Дом Для Демиурга. Том первый

— Да, герцог, — еще раз сказал Саннио. — Я могу идти?

— Можете. Со мной в оружейную, — Гоэллон резко поднялся с кресла.

Секретарь начал привыкать к его порывистым движениям и ироничному тону. Он понял, какого поведения ожидает герцог: об этом в школе тоже говорили. Одни господа требовали полного подчинения и неукоснительного соблюдения приличий, другие — инициативы и самостоятельности, даже если она попахивала дерзостью, третьим нужна была неприметная тень, четвертым — красноречивый льстец. Хороший секретарь мог вести себя так, как ждал от него господин — на любой лад. Какие ошибки подстерегают на каждом пути, Саннио тоже знал. Иллюзию близости к господину и панибратских отношений не стоило путать с реальностью. Секретарь — это только секретарь, отлично обученный инструмент, который в любой момент можно сменить на новый.

— Вы фехтуете?

— Посредственно, — признался Саннио.

— Кинжал? Метательные ножи? Кастет?

Юноша отрицательно покачал головой. С оружием все обстояло еще хуже, чем с верховой ездой. В школе его учили, как и всех прочих, но хорошим бойцом Саннио не считался никогда. С огромным трудом он выучился преодолевать страх перед блеском острой стали и видом крови, но так и не стал достойным фехтовальщиком.

— Но хоть что-то вы умеете? — удивленно спросил герцог.

— Боюсь, что мои умения недостаточны, — говоря это, Саннио понадеялся, что его не возьмут в поездку на север, а оставят в этом уютном доме с огромной библиотекой и мягкой постелью. Если герцогу нужны фехтовальщики, то почему он не взял кого-то из школы наемных бойцов?

Полутемную оружейную освещала лишь свеча, которую держал в руке слуга. Комната на втором этаже была полным-полна самого разнообразного оружия. Здесь нашлись и совсем старые мечи, которыми уже не пользовались многие сотни лет, но и они были в хорошем состоянии. Древние латы, которые Саннио узнавал только по картинкам, были тщательно начищены. Оружия в комнате хватило бы для полной экипировки небольшого отряда. Секретарь покосился на парадный меч, наполовину извлеченный из ножен. В полумраке ограненные камни казались почти черными.

— Лукавите, мой юный друг, — сказал Гоэллон. — После обучения у Тейна вы не можете быть таким олухом, каким хотите показаться. Не надо этого, не терплю.

Он прошел к дальней стене и вернулся со шпагой в руках, протянул ее Саннио. Прямой двулезвийный клинок плавно сужался к острию. Рукоять была обвита металлической проволокой, на фигурном навершии притаился тускло поблескивающий паук. На дужках гарды кое-где были царапины и потертости.

— Это хорошая шпага, мэтр секретарь, — сказал слуга и хмыкнул, словно сомневался, что Саннио способен его понять или оценить щедрость герцога.

Юноша удивился: он еще не привык, чтобы к нему обращались "мэтр", и, тем более, не ожидал, что слуга будет высказывать свои соображения по выбору оружия. Он поднес клинок к глазам. В первый миг шпага показалась слишком тяжелой, но теперь это ощущение сменилось удовольствием и гордостью. Овальная в сечении рукоять удобно лежала в ладони. Саннио резко опустил руку. Резкий свист, промелькнувший в воздухе блик… Герцог хмыкнул и попятился.

— Кадоль, подберите мэтру ножны и пояс, а я пойду, пожалуй, пока он меня ненароком не зарезал. А вы, мэтр, идите спать — успеете еще наиграться.

Пристыженный Саннио отправился в свою спальню. Только сейчас он заметил в спальне механические песочные часы и немедленно принялся разглядывать огандскую диковинку. Когда песок пересыпался в нижнюю колбу полностью, пружинный механизм заставлял колбу подняться, и часы никогда не останавливались. Юноша с интересом рассмотрел бронзовые рычажки и клепки, постучал ногтем по тяжелому основанию, украшенному эмалевым узором. Во сколько придется вставать, он не знал, но до первого света оставалось совсем немного.

