Том 6. Письма

Львову-Рогачевскому В. Л., первая половина 1919

В. Л. ЛЬВОВУ-РОГАЧЕВСКОМУ*

Первая половина 1919 г. Москва

Дорогой Василий Львович! Я очень жалею, что Вы все время не могли меня застать, я звонил Вам,* но телефон у Вас или занят, или нет никого.

Вопрос моего выступления, по-моему, для Вас должен быть ясен с прошлого года.* Туда, где вечера проходят с Вашим выступлением, я всегда готов с радостью.*

Насколько я понял, ближайший (четверговый) вечер будет в «Элите»*; я буду там в 7 ½ ч. веч<ера>, и договоримся окончательно.

Любящий Вас С. Есенин.

Кожебаткину А. М., не ранее 11 августа 1919

А. М. КОЖЕБАТКИНУ*

Не ранее 11 августа 1919 г. Москва

Александр Мелентьевич.*

Заходили к Вам Есенин и Мариенгоф. Взяли «Песнослов»* и удалились.

С извинением и приветом.

Есенин

Мариенгоф.

Ширяевцу А. В., август-сентябрь 1919

А. В. ШИРЯЕВЦУ*

Август (?) — сентябрь (?) 1919 г. Москва

Милый Шура! Будь добр, помоги устроиться и приюти ночевать моих хороших знакомых.* Они расскажут тебе обо всем, о чем не имею времени передать тебе письменно.

Во многом они пригодятся тебе сами. Если вздумаешь выбираться из Ташкента, то с ними тебе будет легче. Жизни нашей ты можешь не пугаться. Заработать мы тебе поможем всегда.

На днях сдаю в набор твою книгу,* в ней хоть всего около 48 стр., но тыс<яч> 7 ты за нее получишь.

Деньги переведу, как только будут принимать по телеграфу.

Очень хотелось бы написать тебе много-много, но совершенно нет времени.

Прости, родной.

Любящий т<ебя> Сер<гей> Есенин.

На конверте: А. Ширяевцу

———

С. А. Есенин

Эйгес Е. Р., осень 1919

Е. Р. ЭЙГЕС*

Осень 1919 г. Москва

Как и нужно было ждать, вчера я муку тебе не принес.

Сегодня утром тащили чемодан к тебе с Мариенгофом и ругались на чем свет стоит.

Мука в белье, завернута в какую-то салфетку, которая чище белья и служит муке предохранен<ием>. Белье отдай прачке.

Расти большая.*

Твой С. Есенин.

Лившиц Е. И., 8 июня 1920

Е. И. ЛИВШИЦ*

8 июня 1920 г. Москва

Милая, милая Женя! Сердечно Вам благодарен за письмо,* которое меня очень тронуло. Мне казалось, что этот маленький харьковский эпизод* уже вылетел из Вашей головы.

В Москве я сейчас крайне чувствую себя одиноко. Мариенгоф по приезде моем из Рязани* уехал в Пензу и пока еще не возвращался. Приглашают меня ехать в Ташкент,* чтоб отдохнуть хоть немного, да не знаю, как выберусь, ведь я куда, куда только не собирался и с Вами даже уславливался встретиться в Крыму… Дело в том, как я управлюсь с моим издательством.* Я думал, уже все кончил с ним, но вдруг пришлось печатать спешно еще пять книг,* на это нужно время, и вот я осужден бродить пока здесь по московским нудным бульварам из типографии в типографию и опять в типографию.

Дома мне, несмотря на то, что я не был там 3 года,* очень не понравилось, причин очень много, но о них в письмах теперь говорить неудобно.

Ну, как Вы живете? Что делаете? Сидите ли с Фридой на тарантасе и с кем?* Фриде мой нижайший, нижайший поклон. Мы часто вас всех вспоминаем с Сахаровым, когда бродим ночами по нашим пустынным переулкам. Он даже собирается писать Лизе.*

Конечно, всего, что хотелось бы сказать Вам, не скажешь в письме, милая Женя! Все-таки лучше, когда видишь человека, лучше говорить с ним устами, глазами и вообще всем существом, чем выводить эти ограничивающие буквы.

Желаю Вам всего-всего хорошего. Вырасти большой, выйти замуж и всего-всего, чего Вы хотите.

С. Есенин.

На конверте: Харьков

Рыбная 15

кв. Лурье

для Евгении Лившиц

Москва. С. А. Есенин.

