договору с полной решительностью, используя все возможные средства. В том случае, если возникнут препятствия со стороны Румынии или Польши, то Румынию, по крайней мере, можно будет убедить изменить свою позицию, если Лига Наций примет резолюцию, осуждающую германскую агрессию. Но так как процесс может оказаться медленным, вопрос об этом в Лиге нужно ставить уже сейчас, с тем чтобы в случае агрессии решить все в кратчайший срок.

Если даже решение не будет единодушным, моральный эффект мнения большинства может иметь решающее значение, если сама Румыния присоединится к этому большинству. А что касается вопросов конкретной военной помощи Чехословакии, то их следовало бы адресовать совместной встрече руководства генштабов Советского Союза, Франции и Чехословакии. Мы, сказал Литвинов, участвовать в таких переговорах готовы.

Необходимо сделать все возможное, добавил Литвинов, чтобы предотвратить военный конфликт. После аншлюсса, напомнил он Пайяру, Советский Союз предлагал созвать конференцию заинтересованных стран. Учитывая тот факт, что созыв такой конференции сейчас, с участием Британии, Франции и Советского Союза мог быть поддержан и американским президентом Франклином Рузвельтом, она могла оказаться наилучшей возможностью удержать Гитлера от дальнейших авантюр. Но действовать нужно быстро, пока Гитлер чувствует за собой вину.54

Отчет Пайяра об этой встрече в основном соответствует литвиновскому, но содержит некоторые интересные детали. Румынский министр иностранных дел Николае Петреску-Комнин незадолго перед тем проинформировал своего чешского коллегу Крофту, что хотя румынское правительство и возражает против прохода советских сухопутных сил по своей территории, «на воздушные передвижения оно готово закрыть глаза». Комнин и позже подтверждал такую позицию. И хотя в первой депеше Пайяра в Париж не упоминается о предложении Литвинова организовать штабные переговоры, то уже в следующей телеграмме (которая, правда, опубликована как сноска в Documents diplomatiques français), датированной непонятно почему двумя днями позже, уже добавлен этот важный пункт. Может быть, Пайяр просто забыл включить его в первый отчет о беседе? Литвинова вообще беспокоило, что Пайяр мог неточно передать содержание беседы, поэтому он попросил Сурица вручить его стенограммы прямо в руки Бонне. Он опасался, что Пайяр усилит в отчете уклончивые ответы и негативные моменты, чтобы переложить всю ответственность за провал на советское правительство.55 Так оно и было, но занялся этим не Пайяр, а сам Бонне.

Суриц информировал Наркоминдел «из очень солидного источника», что всякий раз, когда вопрос о штабных переговорах обсуждался на заседании французского кабинета, главным препятствием всегда оказывалась позиция Британии. Один из министров, имени которого Суриц не знал (предположительно это был Камилл Шотан), отмечал, что из разговоров с британскими официальными лицами у него складывается впечатление, будто «больше всего» Британия боится советского вмешательства в европейские дела, ибо успех советского оружия «может проложить дорогу коммунизму в Центральную Европу». Тем не менее на последнем заседании французского кабинета, сообщал Суриц, группа министров настаивала на том, «чтобы контакт с нами был установлен, и в результате их давления и явился демарш Пайяра». «Я вполне допускаю, что, предприняв под давлением этот демарш, Бонне втайне рассчитывал, что мы дадим ответ отрицательный или, во всяком случае, способный вооружить его доводами против контракта. Вот почему я особо приветствую ответ, который дал Литвинов, и прошу разрешения ознакомить с ним и некоторых других членов кабинета».56 Поэтому неудивительно, что советские дипломаты не доверяли Бонне; во Франции ему многие тоже не доверяли, в том числе министры кабинета Мандель и Рейно. Майский сообщал из Лондона, после своей встречи с французским послом Шарлем Корбеном, что тот и словом не обмолвился о встрече Литвинова и Пайяра. Принимая во внимание обычную французскую словоохотливость, это показалось Майскому странным. Ничего не появилось и в британской прессе; это навело Майского на мысль, что французское правительство не желало широкой огласки этой встречи, чтобы свести к минимуму ее политический эффект.