Даже эта мысль не помогла заснуть. Саннио знал, что завтра предстоит провести много времени в седле и неплохо бы выспаться, чтобы не клевать носом и не проворонить ненароком какое-то распоряжение герцога, но сон не шел. Он ворочался с боку на бок, пытался устроиться поудобнее, накрывался с головой, потом вовсе сбрасывал одеяло, но это не помогало. С непривычки заснуть в одиночестве не получалось. Он привык прислушиваться к дыханию товарищей, к скрипу кроватей и свисту ветра за окном, к шагам слуг за стеной. Здесь же царила давящая тишина.

Перед глазами крутились картины сегодняшнего суматошного дня — разговор в покоях мэтра Тейна, дорога, оружейная, примерка нового платья. Приятные моменты сменялись позорными, и Саннио то улыбался, то краснел, вертясь в постели. В ушах звучал голос герцога Гоэллона — мягкий, ироничный, с бархатистой ленцой. "Так-так-так, мой юный друг, не спите?" — словно наяву, услышал Саннио, попытался оправдаться и обнаружил, что проснулся.

Алви Къела хватило двух десятков дней, чтобы начать ненавидеть все тамерское и самих тамерцев. Он еще не успел устроиться в Веркеме, как его уже мутило от всего на свете. Даже в столице улицы были грязными. По обочинам громоздились кучи отбросов и объедков, разнообразной ветоши и тухлятины. Мутные воды Веры несли в залив дохлых собак, а порой и человеческие тела. Все это нестерпимо воняло, кишело наглыми разжиревшими крысами, потными немытыми телами, прогорклым маслом и духами, которыми поливались тамерские господа. Алви не знал, от чего его скорее тянет блевать — от смрада тухлятины или смрада одеколонов, духов, притираний и масел для волос.

Город Веркем, столица Тамера, был уродлив, как полуразложившийся труп. Дворянские дома теснились вдоль реки, земля была дорога, и строили в четыре, в пять этажей, достраивали и перестраивали, но красивее дома не делались. Безумное, гротескное нагромождение стилей и плодов фантазий строителей пугало и заставляло шарахаться от каждого нависшего над узкой улочкой балкона, украшенного тяжелыми коваными решетками. Все это великолепие выглядело обшарпанным, засаленным и потасканным, словно тряпье старьевщика.

Уродливыми казались и люди. Все они делились на дворян и рабов; последних можно было узнать по накоротко остриженным волосам и лохмотьям, которые в Собране постыдился бы надеть на себя даже последний нищий. В прорехах зияли грязные тела, то слишком тощие, то нездорово одутловатые. Немногочисленные отпущенники, — в основном, ремесленники, — тоже не щеголяли ни сытостью, ни чистотой.

Узкие улицы, на которых конь брезгливо выбирал, куда бы ему ступить, лужи мочи в придорожных канавах, — Алви отродясь не видел таких дурных дорог! — смрад, суета и тоска на лицах…

Расфуфыренные дворяне Тамера казались заводными куклами, живущими по немыслимо сложным для благородного человека Собраны правилам. Дома было проще. Дома слуги знали страх и уважение к господину, вассалы были почтительны, но никому не приходило в голову выказывать уважение и почтение длинными оборотами речи, постоянными поклонами, обращениями, которые невозможно было запомнить, бесконечными просьбами "помиловать недостойного"…

Дома Алви, второй сын графа Къела, обращался к оруженосцу своего вассала "эй, любезный!" и слышал в ответ простое "да, милорд?", сопровождавшееся кивком или коротким поклоном. Дома учитель, приставленный к нему отцом, мог огреть нерадивого ученика тростью по плечам. Дома к нему обращались запросто — "молодой господин" или "Алви", если говорили старшие, а граф Саура, отцовский друг, легко мог заорать на весь замок "эй, Котово отродье!", и не обижался ни папаша, прозванный Серым Котом, ни сам Алви. Здесь же все были церемонными до тошноты.

