Том 6. Письма

Сергей Александрович Есенин

Полное собрание сочинений в семи томах

Том 6. Письма

Письма

Панфилову Г. А., июнь 1911

Г. А. ПАНФИЛОВУ*

Июнь 1911 г. Константиново

Дорогой друг! Спешу уведомить тебя, что письмо я твое получил*, за которое благодарю, а за поздравление спасибо.* Гриша, ты сожалеешь о том, что не мог со мною проститься. Я тоже очень сожалею, что не пришлось нам в последний раз поговорить, но что делать. Я поспешил скорее убраться из этого ада,* потому что я боялся за свою башку. Все-таки мне зло сделал Епифанов,* он облил сундук керосином. Что ты мне прописал про их гулянье, я нисколько этому не удивляюсь, потому что я уже был уверен в этом, а на глупые выходки Тиранова* я смотрю как на сумасшествие. Он часто беснуется. В нем, вероятно, живет легион,* поэтому ему не мешает попросить своего ангела, чтобы он его исцелил. А Яковлев настоящий идиот, из него, я уверен, ничего не выйдет, и вот он окончил школу, но бесполезно. А Калабухов самая дрянь и паскуда.* Ну ладно об этом толковать, поговорим о другом. У нас делают шлюза,* наехало множество инженеров, наши мужики и ребята работают, мужикам платят в день 1 р. 20 к., ребят<ам> 70 к., притом работают еще ночью. Платят одинаково. Уже почти сделали половину, потом хотят мимо нас проводить железную дорогу.*

Митьку я застал дома.* Книг у меня мало есть,* они все прочитаны и больше нет. У Митьки я которые взял, осталось читать только книг восемь.* Я недавно ходил удить и поймал 33 штук<и>. Дай мне, пожалуйста, адрес от какой-либо газеты и посоветуй, куда посылать стихи.* Я уже их списал.* Некоторые уничтожил, некоторые переправил. Так, например, в стих<отворении> «Душою юного поэта»* последнюю строфу заменил так: Ты на молитву мне ответь, В которой я тебя прошу. Я буду песни тебе петь, Тебя в стихах провозглашу. «Наступ<ление> вес<ны>» уничтожил.* Друг, посоветуй куда. Я моментально отошлю. Пырикову передай поклон* от меня. Больше писать не знаю чего. Остаюсь любящий тебя друг Есенин.

Панфилову Г. А., 7 июля 1911

Г. А. ПАНФИЛОВУ*

7 июля 1911 г. Константиново

Дорогой друг!

Гриша, неужели ты забыл свои слова: ты говорил, что будем иметь переписку, а потом вдруг на мое письмо не отвечаешь.* Почему же? Пожалуйста, объясни мне эту причину. У нас все уехали на сенокос. Я дома. Читать нечего, играю в крокет.*

Немного сделал делов по домашности. Я был в Москве одну неделю,* потом уехал. Мне в Москве хотелось и побыть больше, да домашние обстоятельства не позволили. Купил себе книг штук 25.* 10 книг отдал Митьке, 5 Клавдию. Я очень рад, что он взял.* Остальные взяли гимназистки у нас здесь в селе. И у меня нет ничего.

На обороте: Спас-Клепики

Рязанского уезда

передать

Григорию Андреевичу

Панфилову

Воронцову К. П., 10 мая 1912

К. П. ВОРОНЦОВУ*

10 мая 1912 г. Спас-Клепики

Спас-Клепики. Кланя! Извини, что я так долго не отвечал на твои письма.* Причина этого следующая: я не понял или, собственно говоря, не разобрал твоего письма и думал по догадкам, что ты уехал домой. Я писал тебе туда,* но тщетно ждал ответа. Я бы сейчас все ждал, если б не узнал от батюшки* про все. Вот тебе наши спальни.* Сидит в шляпе Тиранов, возле него, к завязанному, Лапочкин.*

Ост<аюсь> л<юбящий> т<ебя> С. Есенин.