3 сентября Корбен пожаловался Майскому, что недостаток ясности и твердости в британских заявлениях, касавшихся Чехословакии, только усиливали возможность войны. В Берлине были убеждены, добавил Корбен, что если Германия решится на военную операцию, Британия и Франция не станут у нее на пути. Но вместе с тем он повторил, что в случае войны Франция непременно выполнит свои союзнические обязательства.57

Непонятно, действовал ли Майский по инструкции, но уже в течение 24 часов после получения отчета о встрече Литвинова и Пайяра, он передал эту новость Черчиллю. Остается фактом, что в своей книге «Приближение бури» Черчилль приводит текст своего письма Галифаксу, в котором сообщает об этой встрече и «по абсолютно надежным источникам» в точности воспроизводит главные моменты ответов Литвинова на вопросы Пайяра. «Я счел заявления м-ра Литвинова настолько важными», писал Черчилль, что захотел непременно ознакомить с ними Галифакса. Заявления Литвинова были на самом деле важны, поэтому некоторые и не хотели придавать им широкую огласку. Лидер лейбористов Хью Дальтон написал об этом в своих мемуарах. Галифакс в ответ на письмо Черчилля скромно промолчал, замечает он. И продолжает: «выходит, вопрос о намерениях русских был слишком серьезным делом, если уж Бонне решил не проговариваться о нем даже британскому кабинету». А также своему народу, мог бы добавить Дальтон.59 Но здесь мы чуть забегаем вперед.

Должно быть Пайяру было очень нужно получить подтверждение заявлениям Литвинова, сделанным 2 сентября, ибо три дня спустя он вновь отправляется с визитом к Потемкину, потому что сам нарком был в то время в Женеве. Пайяр прошел по всему списку литвиновских предложений, и Потемкин подтвердил каждое из них: и те, что касались работы в Лиге Наций и ее целей, и о многосторонней конференции, и о штабных переговорах. Кроме того, Пайяр спросил, что намеревается делать советское правительство в случае польского нападения на Чехословакию. У нас нет обязательств перед чехословацким правительством на этот случай, ответил Потемкин, но «СССР вовсе не лишил себя тем самым права принимать по своему усмотрению то или иное решение, если Польша нападет на Чехословакию».60 Пайяр, видимо, не упомянул в отчете об этой части беседы, хотя и послал депешу, в которой давал расширенный обзор заявлений Литвинова Шуленбургу о возможных последствиях нападения Германии на Чехословакию. «Не из-за любви к чехословакам эти страны [Франция, Великобритания и СССР] будут воевать, — говорил Литвинов, — но из-за... влияния и баланса сил. Что касается Советского Союза, то хотя он не играл никакой роли в создании чешского государства, но он должен сейчас помешать усилению гитлеровской Германии, которая агрессивна и готова применить силу». Из чего Пайяр заключил, что Чехословакия была одним из «внешних бастионов Советского Союза». «И советская заинтересованность в его защите является лучшей гарантией их намерений».61

Но в Direction politique — политическом управлении Кэ д`Орсе эту депешу получили только 20 сентября. И хотя сомнительно, что отчет Пайяра смог бы как-то изменить ситуацию, остается фактом что 6 сентября Direction politique распространило ноту, из которой следовало, что ответы Литвинова Пайяру были «уклончивыми» и беседа свелась в основном к «процедурному обмену мнениями». В целом она произвела «неблагоприятное впечатление», говорилось в ноте с Кэ д`Орсе. И все эти, способные повергнуть в изумление выводы, основывались на телеграммах Пайяра. Хотя стоит добавить, что Direction politique все же считало, что информации в его распоряжении маловато и признавало, что советское посольство в Париже, в свою очередь, получало «в некоторых парижских кругах», а также из дипломатических источников, сведения, что «Франция не готова вступить в войну с Германией для защиты Чехословакии». Из-за отказа французского правительства начать штабные переговоры с высшим руководством Красной армии, «Советы... испытывают к нам определенное недоверие, которое, если не оправдывает, то объясняет их сдержанность, каковая в сложившихся условиях однако уже вряд ли уместна». Вот высказывание, достойное лучших традиций французской дипломатии.62

Французы были явно не в лучшей позиции, чтобы убедить советское правительство в своей приверженности чехам. Чехословацкий президент Бенеш сообщал Александровскому, что французы и англичане применяли «неистовое давление [с целью вынудить еще больше уступок] и открыто угрожали бросить Чехословакию на милость Гитлера». А Чилстон заявлял Потемкину, что Франция, по его мнению, «вовсе не расположена была сражаться».64 Тут британское бесстыдство достигало своего апогея, потому что это Чемберлен «вовсе не расположен был сражаться».