Даже близкие друзья, если тамерцам вообще было знакомо это слово, разговаривали так, словно виделись впервые в жизни. Компанию каждый выбирал согласно положению: наследники — отдельно, младшие сыновья — отдельно, вассалы — согласно размеру земель и степени родства с сеньорами, и все это расфуфыренное племя постоянно лебезило, кланялось, ломало язык и признавалось друг другу в бесконечном почтении или обливало презрением тех, кто стоял на ступеньку ниже в путаной и сложной иерархии Тамера.

И это дворяне! — что уж там о рабах. У тех была диковатая для Алви манера говорить о себе в третьем лице, а чуть что — падать на пол и пытаться поцеловать сапог господина. Да самый бедный собранский крестьянин, батрачивший на чужой земле, никогда бы не позволил себе подобного! Алви Къела было паршиво на душе, и с каждым днем — все паршивее. Он хотел слышать простое честное "я", простые искренние выражения если не дружбы, то хоть симпатии, не хотел запоминать, как обращаться к одному, к другому и к его троюродному брату, дед которого запятнал себя женитьбой не на равной, а на дочери своего вассала, и потому к нему нельзя обращаться так же, как к первому, чтобы не оскорбить всех присутствующих.

Алви Къела хотел домой, но дома у него больше не было.

Там, где был дом, родные леса и отроги гор, поля и шахты, прозрачные северные озера и шумные ярмарки, приземистые замки из серого камня и зажиточные деревни, где в преддверии зимы рябины склонялись под тяжелыми алыми гроздьями горьковато-сладких ягод, теперь гуляла королевская армия.

Охотники выезжают задолго до первого света. Вчера переменился ветер, и стало тепло, но снега намело вдоволь. Лиловый предутренний туман кажется непроглядным, но это только иллюзия. Поднявшись, не зажигают ни свечей, ни факелов, чтоб легче было привыкнуть к темноте. Ни одного лишнего звука — молчат лошади, молчат выученные борзые. Сыплется мелкий легкий снежок. Самое милое дело — идти на лисицу по глубокой пороше. Края неба начинают теплиться первым светом, борзятники уже спустили собак со своры.

С еловой лапы падает за шиворот снег. Хочется рассмеяться в голос, но нельзя, ни лишнего слова, ни смеха пока нельзя себе позволить. Глаза ищут на рыхлом глубоком снегу накопы или кресты, которые лиса оставляет перед лежкой. Зверь где-то близко, доезжачий вчера говорил, что без добычи молодые господа не останутся. Не соврал…

Брат наехал на лисий след и срывает с головы шапку, поднимает ее правой рукой, продолжает ехать шагом — значит, лисица продолжает мышковать. Потом брат вновь машет шапкой и направляет коня вслед за побежавшим зверем. Ближайший борзятник показывает ее собакам, тихо, без лишних криков. Остальные борзятники устремляются навстречу, отсекая лисицу от лощины.

Меткий выстрел — и охотники съезжаются в круг.

Пахнет кровью, жарким собачьим дыханием, вином из фляги, которую передают по кругу. У брата такое счастливое лицо, словно это первая его добыча.

Падает, падает мелкий пушистый снежок…

Алви прикусил губу. Нет больше ни брата, ни отца, ни сестер. Может, младшая сестренка и уцелела, но надеяться на это не стоит. Сам он спасся лишь чудом: не хотел уходить, но отец заставил, силой выгнал его и велел убираться через горы — в Тамер или Дикие земли, как получится. Получилось — в Тамер. Зачем, для чего? Чтобы сидеть в чужом грязном доме, который, наверное, никогда не удастся убрать дочиста, и вспоминать?..