Справа от текста: Рязань

Духовное уч. вос. III/о класса

Воронцову

Клавдию

Бальзамовой М. П., июль 1912

М. П. БАЛЬЗАМОВОЙ*

Вторая декада июля 1912 г. Константиново

Маня! После твоего отъезда я прочитал твое письмо.* Ты просишь у м<ен>я прощения, сама не знаешь за что. Что это с тобой?

Ну, вот ты и уехала… Тяжелая грусть облегла мою душу,* и мне кажется, ты все мое сокровище души увезла с собою. Я недолго стоял на дороге, как только вы своротили, я ушел… И мной какое-то тоскливое-тоскливое овладело чувство.* Что было мне делать, я не мог и придумать. Почему-то мешала одна дума о тебе всему рою других. Жаль мне тебя всею душой, и мне кажется, что ты мне не только друг, но и выше даже. Мне хочется, чтобы у нас были одни чувства, стремления и всякие высшие качества. Но больше всего одна душа — к благородным стремлениям. Что мне скажешь, Маня, на это? Теперь я один со своими черными думами! Скверное мое настроение от тебя не зависит, я что-то сделал, чего не могу никогда-никогда тебе открыть.* Пусть это будет чувствовать моя грудь, а тебя пусть это не тревожит. Я написал тебе стихотворение, которое сейчас не напишу, потому что на это нужен шаг к твоему позволению.*

Тяжелая, безнадежная грусть! Я не знаю, что делать с собой. Подавить все чувства? Убить тоску в распутном веселии? Что-либо сделать с собой такое неприятное? Или — жить — или — не жить? И я в отчаянии ломаю руки, что делать? Как жить? Не фальшивы ли во мне чувства, можно ли их огонь погасить? И так становится больно-больно, что даже можно рискнуть на существование на земле и так презрительно сказать — самому себе: зачем тебе жить, ненужный, слабый и слепой червяк? Что твоя жизнь? «Умрешь — похоронят, сгниешь и не встанешь» (так пели вечером* после нашей беседы; эту песню спроси у Анюты,* ты сама ее знаешь, верно, и я тоже. «Быстры, как волны… Налей, налей, товарищ»* — это сочинил Серебрянский, друг Кольцова, безвременно отживший*). Незавидный жребий, узкая дорога, несчастье в жизни. Что больше писать — не знаю, но от тебя жду ответа. Привет Анюте, Симе и маме их.* Пока остаюсь; преданный тебе

Сережа.

Не знаю, что тебе сказать: прощай или до свидания. <P.>S. Стихотворения напишу в следующий раз. Не в духе я.

Прости за грязное письмо, разорви его к черту.

Бальзамовой М. П., июль 1912

М. П. БАЛЬЗАМОВОЙ*

Конец июля 1912 г. Константиново

Дорогая Маня! Сердечно благодарю тебя за оба письма. Зачем, зачем тебе знать нужно, Маня, о том, что я сделал*? Ты думаешь, что я тебе своим поступком причинил боль, но нет! Зачем? Это пусть лучше знает моя грудь, она так много выносит всего, что и не перечесть. Ты сама, Маня, этим вопросом мучаешь меня. Забудь об этом. Я стараюсь всячески забыться, надеваю на себя маску — веселия, но это еле-еле заметно. Хотя никто, я думаю, не догадывается о моей тоске. Ты ничего никому не открывай об этом. Главное. Меня терзают такие мелкие и пустые душонки,* напр<имер>, как Северовы,* которые всячески стараются унизить меня перед собою и приносят своими глупыми словами обиду и горечь. Но что делать? Они такие, а я такой. Прости меня, Маня, за такое холодное письмо, я в негодовании на них.