Однако обсуждения продолжались. Кулондр, вернувшись в Москву после отпуска, 11 сентября встретился с Потемкиным (в тот же самый день Бонне встретился с Литвиновым в Женеве). Он признал, что советскому правительству не повезло с французской зависимостью от англичан, это ставило под сомнение даже верность Франции своим обязательствам по договору. Поэтому посол хотел бы прояснить обстановку. Он не собирался отрицать важности франко-британских отношений, но это не значило, что Франция готова принести Чехословакию и Советский Союз в жертву своим отношениям с англичанами. К несчастью, сообщение Пайяра о его встрече с Литвиновым делало упор именно на дипломатические меры, и это вызывало которую озабоченность в Париже. Кулондр подтвердил, что французская решимость оказать помощь Чехословакии неизменна и что такая поддержка может понадобиться уже в ближайшие дни. В этих обстоятельствах было особенно важно, чтобы между Францией и Советским Союзом не возникало недоразумений.

Потемкин еще раз повторил три главных пункта, о которых шла речь у Литвинова с Пайяром, а именно: действия Лиги с целью получения хотя бы молчаливого согласия Румынии на проход войск Красной армии; англо-франко-советская конференция и совместная декларация, предостерегающая Германию от нападения на Чехословакию; переговоры генеральных штабов. К этому Потемкин добавил, что не может быть сомнений в советской решимости «выполнить вместе с Францией все свои обязательства по советско-чехословацкому пакту "с использованием всех доступных нам средств"».

Только безответственная интерпретация предложений Литвинова, заметил Потемкин, могла привести кое-кого к мысли, что они уклончивы или недостаточно определенны. Кулондр согласился, что это первое впечатление было ошибочным, и выразил надежду, что встреча между Литвиновым и Бонне в Женеве окончательно прояснит ситуацию. Соглашаясь с Потемкиным, Кулондр также подтвердил, что Франция была полностью готова к штабным переговорам.64

Отчет Кулондра об этой встрече содержит некоторые особенности. Разговор о литвиновском плане, состоящем из трех пунктов воспроизводится в нем полностью. Но о потемкинском четвертом пункте, касающемся решимости Советского Союза выполнить свои обязательства вместе с Францией, в отчете нет ни слова. Кулондр считал виновником напряженности во франко-советских отношениях Коминтерн, и Потемкин, без сомнения, слышал эти сетования столько раз, что не счел нужным повторять их вновь. В отчете Кулондра отсутствует и его собственное заявление о том, что Франция готова к штабным переговорам, хотя в отчете Потемкина это заявление воспроизводится. Кулондр удалился с благоприятным впечатлением от встречи; Потемкин показался ему дружелюбным и общительным, но сам замнаркома не сказал об этом в своем отчете ни слова. Как бы там ни было, Кулондр принялся убеждать Бонне действовать побыстрее, чтобы успеть обсудить с советским правительством все детали сотрудничества, и не только на случай нынешнего кризиса, а и на дальнейшую перспективу, с целью сдержать экспансию нацистской Германии на восток.65

Но Бонне проигнорировал не только советы Кулондра, он притворился глухим и на встрече с Литвиновым в Женеве. По словам Литвинова, Бонне заявил, что британцы не одобрили предложение наркома созвать трехстороннюю конференцию, и он вообще не был осведомлен о том, что британцы предпринимают в Берлине, чтобы добиться предотвращения войны. А сообщив о заявлении Галифакса французскому правительству, что Англия снимает с себя всякие обязательства по отношению к Чехословакии, он воздел руки к небу со словами: «что, мол, ничего сделать нельзя». «Никаких предложений он [Бонне] не делал, — сообщил Литвинов, — и я также был сдержан».

И все же Бонне передал Литвинову слова Комнина — которые были в сложившихся обстоятельствах совсем неплохой вестью — о том, что хотя румынское правительство и не разрешит прохода Красной армии через свою территорию, воздушные сообщения — это совсем другое дело, «по если советские самолеты будут летать высоко над Румынией, то их не видно будет». Останавливало Румынию в этом вопросе только мнение поляков. «Когда Бонне говорил польскому посланнику, что если Польша не хочет ни чем помогать Чехословакии, то пусть она не мешает хоть Румынии, посол дал понять, что Польша и на это не пойдет и что Румыния без нее не может принимать никакого решения». Бонне полагал, сообщал Литвинов, что Польша могла изменить свою позицию, «но эту песню мы слышим уже давно». Еще Литвинов вспоминает о другой французской «песне»: «Бонне утверждает, что Франция никакого давления на Чехословакию не оказывала и не оказывает».66 Это было неправдой.