Три дня бешеной скачки на запад, к горам. Погоня. Короткая схватка с разъездом королевских солдат, из которой он вышел без единой царапины. Переход через низкий наезженный перевал вместе с удирающими подальше от королевского гнева тамерскими купцами. Попутчик, тамерский дворянин — скорее всего, шпион и прознатчик, спешивший в столицу с вестями. Вино, много горячего вина, вкрадчивые речи тамерца, посулы помощи, рассказы о том, что многие благородные люди Собраны не считают для себя зазорным укрываться от королевской несправедливости в империи. Тоска и безвестность за спиной, а потом известие — да такое, что лучше бы сломать себе шею, упав с коня, замерзнуть в снегу, утопиться в Вере…

Мать, отец, братья — казнены все.

"Этого не может быть!" — кричала душа. Не может быть, чтобы в одночасье, без причины, без малейшей причины, без справедливого суда в Собре…

Этого не могло быть, но это было, случилось, и теперь кричи не кричи, а приходится с этим жить. Долго ли проживет ветка на срубленном под корень дереве? Долго ли проживет рука, отсеченная от тела?

По ночам он пил и выл, как затравленный зверь, но не на кого было броситься, и он бросался на стены, стучал по ним кулаками, и вновь пил, а потом, похмельный и с расцарапанными в кровь руками, вновь садился в седло, слушал медоточивые обещания попутчика, кивал, соглашался и ждал ночи.

Только плакать он не мог — не получалось.

И не мог называть мертвых по именам.

Алви Къела хотел вернуться домой, а для этого нужно было кланяться тамерским вельможам, принимать ответные поклоны, таскаться из одного особняка в другой, пить, сплетничать, есть непривычно острую, жирную пищу, носить тяжелые камзолы, в которых сами собой заводились блохи, истекать потом в парике и запоминать обещания, на которые тамерцы были щедры.

Нужно было дожидаться аудиенции у императора, который появлялся в столице только после дня Святой Этель, знакомиться с министрами и родственниками министров, ждать, ждать и, стиснув зубы, улыбаться всем этим грязным сановникам в париках, с которых катышками сваливалась пудра, всем этим рабовладельцам, за горами золотой парчи прятавшим нищету страны, где с поля убирают лишь полторы меры на посеянную, где раб живет на руднике не более года, где лучшие мастера, художники, поэты — рабы, и все дворяне — рабы императора, потому что только рабы будут подползать на коленях к трону, чтобы приложиться к туфле жирного старикашки в длинной мантии…

То, что сделал король Собраны, то, что не укладывалось у Алви в голове и чему не было прецедентов во всей истории страны, здесь считалось в порядке вещей. Император мог казнить налево и направо, отбирать земли и передавать их другим, расторгать браки и назначать епископов — он мог все, что приходило ему в голову. Мог он и оказать милость Алви, помочь ему вернуть то, что по праву принадлежало его предкам, а теперь Алви, графу Къела.

— Не облагодетельствует ли ваше сиятельство презренных, вкусив то, что недостойные осмеливаются ему предложить?

— Облагодетельствует, — брезгливо бросил Алви, отходя на шаг от раба, пришедшего спросить, подавать ли обед.

Он до сих пор с трудом понимал, о чем его спрашивают слуги… не слуги, а рабы, прилагавшиеся к дому, который любезно предоставил ему гостеприимный тамерский друг, двоюродный и любимый племянник императорского постельничего. Назвать обед обедом рабам было слишком сложно, а отучить их валиться на колени — и вовсе невозможно. Алви с трудом заставлял себя не шарахаться. Ему все время казалось, что посуда плохо отмыта, а на кухню он предпочитал не заглядывать с того момента, когда узнал, что дядька в балахоне, сплошь покрытом пятнами и потеками — не мусорщик, а повар.

Алви обедал бы в многочисленных веркемских харчевнях, но там было ничуть не лучше. Видя, как рабыня протирает тарелки, оставшиеся после прежних едоков, краем фартука, а потом ничтоже сумняшеся накладывает на эту тарелку еду для нового гостя, он понимал, что лучше есть дома: там, по крайней мере, он знает, что ему подадут его же собственную тарелку, пусть и с остатками соуса от прежнего обеда. Тарелки при этом были серебряные, с вензелями хозяина дома. Алви предпочел бы деревянную миску, но начисто отчищенную песком в воде.