Ох, Маня! Тяжело мне жить на свете, не к кому и голову склонить, а если и есть, то такие лица от меня всегда далеко и их очень-очень мало, или, можно сказать, одно или два.* Так, Маня, я живу. Мать нравственно для меня умерла уже давно, а отец, я знаю, находится при смерти,* — потому что он меня проклянет, если это узнает, вот так и живи. Людишки, чтобы меня немного успокоить, приносят обиду. Маня, Маня! Зачем ты такая, жалеешь меня, это тебя не стоит. Я еще больше люблю тех, которые мне вредят, хотя и в то же время ненавижу. Зачем тебе было меня любить и меня вызывать и возобновлять в душе надежды на жизнь. Я благодарен тебе и люблю тебя, Маня, как и ты меня, хотя некоторые чувства ты от меня скрываешь. Прощай, прощай, Маня. Ты теперь мне не пиши покамест, а то я уезжаю и адреса точного не могу тебе дать.* Я же буду тебе писать каждую почту…

Прощай, дорогая Маня; нам, верно, более не увидеться. Роковая судьба так всегда шутит надо мною. Тяжело, Маня, мне! А вот почему?

Панфилову Г. А., до 18 августа 1912

Г. А. ПАНФИЛОВУ*

До 18 августа 1912 г. Москва

Дорогой Гриша! Письмо я твое получил. Мне переслали его из дома. Я вижу, тебе живется не лучше моего. Ты тоже страдаешь* духом, не к кому тебе приютиться и не с кем разделить наплывшие чувства души*; глядишь на жизнь и думаешь: живешь или нет? Уж очень она протекает-то слишком однообразно, и что новый день, то положение становится невыносимее, потому что все старое становится противным, жаждешь нового, лучшего, чистого, а это старое-то слишком по́шло. Ну ты подумай, как я живу, я сам себя даже не чувствую. «Живу ли я, или жил ли я?» — такие задаю себе вопросы, после недолгого пробуждения. Я сам не могу придумать, почему это сложилась такая жизнь, именно такая, чтобы жить и не чувство<ва>ть себя, т<о> е<сть> своей души и силы, как животное. Я употреблю все меры, чтобы проснуться. Так жить — спать и после сна на мгновение сознаваться, слишком скверно. Я тоже не читаю, не пишу пока, но думаю.*

А я все-таки встречал тургеневских типов.

Слушай! (Я сейчас в Москве.) Перед моим отъездом недели за две-за три у нас был праздник престольний,* к священнику съехалось много гостей на вечер.* Был приглашен и я.* Там я встретился с Сардановской Анной (которой я посвятил стих<отворение> «Зачем зовешь т. р. м.»).* Она познакомила меня с своей подругой (Марией Бальзамовой). Встреча эта на меня также подействовала, потому что после трех дней она уехала и в последний вечер в саду просила меня быть ее другом.* Я согласился. Эта девушка тургеневская Лиза («Двор<янское> гн<ездо>») по своей душе. И по всем качествам, за исключением религиозных воззрений.* Я простился с ней, знаю, что навсегда, но она не изгладится из моей памяти при встрече с другой такой же женщиной.

Здоровье мое после 20 лучше.* Курить я уже бросил.

Я недавно написал «Капли». Клеменов воскрес, но скоро умрет опять.* Капли жемчужные, капли прекрасные, Как хороши вы в лучах золотых, И как печальны вы, капли ненастные, Осенью черной на окнах сырых. Люди, веселые в жизни забвения, Как велики вы в глазах у других И как вы жалки во мраке падения, Нет утешенья вам в мире живых. Капли осенние, сколько наводите На душу грусти вы чувства тяжелого, Тихо скользите по стеклам и бродите, Точно как ищете что-то веселого. Люди несчастные, жизнью убитые, С болью в душе вы свой век доживаете. Милое прошлое, вам не забытое, Часто назад вы его призываете.

——

Москв<а>. Щипок. Магаз<ин> Крылова. Ал<ександру> Никит<овичу> Ясен<ину>,* и для меня. Любящ<ий> т<ебя> Ес<енин> С.

Бальзамовой М. П., после 18 августа 1912

М. П. БАЛЬЗАМОВОЙ*

После 18 августа 1912 г. Москва

Маня! Прости за все. Посылаю тебе адрес свой: М<осква>, Большой Строченовский пер., д. Крылова, 24, кв. 11. После этого все пойдет по-настоящему, а то я никак не мог устроиться. Приготовься к знакомству с Панфиловым (в письмах)* и не говори, что для тебя все удовольствие — танцы, как проговорилась мне. Он не будет тогда представлять себе тебя в чистом, возвышенном духе. Прости — за скверное письмо и пошли его к самому Аду. С. Е.