В отчете Бонне о встрече отражена сдержанность Литвинова, хотя нарком и повторил советские предложения, выдвинутые им в беседе с Пайяром. Когда Бонне спросил о возможных объемах советской воздушной и сухопутной поддержки, Литвинов ответил, что это лучше обсудить на штабных переговорах. Бонне заключил, что Советский Союз собирается ставить свои действия в зависимость от одобрения Лиги Наций и согласия Румынии, что обеспечило бы ему возможность в любой момент отойти в сторону и предоставить Франции сражаться в одиночку. Эти умозаключения не могли вызвать ничего, кроме удивления: во-первых, потому что Литвинов никогда не выдвигал одобрение Лиги как обязательное условие; он рассматривал работу в Лиге как возможную стратегию, наряду с другими, чтобы привлечь Румынию на свою сторону, и это было, как полагал Комнин вполне возможно.67 Во-вторых, у самого Бонне не было ни малейшего намерения обрекать Францию помогать чехам; таким образом у Советского Союза не было возможности выйти из игры в одиночку, потому что Франция и Англия уже вышли из нее. Больше того, судя по отчету Бонне о встрече с Комнином, последний подтвердил, что Румыния может преградить путь советским самолетам лишь несколькими выстрелами наугад и ничем больше. В то же время Комнин еще раз повторил, что действия Румынии будут во многом определяться позицией Польши, которой будет принадлежать главная роль в случае помощи Чехословакии с востока.68 Следует упомянуть еще одно: Литвинов был гораздо более сдержан в разговоре с Бонне, чем Потемкин и Кулондр во время своей беседы. Это расхождение может быть, вне всякого сомнения, объяснено большей заинтересованностью Кулондра во франко-советском сотрудничестве. Что касается Потемкина, то просто невозможно вообразить, что он занял такую конструктивную позицию, судя по его же собственному отчету, без одобрения высшего начальства.

Атмосфера в Женеве, учитывая перспективу войны, была непредсказуемой. «Лига превратилась в какой-то антидиктаторский клуб», писал хорошо информированный член парламента от консерваторов Генри Ченнон. «Бар и кулуары здания Лиги Наций полны русскими и евреями, которые интригуют и заигрывают с прессой, пытаясь перетянуть ее на свою сторону, а еще заняты в основном тем, что распространяют слухи о приближающейся войне; но я им не верю, хотя Невиллу и приходится туго. Но он как-нибудь выкрутится». Ченнон пишет также о блестящих расточительных приемах, очень похожих на грандиозный бал накануне Ватерлоо, словно все это было в последний раз перед уже готовой разразиться войной. Лига напоминает ему «вертеп», а Литвинов представляется «ужасным интриганом», хотя и «не таким злобным, как Майский». Кто-то подслушал, как Литвинов говорил премьеру испанских республиканцев: «Вам лучше надеяться на мировую войну, иначе вам каюк».69

Кулондр очень скоро узнал о провале встречи Бонне и Литвинова и конфиденциально проинформировал об этом своего чешского коллегу Фирлингера. Сравнивая все с тем, что говорил ему Потемкин в тот же самый день, Кулондр должно быть подумал, что тут кроется какое-то недоразумение. Фирлингер тут же обратился к Потемкину, который, оказалось, так не считал: скорее это была преднамеренная «игра» со стороны Бонне. Фирлингер попросил Потемкина повторить высказанные ранее предложения советского правительства, и тот сделал это.70 Кулондр телеграфировал в Париж, что, по словам Литвинова, Бонне отверг советские предложения, а если судить по заявлению Потемкина Фирлингеру, Франция вообще не желала сотрудничать с Советами. Но все же он был склонен больше верить отчету Бонне, чем советским показаниям и просил Прагу быть настороже. А чтобы устранить возникшую двусмысленность, вопрос о штабных переговорах, считал Кулондр, должен быть «без промедления» направлен по адресу.71 Похоже, французский посол просто не понимал, или не высказывал того, что именно попытки Бонне отмолчаться породили недоверие Литвинова и вылились в ответное нежелание наркома что-либо обсуждать. Без сомнения, холодность наркома сыграла на руку Бонне. Но если бы нарком пошел дальше в своих предложениях, он все равно сыграл бы на руку французской «миротворческой» прессе, которая всегда была готова обвинить Советский Союз в желании повоевать, чтобы спровоцировать разруху и революцию. Советские дипломаты не могли победить: они в любом случае оказались бы обманщиками или поджигателями войны. Потемкин заключил, что «Франция продолжает валять дурака».72