Купален здесь не строили, ванн не знали, вместо мытья натирались духами, белье меняли раз в два-три десятка дней, а на Алви, пытавшегося объяснить, что ему нужна бочка с горячей водой, рабы смотрели как на безумца и в конце концов налили ему воды в здоровенную кадку, в которой, наверное, раньше солили рыбу. При этом тамерцы искренне почитали его северным варваром, а свою страну — оплотом истинной изысканности, поскольку блюдо, для которого было достаточно ножа и вилки, употребляли при помощи целой горы столовых приборов.

Алви искренне жалел, что погоня загнала его к перевалу, помешав пробиться к Диким землям. Там, между отрогами гор и Предельной пустыней, жило несколько племен, обычаями больше схожих с хокнийцами: таких же язычников и дикарей, но они, по крайней мере, не строили из себя то, чем не являлись. Да, в Диких землях никто не мог дать ему ни войска, ни золота, но и тамерцы пока что обещали, да не стремились исполнять обещания. Разумеется, было слишком рано — но сколько продлится ожидание? Год? Два? За это время от Къелы останутся лишь руины, разоренные королевской армией под управлением младшего Мерреса, по части дурости переплюнувшего старшего…

Граф Къела посмотрел на двузубую вилку, лежавшую рядом с тарелкой, перевернул ее, обнаружил с обратной стороны присохшие волокна мяса и с наслаждением согнул ее об стол.

Утро обещало дождливый мрачный день, но к полудню, когда Флэль все-таки собрался выйти из дома, распогодилось. Тучи ушли на запад, добавлять воды в и без того непролазную осеннюю грязь Междуречья. Брезгливо обходя лужи, Флэль вышагивал по улицам, придумывая, как скоротать время до вечера. Сидеть дома ему надоело, но к герцогине он был зван на ужин — значит, до сумерек нужно было занимать себя самостоятельно. Навестить Лорину? Пожалуй, рановато: малышка ложится только под утро, а наблюдать за тем, как она будет вымучивать из себя гостеприимство, неприятно.

Флэль недовольно оглядел Косую площадь. Вопреки обыкновению, сегодня здесь не нашлось ни одного знакомого лица. Прогуливалась пара компаний школяров, незнакомые чиновники коллегий выходили из трактира после обеда, сновали разносчики и посыльные — в общем, приличных людей или хотя бы симпатичных девиц на площади не оказалось. Полуденная столица оказалась не готова развлекать молодого человека из хорошей семьи.

Молодой человек всего три седмицы назад вернулся в столицу после донельзя скучного лета, проведенного у дядюшки в Керторе, но уже начал скучать и в Собре. Пыльный юг не удовлетворял его привычке к хорошему обществу, веселым шуткам и элегантности; дневная столица тоже не радовала. Можно было бы навестить галантерейщика или парфюмера, но идти до нужного квартала было слишком далеко.

Отправиться во дворец? Там, конечно, найдется компания, но едва ли она окажется достаточно веселой. Все те же рожи из коллегий, снующие с толстыми свитками отчетов, докладов и счетов, да три десятка таких же скучающих бездельников, как и сам Флэль, обсуждающих сплетни, протухшие уже десяток дней назад.

С другой стороны, там хоть будет с кем перекинуться словечком, а среди новостей может найтись и занятная…

В Белой приемной, по обыкновению, было людно. Просторная зала, отделанная белым мрамором, из-за чего и получила свое название, являлась излюбленным местом встречи благородных людей столицы. Единственное место во дворце, куда мог прийти любой — по делу или просто так, чтобы провести время. По делу сюда пришли от силы три-четыре человека, и их было видно сразу: деловые лица, занятые свитками руки и скромная темная одежда. Зато все остальные заглянули в ординарную приемную вовсе не потому, что были вызваны к королю или кому-то из глав коллегий; их тоже было видно сразу. Флэля Кертора интересовала именно эта часть общества.