Нет времени.

Объясн<ю> после.

Панфилову Г. А., август 1912

Г. А. ПАНФИЛОВУ*

Август 1912 г. Москва

Дорогой Гриша, я получил твое письмо, за которое благодарствую тебе.

Проспекты я тебе уже отослал до твоей просьбы,* а пересылки за них никакой нет, и ты не должен меня просить, что заплатишь марками. Между нами не должно быть никаких счетов. В таком случае мы будем Друзья. Желаешь если, я познакомлю вас письмами с М. Бальзамовой,* она очень желает с тобой познакомиться, а при крайней нужде хотя в письмах. Она хочет идти в учительницы с полным сознаньем на пользу забитого и от света гонимого народа.*

Я еще тебе посылаю странное письмо, но пойми все в нем и напиши письмо в ответ листовке.*

Любящий тебя

Друг.

Есенин. (Благослови меня, мой друг, на благородный труд. Хочу писать «Пророка»,* в котором буду клеймить позором слепую, увязшую в пороках толпу. Если в твоей душе хранятся еще помимо какие мысли, то прошу тебя, дай мне их как для необходимого материала. Укажи, каким путем идти, чтобы не зачернить себя в этом греховном сонме. Отныне даю тебе клятву. Буду следовать своему «Поэту».* Пусть меня ждут унижения, презрения и ссылки. Я буду тверд, как будет мой пророк, выпивающий бокал, полный яда, за святую правду с сознанием благородного подвига.)

Панфилову Г. А., август-сентябрь 1912

Г. А. ПАНФИЛОВУ*

Август — начало (?) сентября 1912 г. Москва

Печальные сны охватили мою душу. Снова навевает на меня тоска угнетенное настроение. Готов плакать и плакать без конца. Все сформировавшиеся надежды рухнули, мрак окутал и прошлое и настоящее. «Скучные песни и грустные звуки»* не дают мне покоя. Чего-то жду, во что-то верю и не верю. Не сбылися мечты святого дела. Планы рухнули, и все снова осталось на веру «Дальнейшего-будущего». Оно все покажет, но пока настоящее его разрушило. Была цель, были покушения, но тягостная сила их подавила, а потом устроила насильное триумфальное шествие. Все были на волоске и остались на материке. Ты все, конечно, понимаешь, что я тебе пишу. Ми<нистр>ов всех чуть было не отправили в пекло святого Сатаны, но вышло замешательство и все снова по-прежнему. На Ца † Ря не было ничего и ни малейшего намека, а хотели их, но злой рок обманул, и деспотизм еще будет владычествовать,* пока не загорится заря. Сейчас пока меркнут звезды и расстилается тихий легкий туман, а заря еще не брезжит, но ведь перед этим или после этого угасания владычества ночи всегда бывает так. А заря недалека, и за нею светлый день. Посидим у моря, подождем погоды, когда-нибудь и утихнут бурные волны на нем и можно будет без опасения кататься на плоскодонном челноке.

НА ПАМЯТЬ ОБ УСОПШЕМ У МОГИЛЫ* В этой могиле под скромными ивами Спит он, зарытый землей, С чистой душой, со святыми порывами, С верой зари огневой. Тихо погасли огни благодатные В сердце страдальца земли, И на чело никому не понятные Мрачные тени легли. Спит он, а ивы над ним наклонилися, Свесили ветви кругом, Точно в раздумье они погрузилися, Думают думы о нем. Тихо от ветра, тоски напустившего, Плачет, нахмурившись, даль, Точно им всем безо времени сгибшего Бедного юношу жаль.

—— Ответа! Ответа!