Без сомнения, Бонне в определенном смысле валял дурака, но Кулондру или Пайяру едва ли было до того, они делали все возможное, чтобы облегчить ситуацию. Уже после мюнхенской конференции Майский докладывал в Москву, что из шведских источников ему стало известно, будто Пайяр сразу после своей беседы с Литвиновым доложил о ней в Париж и ждал оттуда инструкций. Но не получил не только инструкций, а даже подтверждения, что его депеша дошла по назначению. Пайяр был вне себя и сказал шведскому послу в Москве, что Бонне «намеренно пытается скрыть содержание этой беседы от членов французского правительства». И не только от них, добавлял Майский, но также от французских дипломатов за границей. «Я с удивлением должен был констатировать», что Корбен, например, не знал о беседе Пайяра и Литвинова даже через пять дней после того, как она состоялась.73

Чешские дипломаты более реалистично оценивали соотношение позиций Бонне и Литвинова. Пользуясь «компетентными источниками», Масарик сообщал, что Бонне якобы сказал британскому послу в Париже, что «необходимо сохранить мир», даже если для этого придется пожертвовать Чехословакией. «Франция не готова к войне и не хочет за нас воевать». Сообщения Масарика вполне соответствовали истине: 13 сентября Бонне сделал британскому послу именно такое заявление, Фиппс заметил по этому поводу, что Бонне «похоже, совсем потерял самообладание». Чешский посол в Берлине был примерно того же мнения: «Мир будет спасен, но заплатят за него Чехословакией». С другой стороны, Фирлингер отмечал, что советская политика основана на понимании того, что уступки агрессорам только создают впечатление всеобщей беспомощности и все больше разжигают их аппетиты.74

Литвинов сделал из всего этого свои собственные выводы. 14 сентября он встретился в Женеве с Эррио и Поль-Бонкуром, архитекторами франко-советского сближения. Он повторил им предложения, которые высказал Пайяру и о которых его коллеги были, «по-видимому, недостаточно осведомлены». Эррио, по словам Литвинова был предельно пессимистичен: «Под конец он конфиденциально говорил о маломощности Франции, о трудном финансовом положении, о низкой рождаемости и даже о затруднительности для нее играть роль великой державы». Вывод напрашивался сам собой: «Что Чехословакия будет предана, не подлежит сомнению; вопрос лишь в том, примирится ли с этим Чехословакия».75 Фирлингер узнал об этой встрече от Потемкина: «Эррио и Поль-Бонкур были удивлены позитивной и твердой позицией СССР... — писал он. — [А] Бонне все скрыл...».76

7

Ранним утром 15 сентября 1938 года Чемберлен и Хорас Вильсон вылетели в Берхтесгаден, чтобы договориться с Гитлером о судьбе Чехословакии. Чемберлен не обсуждал целей своей миссии ни с чехами, ни с французами, но в принципе был готов уступить часть чешской территории Германии. Советская обеспокоенность таким развитием событий уже просочилась в те московские круги, где рождались слухи, а оттуда — в газеты. Кулондр сообщал, что советское правительство опасалось заключения четырехстороннего пакта (Британии Франции, Германии, Италии), направленного против СССР. По Москве циркулируют слухи, добавлял он, что если такое соглашение будет заключено, Советский Союз пересмотрит свою внешнюю политику и денонсирует договор с Францией. И еще, предупреждал Кулондр, среди возможных путей советской политики оставалось сближение с Германией. Чтобы избежать такой опасности, Франции следовало сделать все возможное, чтобы не настраивать советское руководство против себя.77

О советских опасениях стало известно и в Женеве, где Литвинов подверг резкой критике переговоры Чемберлена с Гитлером: чехам, как и эфиопам, не стоило доверять британским обещаниям. Чемберлен ошибается, говорил Литвинов, если думает, что новая капитуляция может спасти мир. Уступка Судетской области нацистам может привести только к исчезновению всей Чехословакии. Англо-французская капитуляция будет означать только дальнейшую утрату престижа и влияния. А Гитлер на этом не остановится: он выдвинет новые требования и война все равно разразится, но уже в условиях более неблагоприятных для Франции и Британии.78 Тори, такие как Ченнон, были иного мнения о вояже Чемберлена в Берхтесгаден. Когда новости об инициативе премьер-министра достигли Женевы, Ченнон был как раз на британском дипломатическом обеде. «Все собравшиеся, словно наэлектризованные, вскочили на ноги, как следовало бы сделать и всему миру, и выпили за его здоровье. Истории следует поломать голову, чтобы отыскать параллель».79

18 сентября, через два дня после того как Чемберлен вернулся из Берхтесгадена, генерал Жозеф Виемен, начальник штаба французских военно-воздушных сил, представил Даладье весьма неутешительный и пессимистичный отчет о состоянии французской авиации. В августе он посетил Германию, где его немецкие коллеги устроили внушительную демонстрацию своей мощи, которая оказала на генерала устрашающее влияние, чего они, собственно, и добивались.80 С этими пессимистическими выкладками, все еще звучавшими у них в ушах, Даладье и Бонне отправились в Лондон встретиться с британцами.