— О, да вы вернулись, милорд!

— Еще три седмицы назад, — обернулся Флэль. — Разве я могу надолго покинуть нашу прекрасную столицу?

Подошедшего сзади юношу в цветах Алларэ он толком не помнил; должно быть, кто-то из вассалов или младших родственников герцогини. Спрашивать напрямую считалось невежливым, а Флэль старательно избегал подобных мелких бестактностей. Светлые волосы и чуть курносый нос в сочетании с очень серьезными серыми глазами ему были смутно знакомы. Возможно, встречались в каком-то салоне, — но не у Мио, это точно. Он бы запомнил.

— О вас осведомлялся его высочество… Несколько раз, — улыбнулся светловолосый. — Кажется, вы завладели вниманием принца.

Флэль изящно улыбнулся, на ходу соображая, чем бы он мог заинтересовать Араона. Весной он участвовал в королевской охоте и потратил пару часов, развлекая принцев, но оба мальчишки плохо годились для приятного времяпрепровождения. Разговоры крутились вокруг охоты, в которой Флэль Кертор участвовал лишь потому, что был приглашен, как отпрыск Старшего Рода, а королевскими приглашениями не разбрасываются. Подростков же ничто другое не интересовало. Флэль восхищался трофеями принцев, поддакивал рассуждениям о лошадях и собаках; видимо, в том и было дело.

— О, благодарю. Думаю, стоит нанести его высочеству визит: нехорошо заставлять особ королевской крови себя дожидаться, — кивнул Флэль. — Не желаете ли составить мне компанию?

Уж если опять терпеть занудные беседы об охоте — так не в одиночестве…

— С удовольствием, — явно обрадовался тоже скучающий алларец.

Флэль все пытался припомнить, как его зовут. Кажется, Далорн, Эмиль Далорн. Но хорош же он будет, если промахнется…

— Господа, как я рад вас видеть! — его малолетнее высочество поспешно слезло со стола. — Я скучал…

"И тут не веселее", — вздохнул про себя Флэль, и подумал, что на месте принца Араона он не просто скучал бы, а уже умер со скуки. Половину дня постигай всевозможные науки, которые полагается превзойти наследнику престола, другую половину — сиди во дворце под присмотром камердинера, воспитателей, гувернеров, гвардейцев, и так — вплоть до семнадцатилетия.

— Осень, ваше высочество. Осенью в столице и полагается скучать, — улыбнулся он. — В этом есть своеобразная утонченность. Весной нужно влюбляться, летом — лечить раны сердца, а осенью — наслаждаться скукой.

— О, нет… — закатил глаза к потолку принц. — Не хочу! Давайте лучше пофехтуем?

Флэль мысленно застонал. Он час одевался, потом еще столько же терпел куафера, ухитрившегося придать его тяжелым волосам нужную пышность, — а теперь забыть об этом и отправляться скакать со шпагой, вспотеть и лишиться прически?! Да еще был бы соперник достойный… Приглашением Реми Алларэ Флэль бы не преминул воспользоваться: они уже третий год делили титул лучшего бойца столицы, но пятнадцатилетний мальчишка — вовсе не тот партнер, о котором стоило мечтать. Впрочем, принцы рано или поздно становятся королями…

— Я даже не знаю, ваше высочество. Ночью шел дождь, во дворе, наверное, лужи…

Эмиль (или не Эмиль) правильно истолковал легкое замешательство Флэля и поспешил ему на выручку.

— Я буду признателен, если ваше высочество сначала удостоит своим вниманием меня… — слегка поклонился алларец.

Флэль подумал, что нужно поближе сойтись с таким приятным молодым человеком. Спасение костюма от брызг грязи, а самого Флэля — от необходимости переодеваться стоило нешуточной благодарности. Где же они все-таки виделись?..

Алларец оказался не только спасителем Кертора, но и неплохим дипломатом. Видимо, он тоже помнил, что принцы имеют обыкновение становиться королями, и щадил самолюбие юнца. Фехтовал принц Араон из рук вон плохо, но светловолосый не слишком подчеркивал этот печальный факт. Он давал принцу победить там, где победа казалась не слишком невероятной, не пользовался самыми нелепыми ошибками и хвалил каждый удачный удар.