Ширяевцу А. В., 26 июня 1920

А. В. ШИРЯЕВЦУ*

26 июня 1920 г. Москва

Милый Шура! Извини, голубчик, что так редко тебе пишу, дела, дорогой мой, ненужные и бесполезные дела съели меня с головы до ног. Рад бы вырваться хоть к черту на кулички от них и не могу.

«Золотой грудок» твой пока еще не вышел, и думаю, что раньше осени не выйдет.* Уж очень трудно стало у нас с книжным делом в Москве. Почти ни* одной типографии не дают для нас, несоветских,* а если и дают, то опять не обходится без скандала. Заедают нас, брат, заедают.* Конечно, пока зубы остры, это все еще выносимо, но все-таки жаль сил и времени, которые уходят на это.

Живу, дорогой, — не живу, а маюсь. Только и думаешь о проклятом рубле. Пишу очень мало. С старыми товарищами не имею почти ничего, с Клюевым разошелся,* Клычков уехал,* а Орешин глядит как-то все исподлобья, словно съесть хочет.*

Сейчас он в Саратове, пишет плохие коммунистические стихи* и со всеми ругается. Я очень его любил,* часто старался его приблизить себе, но ему все казалось, что я отрезаю ему голову, так у нас ничего и не вышло, а сейчас он, вероятно, думает обо мне еще хуже.

А Клюев, дорогой мой, — Бестия. Хитрый, как лисица, и все это, знаешь, так: под себя, под себя. Слава Богу, что бодливой корове рога не даются. Поползновения-то он в себе таит большие, а силенки-то мало. Очень похож на свои стихи, такой же корявый, неряшливый, простой по виду, а внутри черт.

Клычков же, наоборот, сама простота, чистота и мягкость, только чересчур уж от него пахнет физической нечистоплотностью. Я люблю его очень и ценю как поэта выше Орешина. Во многом он лучше и Клюева, но, конечно, не в целом. Где он теперь, не знаю.

Ты, по рассказам, мне очень нравишься,* большой, говорят, неповоротливый и с смешными дырами о мнимой болезненности.* Стихи твои мне нравятся тоже, только, говорят, ты правишь их по указаниям* жен туркестанских инженеров.* За это, брат, знаешь, мативируют. И какой черт ты доверяешься вообще разным с· · ·?

Пишешь ты очень много зрящего. Особенно не нравятся мне твои стихи о востоке.* Разве ты настолько уж осартился* или мало чувствуешь в себе притока своих родных почвенных сил?

Потом брось ты петь эту стилизационную клюевскую Русь с ее несуществующим Китежем и глупыми старухами,* не такие мы, как это все выходит у тебя в стихах. Жизнь, настоящая жизнь нашей Руси куда лучше застывшего рисунка старообрядчества. Все это, брат, было, вошло в гроб, так что же нюхать эти гнилые колодовые останки?* Пусть уж нюхает Клюев, ему это к лицу, потому что от него самого попахивает, а тебе нет.

Посылаю тебе «Трерядницу»,* буду очень рад, если ты как-нибудь сообщишь о своем впечатлении.

Твой С. Есенин. 1920, июнь 26.

В октябре я с Колобовым буду в Ташкенте,* я собирался с ним ехать этим постом, но <он> поехал в Казань,* хотел вернуться и обманул меня.

Сахарову А. М., июль 1920

А. М. САХАРОВУ*

Июль 1920 г. Ростов-на-Дону

Милый, милый Сакша*! Сидим на яйцах в Ростове и все никак ничего не можем вывести.* Вдалеке Сочи, Екатеринодар, Туапсе, а здесь почти то же, что и у нас….В краю родном Пахнет сеном и гавном.* Очень и очень маленькая разница, особливо ежели насчет выпить, одно утешенье, что на Кавказе, говорят, куда лучше! Все время жалеем, что ты не с нами, но успокаиваем себя тем, что осенью облобызаемся и напихаем твой рот мукой и сладостями. Это обязательство у нас даже вывешено в вагоне:

«Помним Сакшу!» Милый Сакша, просим тебя до самого пупа, сделай, голубчик, все, что возможно, с книгами.* С деньгами попроси устроить Шершеневича, он парень ходовой в этом отношении.*