Даладье, как и полагалось, начал с возражений, потом вполне согласился с уступкой чешских территории. Таким образом, англичане и французы договорились призвать чешское правительство отдать ту часть своей территории, которая была заселена преимущественно немцами. Новость распространилась быстро. Фирлингер сообщал из Москвы:

«Французскую политику рассматривают здесь как открытое предательство. Это мнение подавляющего большинства дипломатического корпуса. Потемкин говорит, что Бонне продемонстрировал себя в Лондоне как величайший трус и разглагольствовал только о слабости французской авиации и неспособности Советского Союза помочь нам. Личное мнение Потемкина сводится к следующему: франко-советский пакт потерял всю свою значимость. Похоже, завтра Советы объявят Бонне лжецом».

Договор с Францией «...не стоил двух пенсов», едко замечал Майский.81

Литвинов обвинил Бонне в обмане 21 сентября в своем выступлении в Лиге Наций, где изложил предложения, сделанные Пайяру и Кулондру в Москве.82 Двумя днями позже он еще раз прояснил советскую позицию на встрече в Женеве с Вильсоном и лордом Эдвардом де ла Уорром, лордом-хранителем печати. Согласно отчету Литвинова, англичане ограничились обычными вопросами о том, что намеревается делать Советский Союз. Литвинов, весьма рассерженный этим, ответил, что он уже все сказал в своей речи двумя днями раньше. Французским и британским официальным лицам требуется, видимо, немало отваги, — многословно продолжал Литвинов, не в силах успокоиться, — чтобы без конца осведомляться о намерениях Советского Союза, в то время как их правительства предпочитают игнорировать СССР и не считают нужным даже информировать его в тот момент, когда решается судьба Европы. Теперь Литвинов хотел знать, что собираются делать Франция и Британия. Когда де ла Уорр все же стал настаивать на своем желании узнать, какие военные операции планирует советское правительство, Литвинов ответил, что эти вопросы лучше обсудить с генеральным штабом, но, во всяком случае, Советский Союз не собирался выступать раньше, чем это сделает Франция, «в особенности после того, что произошло за последние дни». Де ла Уорр в частном порядке информировал Литвинова о расколе в британском кабинете, и сказал, что Даладье и Бонне повели себя вроде бы более решительно. Однако Литвинов был настроен скептически: «Последние, в особенности, Бонне, заняли в Лондоне более капитуляционистскую позицию, чем Чемберлен». И все же он не оставлял надежды подвигнуть англо-французов проводить более решительную политику.83 Только такая политика в сочетании с более твердой позицией Советского Союза (в отдельной телеграмме, посланной в тот же день, Литвинов рекомендовал советскому правительству объявить частичную мобилизацию, может быть, совместно с Францией) могла стать сдерживающим фактором. События зашли слишком далеко, чтобы Гитлера можно было испугать одними совместными заявлениями; требовались более жесткие меры, и в самое ближайшее время.84

Но никакие усилия Литвинова уже не могли остановить безрассудную колесницу капитулянтства, хотя уже собственная бешеная скорость почти сбросила ее с рельсов. 21 сентября чешское правительство сдалось под англо-французским натиском и согласилось уступить часть своей территории Германии. В том случае, если бы Чехословакия не поступила так, французы и британцы просто грозились бросить ее на произвол судьбы. Мандель и Рейно за спиной у своего правительства уговаривали Бенеша сопротивляться, но без всякой пользы. 22 сентября Чемберлен вновь поспешил в Годесберг с хорошими вестями для Гитлера, но обнаружил, что фюрер лишь ужесточил свои требования и обещал начать войну еще до конца сентября, если Чехословакия тотчас же не согласится на полную немецкую оккупацию Судетской области.

