Помоги проекту - поделись книгой:
«Русские могилы»
В ходе следствия немцы выяснили один очень интересный факт — в массовых катынских могилах лежали не только немцы.
«Следует упомянуть, что весь лес годами служил местом казни исполнительного органа коммунистической партии, „Тройки НКВД“, имевшей своим местопребыванием Смоленск. Прошлые раскопки в разных точках этой лесистой местности показали, что кроме изолированных польских офицерских могил имеются и массовые русские могилы».
Как видим, всё ещё больше запутывается. По логике вещей «тридцать седьмой год» не должен был обойти Смоленск, но как-то с этим городом всё странно. В нём почему-то нет отделения общества «Мемориал». Запрос во всероссийский «Мемориал» дал лишь отсылку на сайт «Памятники жертвам политических репрессий», где говорится, что в катынском лесу похоронено около 10 тысяч человек, репрессированных в 1930–1940 гг. Откуда такая уверенность в количестве и датах смерти, если могилы эти никто не изучал?
А вот по данным исследователей репрессий Юнге и Биннера, работавших с московскими архивами, в 1937–1938 гг. в Смоленской области было расстреляно 4300 человек, а не 10 тысяч[10]. Это не говоря уже о том, что в тридцать седьмом году старались выбирать для приведения приговоров в исполнение глухие места, а не дачную местность возле шоссе, да ещё в двух шагах от собственного дома отдыха. Что за извращение — проводить массовые расстрелы рядом с местом семейного досуга?
Конечно, самое простое объяснение — что русские могилы наполнили трупами сами немцы, но мы пока об этом не говорим…
«В ходе дознания были выявлены деревенские жители, подтвердившие, что действительно уже за год до войны лесистая местность Козьих Гор служила большевикам местом казни; здесь посредством выстрела в затылок уничтожались свои собственные деревенские жители, подозрительные в политическом отношении… Остатки одежды с несомненностью доказывают их русское происхождение. Свидетельские показания… не оставляют в этом никаких сомнений. Русские трупы частично связаны, т. е. руки связаны у них за спиной. У одного трупа на голове был мундир, наполненный опилками, завязанный на шее; и здесь можно было установить обычный выстрел в затылок. Степень гнилостных изменений на трупах и свойства растительности на этой почве доказывают, что эти массовые могилы закопаны уже за несколько лет до войны. Число загубленных здесь русских не поддаётся даже приблизительному подсчёту. Однако следует с уверенностью допустить, что эта местность, ограниченная тремя дорогами, служила исключительно местом казни русских».
Запомните этот мундир, наполненный опилками, он ещё появится.
Исследовали немцы русские могилы или нет — непонятно. Вроде раскапывали, но ходу этих раскопок во всём материале уделено всего несколько строчек… в разделе исследования почвы. Это что — демонстративное приравнивание русских к насекомым или просто авторам лень было сочинять подробности?
Ладно, обратимся к деревенским жителям, подтвердившим, что лес Козьи Горы ещё до войны использовался для приведения приговоров в исполнение. Они-то должны знать если не кто и кого стрелял, то хотя бы когда в том лесу стреляли…
«С 1918 года я был конюхом в Ново-Батеки. Всем окружающим жителям было известно, что Козьи Горы служили местом казни Чека. Я вспоминаю, что в Козьих Горах были расстреляны двое сыновей Ивана Курчанова из деревни Сатылки, Касплянского округа, в конце мая или начале июня 1921 года. Когда я в этот день вышел из дому около 3 часов, чтобы покормить лошадей, я встретил на железной дороге открытый грузовик, с 10–15 мужчинами. Проезжая мимо, двое из мужчин крикнули мне: „Прощай, дядя“. Я тут же узнал обоих сыновей Ивана Курчанова. Когда спустя около 2 недель я встретил родителей расстрелянных, моё предположение подтвердилось. Они сообщили, что им известно о расстреле их обоих сыновей в Козьих Горах.
Приблизительно в середине июня 1921 года в деревне Зарубинки Касплянского округа также был арестован Чека Фёдор Иванченков и в Смоленске приговорён „тройкой“ к смертной казни. Как рассказали мне родители Иванченкова, их сын также был расстрелян в Козьих Горах.
Почему они были расстреляны, мне неизвестно. По словам родителей и знакомых, расстрелянные были настроены антикоммунистически.
До 1931 года лесистая местность Козьи Горы была доступна для всех. Дети, ходившие туда за грибами, потом рассказывали о свежих могильных холмах».
Они бы ещё 1610 год вспомнили — тогда разнообразные правоохранительные органы в окрестностях Смоленска тоже много кого порешили…
«От своих родителей… я слыхал, что местность Козьи Горы используется с 1918 года в качестве места казни Чека, позднее ГПУ, ОГПУ и, наконец, НКВД.
До 1931 года нам, деревенским жителям, можно было ходить в эту местность за грибами и ягодами, и я мальчиком ходил за грибами в Козьи Горы. При этом родители нередко указывали мне на свежие могилы.