Да, еще есть к тебе особливая просьба. Ежели на горизонте появится моя жена Зинаида Николаевна, то устрой ей как-нибудь через себя или Кожебаткина тыс<яч> 30 или 40.* Она, вероятно, очень нуждается, а я не знаю ее адреса. С Кавказа она, кажется, уже уехала, и встретить я ее уже не смогу. Ну, живи, милый, лопай, толстей мордой и жопой. Мы полны тобой с утра до вечера. Будь же и ты к нам таким, каким был при нашем присутствии. Если можно, черкни что-нибудь о себе, о магазине и о прочем нам близком.*

Адрес: Сочи, высший совет народн<ого> хозяйства. Трамот.* Окружн<ому> уполн<омоченному> Колобову для Есенина.

Лившиц Е. И., 11 августа 1920

Е. И. ЛИВШИЦ*

11 августа 1920 г. Минеральные Воды

Милая, милая Женя! Ради Бога не подумайте, что мне что-нибудь от Вас нужно, я сам не знаю, почему это я стал вдруг Вам учащенно напоминать о себе, конечно, разные бывают болезни, но все они проходят. Думаю, что пройдет и это.

Сегодня утром мы из Кисловодска выехали в Баку, и, глядя из окна вагона на эти кавказские пейзажи, внутри сделалось как-то тесно и неловко. Я здесь второй раз в этих местах* и абсолютно не понимаю, чем поразили они тех, которые создали в нас образы Терека, Казбека, Дарьяла* и вс<его> проч<его>. Признаться, в Рязанской губ. я Кавказом был больше богат, чем здесь. Сейчас у меня зародилась мысль о вредности путешествий для меня. Я не знаю, что было бы со мной, если б случайно мне пришлось объездить весь земной шар? Конечно, если не пистолет юнкера Шмидта,* то, во всяком случае, что-нибудь разрушающее чувство земного диапазона. Уж до того на этой планете тесно и скучно. Конечно, есть прыжки для живого, вроде перехода от коня к поезду, но все это только ускорение или выпукление. По намекам это известно все гораздо раньше и богаче. Трогает меня в этом только грусть за уходящее милое родное звериное и незыблемая сила мертвого механического.

Вот Вам наглядный случай из этого. Ехали мы от Тихорецкой на Пятигорск, вдруг слышим крики, выглядываем в окно, и что же? Видим, за паровозом что есть силы скачет маленький жеребенок. Так скачет, что нам сразу стало ясно, что он почему-то вздумал обогнать его. Бежал он очень долго, но под конец стал уставать, и на какой-то станции его поймали. Эпизод для кого-нибудь незначительный, а для меня он говорит очень много. Конь стальной победил коня живого.* И этот маленький жеребенок был для меня наглядным дорогим вымирающим образом деревни* и ликом Махно.* Она и он в революции нашей страшно походят на этого жеребенка, тягательством живой силы с железной.

Простите, милая, еще раз за то, что беспокою Вас. Мне очень грустно сейчас, что история переживает тяжелую эпоху умерщвления личности как живого. Ведь идет совершенно не тот социализм, о котором я думал, а определенный и нарочитый,* как какой-нибудь остров Елены, без славы и без мечтаний.* Тесно в нем живому, тесно строящему мост в мир невидимый, ибо рубят и взрывают эти мосты из-под ног грядущих поколений. Конечно, кому откроется, тот увидит тогда эти покрытые уже плесенью мосты, но всегда ведь бывает жаль, что если выстроен дом, а в нем не живут, челнок выдолблен, а в нем не плавают.

Вы плавающая и идущая,* Женя! Поэтому-то меня и тянет с словами к Вам.

Растите такой, какой я Вас видел и слышал, слушайтесь Фриду, и благо Вам будет, ибо в Фриде доброе живет сознательно, поэтому она такая милая и такая хорошая будет даже в чем-нибудь дурном.

Люб<ящий> Вас С. Есенин.

Иванову-Разумнику, 4 декабря 1920

ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ*

4 декабря 1920 г. Москва

Декабря 4. 1920.

Дорогой Разумник Васильевич!

Простите, ради Бога, за то, что не смог Вам ответить на Ваше письмо и открытку.* Так все неожиданно и глупо вышло.

Я уже собирался к 25 окт. выехать,* и вдруг пришлось вместо Петербурга очутиться в тюрьме ВЧК.*

Это меня как-то огорошило, оскорбило, и мне долго пришлось выветриваться.