В Париже три министра кабинета: Мандель, Рейно и Жан Шампетье де Рибе, в знак протеста против французской политики собирались подать в отставку. Но 24 сентября чехи объявили мобилизацию, и французы тоже начали призывать резервистов. Мандель объяснил Сурицу, что объявление о его отставке отложено. Он сказал также, что главным виновником французской «капитуляции» был Бонне: он «намеренно искажал позицию СССР и, в частности, скрыл предложение [Литвинова] созвать совещание генеральных штабов». На Даладье тоже нельзя было рассчитывать, он был «слаб и нерешителен». По утверждению Сурица, «группа Манделя-Рейно» готовилась начать широкую обвинительную кампанию против пораженчества Бонне. Таким образом, ситуация несколько улучшилась.85

Фиппс продолжал выступать среди французских политиков в защиту британской позиции. Он рассказывал Эррио о том, что чистки вконец ослабили Красную армию; хотя может быть, британский посол и не знал об успехе советских вооруженных сил в схватках с японцами на манчьжурской границе. Эррио ответил: «В годы Французской революции мы расстреляли множество генералов и это пошло нам только на пользу. Я думаю, что если бы генералов расстреляли еще больше, это пошло бы французской армии только на пользу».86 И даже не в том дело, добавил Эррио, наносят или не наносят чистки вред Красной армии. Франции все равно нужен союз с Советами против нацистской Германии. Это всегда было главной линией Эррио, его idee fixe еще с начала 20-х годов.

В Лондоне 24 сентября Галифакс сообщил Масарику о мнении премьер-министра, что Гитлер показался ему человеком, с которым можно договариваться, и если уж он получит Судетскую область, то обязательно оставит Европу в покое. Масарик не поверил своим ушам, поэтому Галифакс повторил слово в слово. Чешский посланник во всех подробностях сообщил об этой беседе советскому поверенному в делах, который тут же послал отчет в Москву. Это «аукционный торг между Гитлером и Чемберленом», сказал Масарик Черчиллю.87 На следующий день Ворошилов проинформировал советского военного атташе в Париже о частичной военной мобилизации на польской границе и приказал передать сообщение об этом Гамелену. К концу сентября советская мобилизация дала уже довольно грозную силу, включая шестьдесят пехотных дивизий, шестнадцать кавалерийских дивизий, три танковых корпуса, двадцать две танковые бригады и семнадцать воздушных бригад, рассредоточенных вдоль границ Польши и Румынии.88 Собирались ли эти силы выступить и при каких обстоятельствах, оставалось открытым вопросом. Но все равно эти военные приготовления выглядели внушительно на фоне британских, потому что англичане были готовы предоставить французам лишь две частично укомплектованных дивизии — да и те не были даже отмобилизованы.

Когда Чемберлен вернулся в Лондон, он столкнулся с несговорчивым кабинетом, который не хотел идти на поводу у гитлеровского ультиматума. Даладье и Бонне совершили еще одно «паломничество» в Лондон, чтобы провести еще одну, ничего не решившую встречу, на которой французский премьер был так же несговорчив, как и чемберленовский кабинет. 26 сентября Форин офис опубликовал коммюнике с предупреждением, что если Гитлер атакует Чехословакию, то Франция будет обязана прийти ей на помощь, а Британия и Советский Союз выступят на стороне Франции. В Париже могли подумать, что это британское коммюнике следует поддерживать и приветствовать, поэтому оно пришлось очень не по нраву Бонне. Он попытался воспрепятствовать его публикации во французской прессе и распустил слух, что коммюнике было сфабриковано Ванситтартом. «Миротворческая» пресса, как и следовало ожидать, подхватила эту присказку. Мандель открыто обвинил Бонне в несостоятельности и измене. А Бонне считал, что Мандель, Рейно и другие, кто разделял их взгляды — просто «безумцы». Он обращался к депутатам в Собрании: «Вы... должны остановить эту войну; мы идем прямо к катастрофе. Эта война была бы преступлением». Кроме того, Бонне, имея хорошие связи в журналистских кругах, поощрял прессу выступать против жесткой линии в отношении Германии.89

Чемберлену тоже не нравилось коммюнике Форин офиса и он не переставал обхаживать тех из своих коллег, которые не имели склонности капитулировать. 26 сентября Вильсон вернулся в Берлин с новым письмом от Чемберлена, чтобы найти там разгневанного Гитлера, который снова пригрозил войной еще до истечения месяца, если Чехословакия не капитулирует. В Париже политический директор министерства иностранных дел Репе Массильи, отнюдь не сторонник Бонне, узнав об этой последней инициативе, проинформировал об этом Осусского, охарактеризовав ее как всего лишь очередное мирное предложение за счет Чехословакии.90 В тот же самый день, 26 сентября, Виемен представил министру авиации доклад, в котором говорилось, что французские военно-воздушные силы не смогут выстоять в схватке с люфтваффе. Естественно, что Франция не хотела в одиночку выступать против «германского колосса», как выразился консерватор Ченнон. Следовало принять во внимание и то, что каждого солдата противника французы считали за двух, а относительно боеспособности чешской и советской армий были весьма невысокого мнения. Кроме того, иногда возникала прямая зависимость между просто нежеланием воевать и нежеланием воевать в союзе с Красной армией. В октябре, когда мюнхенский кризис был преодолей, Виемен советовал, чтобы Франция вообще «порвала с Советами».91