Стоя у стены внутреннего двора, Флэль лениво наблюдал за поединком, подмечая ошибки обоих. Светловолосый был хорошим бойцом, хотя в его технике Кертору и чудилось нечто странное: казалось, что алларец привык не состязаться, а учить. Или убивать; а может быть даже — учить убивать. Где можно было научиться так драться, если дуэли запрещены уже добрых шестьдесят лет? Любопытный человек этот алларец, прямо скажем…

У принца, видимо, возникли подобные же вопросы. Он убрал шпагу и принялся беседовать с соперником. Флэль подошел поближе.

— …воспитывался в Брулене и много ходил с моряками. Шпаги там не в чести, но кто может драться на палубе, того трудно испугать любым оружием.

— Я бы хотел учиться у вас, милорд, — слегка капризно заявил принц, потом перевел светло-карие глаза на Флэля. — У вас обоих.

— Желание вашего высочества лестно для нас, но что скажут ваши учителя и отец?

По узкому длинному лицу принца пробежала смутная тень, он упрямо сжал губы, словно что-то сказав про себя, потом улыбнулся.

— Учителя меня учат плохо, иначе я победил бы господина…

— Далорна, — подсказал алларец. Флэль все-таки верно вспомнил, как того зовут. — Несомненно, ваше высочество может добиться больших успехов, если будет регулярно заниматься.

Кертор слегка улыбнулся. Эмиль ответил весьма достойно — и обнадежил мальчишку, и не стал его разочаровывать, объясняя, что в пятнадцать лет еще рано побеждать настоящих мастеров, да и нужно иметь талант, которого в принце ни на ломаный серн. Впрочем, принц и сам соображал неплохо.

— Ну, или брата, — прибавил он, слегка покраснев.

— Принц Элграс фехтует лучше вашего высочества? — изумился алларец.

— Увы, — пожал плечами Араон, вдруг став похожим на отца. Те же узкие плечи, дурная осанка; но невысокого принца сутулость портила куда сильнее, чем короля.

— Если Его Величество разрешит, я буду счастлив учить вас, — сказал Эмиль.

— Я тоже буду крайне рад, — поддакнул Флэль и зачем-то добавил: — Способные младшие братья — истинный бич Собраны, не правда ли, ваше высочество?

Мгновением позже он уже проклинал про себя собственное остроумие и привычку над всеми подшучивать. В королевском дворце подобные остроты могли стать весьма опасными для жизни. Король Ивеллион был младшим из двух братьев-наследников. Но принц не уловил оттенка крамолы в шутке или воспринял ее на свой счет, как Флэль и задумывал изначально. Оставалось надеяться на то, что Эмиль или не уловил намека (что вряд ли), или пощадит знакомого.

Распрощавшись с принцем, оба новоиспеченных приятеля отправились назад в Белую приемную. День уже не казался Флэлю скучным и проходящим напрасно. Приглашение принца хоть и сулило скучные и заведомо бесполезные обязанности наставника юного Араона, зато открывало большие перспективы. Мальчишке — пятнадцать; самый подходящий возраст для того чтобы бредить оружием, победами, восхищением двора и трофеями. Тот, кто не будет его слишком разочаровывать, станет к нему достаточно близок. А натаскать даже такого бесталанного ученика так, чтобы он смог победить брата, которому едва исполнилось тринадцать, надо полагать, не самая сложная задача.

— Я предпочел бы учить младшего, — сказал вдруг Эмиль.

— Если из младшего вырастет новый Ролан Победоносный, приятно будет чувствовать себя наставником гениального полководца, — усмехнулся Флэль.

— Если, — кивнул алларец, тоже улыбаясь. — Но иногда интересы государства выше наших первых желаний.

— Однако на смену первым приходят вторые.

— И кажутся нам более взвешенными.