Бальзамовой М. П., сентябрь-октябрь 1912

М. П. БАЛЬЗАМОВОЙ*

Вторая половина сентября — первая декада октября 1912 г. Москва

…Твой порыв может пройти. Ты встретишь достойного себе человека, умнее, серьезнее и сильнее душою меня. Сблизишься с ним и… тогда уже для тебя буду чужой и забытый, а если и не таким, то я и сам удалюсь от всех, чтобы чего-нибудь не причинить дурного. Так оно, Маня, и бывает. «Оттого на душе у меня тяжело, Злая грусть залегла»* (прощай).

Не сердись на меня, моя Маня! Напишу Панфилову, что где-то, мол, есть Маня, которая гораздо стоит выше нас обоих.* Одновременно с твоим письмом он мне прислал письмо и карточку.*

Бальзамовой М. П., 14 октября 1912

М. П. БАЛЬЗАМОВОЙ*

14 октября 1912 г. Москва

Милая! Как я рад, что наконец-то получил от тебя известия. Я почти безнадежно смотрел на ответ того, что высказал в своем горячем и безумном порыве.* И…. И вдруг вопреки этому ты ответила. Милая, милая Маня. Ты спрашиваешь меня о моем здоровье, я тебе скажу, что чувствую себя неважно, очень больно ноет грудь. Да, Маня, я сам виноват в этом. Ты не знаешь, что я сделал с собой, но я тебе открою.* Тяжело было, обидно переносить все, что сыпалось по моему адресу. Надо мной смеялись, потом и над тобой. Сима открыто кричала: «Приведите сюда Сережу и Маню, где они?» Это она мстила мне за свою сестру. Она говорила раньше всем, что это моя «пассе», а потом вдруг все открылось. Да потом сама она, Анна-то, меня тоже удивила своим изменившимся, а может быть и не бывшим, порывом. За что мне было ее любить?* Разве за все ее острые насмешки, которыми она меня осыпала раньше. Пусть она делала это и бессознательно, но я все-таки помнил это, но хотя и не открывал наружу. Я написал ей стихотворение, а потом (может, ты знаешь от нее) разорвал его.* Я не хотел иметь просто с ней ничего общего. Они в слепоте смеялись надо мною, я открыл им глаза, а потом у меня снова явилось сознание, что это я сделал насильно, и все опять захотел покрыть туманом; все равно это было бы напрасно. И может быть когда-нибудь принесло мне страдания и растравило бы более душевные раны. Сима умерла заживо передо мной, Анна умирает.

Я, огорченный всем после всего, на мгновение поддался этому и даже почти сам сознал свое ничтожество. И мне стало обидно на себя. Я не вынес того, что про меня болтали пустые языки, и… и теперь от того болит моя грудь. Я выпил, хотя не очень много, эссенции.* У меня схватило дух и почему-то пошла пена. Я был в сознании, но передо мной немного все застилалось какою-то мутною дымкой. Потом, я сам не знаю, почему, вдруг начал пить молоко, и все прошло, хотя не без боли. Во рту у меня обожгло сильно, кожа отстала, но потом опять все прошло, и никто ничего-ничего не узнал. Конечно, виноват я и сам, что поддался лживому ничтожеству, и виноваты и они со своею ложью. Живу* я в конторе Книготоргового т-ва «Культура».* Но живется плохо. Я не могу примириться с конторой и с <е>е пустыми людьми.*

Очень много барышень, и очень наивных. В первое время они совершенно меня замучили. Одна из них, черт ее бы взял, приставала, сволочь, поцеловать ее и только отвязалась тогда, когда я назвал ее дурой и послал к дьяволу. Никто почти меня не понимает, всего только-только двое слушают охотно; для остальных мои странные речи. Один академик, другой очень серьезный и милый юноша,* как и я, чужды всем. Я насмехаюсь открыто надо всеми,* и никто не понимает, лишь они. Получаю я немного, только 25 р.,* скоро прибавят, верно. Панфилов скоро пришлет мне ответ, и я ему дам адрес.* Карточку я тебе пришлю после со своей.* Обнимаю тебя, моя дорогая! Милая, почему ты не со мной и не возле меня.

Сережа.

На конверте: Рязань

Хлебная ул. д. Ивана Фроловича

Фролова

В село Калитинку