27 сентября Суриц сообщил в Москву, что Бонне все еще продолжает «нащупывать новый компромисс», присовокупляя все больше чешской территории, с тем чтобы предложить ее Гитлеру. И Суриц добавлял: «Из кругов, близких к Манделю, передают, что Бонне на сегодняшнем заседании Совета министров вновь заговорил о том, что Франция не подготовлена, что ей придется принять на себя удар на трех фронтах и т. д.; это взорвало даже Даладье, а с Манделем дошли до открытой перебранки».92 На парижских улицах тоже было неспокойно. Фланден, бывший премьер, выпустил плакат, который был расклеен по всей столице: «Народ Франции... Тебя обманули! Темные силы устроили дьявольскую западню... чтобы сделать войну неизбежной...» Призывы доходили до советов сопротивляться мобилизации, и полиция получила приказ убрать плакат со стен; однако это не мешало Бонне принимать Фландена на Кэ д`Орсе.93

8

Новое осложнение возникло 22 сентября, когда французское правительство получило сведения о движении германских войск от польской границы и одновременной концентрации польских войск на границе Чехословакии. Для французов это могло означать открытую нацистско-польскую кооперацию или по крайней мере тайный сговор: нацистская Германия делала ставку на польский нейтралитет, а Польша рассчитывала захватить район Тешина, когда германские войска двинутся в Судетскую область. В тот же день Крофта информировал Александровского о концентрации польских войск и попросил советское правительство предупредить Польшу, пригрозив денонсацией советско-польского договора о ненападении от 1932 года.94

Однако советское правительство, должно быть, самостоятельно получило разведподтверждение об этих перемещениях польских войск, потому что уже с утра на следующий день Потемкин вызвал к себе польского поверенного в делах, чтобы сообщить ему о предупреждении, которого требовал Крофта.95 Потемкин также сообщил французскому послу об этом советском демарше. В последовавшей беседе Кулондр выразил осторожный оптимизм относительно перемен в англо-французской политике. Он надеялся, что Франция и Британия не станут больше делать уступок Гитлеру, и сказал Потемкину, что считает французский и советский договоры с Чехословакией вполне работоспособными документами. По словам Потемкина «Кулондр думает, что необходимо рассеять атмосферу обоюдного недоверия, возникшую в последнее время между СССР и Францией». Посол отметил, что если французская политика на самом деле изменится (как он надеялся), то обе стороны смогут работать в тесном сотрудничестве. Неудивительно, что Кулондр не поделился этими своими надеждами с Бонне.96

Советское предупреждение отнюдь не уменьшило польских вожделений относительно Тешина. Поляки считали, что англо-французы бросят Чехословакию на произвол судьбы, и тогда Советский Союз ничего не сможет сделать. Но французы и англичане были тоже обеспокоены польской позицией, особенно учитывая, что благодаря этому кризис мог выйти из-под контроля и привести к войне, в которой Польша выступит на стороне Германии. Советская пресса также преподала полякам урок, в том смысле, что не стоит желать другому того, чего не желаешь себе. Ведь не только в Чехословакии есть национальные меньшинства, отмечали «Известия», в Польше тоже достаточно украинцев. И что скажет полковник Бек, если эти украинцы потребуют плебисцита, чтобы определить свое будущее?97

Полковник Юзеф Бек был польским министром иностранных дел и главным помощником маршала Юзефа Пилсудского, лидера польских националистов, который умер в 1935 году. Бек начал свою карьеру во время Первой мировой войны простым солдатом, но после войны стал все быстрее продвигаться на дипломатической службе и в 1932 году стал министром иностранных дел. Как и Пилсудский, Бек был из польских националистов, которые надеялись на возрождение Польши в качестве великой державы, каковой она была в XVI и XVII столетиях. Однако все их усилия были безуспешны, и эти неудачи сделали польских националистов раздражительными и вспыльчивыми. Они все время пытались вести государственные дела таким образом, будто Польша являлась великой державой — опасное поведение в 30-е годы, на фоне усиливающейся Германии, у которой все больше пробуждался хищнический аппетит. В конце 30-х Бек стал все больше склоняться на сторону Германии, что и привело Польшу к конфронтации с Советским Союзом. По существу, польское правительство попыталось проехаться на спине тигра и в конце концов не удержалось на ней. И если бы Польша в это же время окончательно испортила отношения со своим вторым великим соседом — Россией, это ввергло бы ее в настоящую опасность.