В 1931 году местность Козьи Горы была огорожена, доступ в неё воспрещён путём предостережения на досках, подписанных ОГПУ. В 1934 г., как я слышал, в этой местности был построен дом отдыха для работников НКВД. В Козьих Горах исполнялись приговоры в 1918–1929 гг. и в 1940 г., в промежуточные годы не было видно перевозок в эту местность».
Всё хорошо, но опять же есть проблемы. Во-первых, чем, кроме деревенского забора из жердей, могли огородить лес в 1931 году? Во-вторых, ОГПУ могло сколько угодно писать и подписывать свои доски — толку от них при более чем наполовину неграмотном населении? В 1931 году программа под названием «ликбез» ещё только набирала ход. Не говоря уже о той незначительной мелочи, что после окончания войны и до 1937 года в СССР не производилось массовых казней, а стало быть, не могло появиться и массовых могил. Отдельные смертные приговоры, конечно, были, и их где-то приводили в исполнение, но ради этого огораживать лес? А про тридцать седьмой год свидетель не упоминает.
«Ещё будучи ребёнком, я слышал, что из тюрьмы в Смоленске людей отправляют в лес при Козьих Горах и там расстреливают.
Однажды в 1927 году я стерёг лошадей вместе с другими мальчиками из деревни вблизи Козьих Гор. Мы увидели грузовую машину, прибывшую по направлению из Смоленска и остановившуюся на железной дороге у Козьих Гор. Из машины вышло 11 человек, которых отвели в лесистую местность. Вскоре после этого мы услыхали выстрелы. Через некоторое время охрана вернулась обратно, и автомобиль поехал по направлению к Смоленску. Мы из любопытства побежали в лес, чтобы ближе увидеть место, где люди были расстреляны. Я испугался и вернулся обратно. Остальные мне рассказали, что они нашли могилу. На краю могилы были совершенно свежие следы крови, кроме того, трупы были слегка только покрыты землёй, так что они видели выступающие руки и ноги. Я хочу ещё заметить, что лесистая местность у Козьих Гор к тому времени ещё не была огорожена. Юноши, с которыми я был тогда, все призваны в Красную Армию».
Может быть, и так — почему бы в грозном 1927 году мальчишкам и не стать свидетелями расстрела? Хотя вовсе не факт, что это чекисты казнили свои жертвы — ровно с тем же успехом то могла быть и бандитская разборка, у них тоже имелись и грузовики, и наганы. Но при чём тут вообще всё это? Или немцы полагают, что казнь 11 человек в 1927 году служит доказательством расстрела 10 тысяч поляков в 1940-м?
И, кстати, каким образом из приведённых фрагментов следует, что «здесь посредством выстрела в затылок уничтожались свои собственные деревенские жители, подозрительные в политическом отношении»? Причём именно выстрелом в затылок и именно за политическую неблагонадёжность, а не, скажем, за то, что сожгли избу председателя сельсовета со всеми её обитателями?
Свидетели
Обнаружив могилы, ГФП, как и полагается по ходу следствия, занялась поисками свидетелей. По их словам, таковых нашлось целых двенадцать человек, притом в материале, авторы которого никоим образом не экономили на бумаге, представлены показания семерых из них, а вживую мировой общественности предъявили одного.
«Этот свидетель сообщил под присягой, что весной 1940 года он видел ежедневно в течение нескольких недель подряд по три-четыре грузовика, на которых перевозили сюда со станции Гнездово впоследствии расстрелянных поляков. Каждый раз после перевозки он слышал в своей неподалёку расположенной квартире крики этих людей и выстрелы из Катынского леса…»
Прервёмся ненадолго и немного посчитаем. Советский грузовик образца 1940 года — это полуторка. Допустим, четыре грузовика по 20 человек в день (5 человек оставим на шофёра и охрану) — получится по 80 человек в день или по 560 в неделю (ладно, пусть по 600). Итого 2500 человек в месяц. Время расстрела, по Геббельсу — март-апрель 1940 года. То есть никак не больше 5 тысяч человек. Откуда взялись в могилах остальные 5 тысяч?
«Другой житель, работавший в своё время по разгрузке на железной дороге, сообщил под присягой, что в марте-апреле 1940 года на станцию Гнездово ежедневно присылали до 12 вагонов с пленными. Он узнал в пассажирах польских солдат, среди них были и некоторые штатские и духовные лица. Их отвозили в закрытых грузовиках по направлению к Катыни. В этом же и подобном смысле высказались до сих пор все свидетели».
Возьмём стандартный «столыпинский вагон» — в него, согласно правилам, помещалось 30 человек. 10 вагонов (для удобства счёта) — 300. Если экзекуция продолжалась в течение, допустим, месяца, то уже получим 9 тысяч. А если расстрелы продолжались больше месяца, или если в вагонзак запихнули заключённых выше норматива, то число ещё увеличится.
Так сколько поляков было привезено в Козьи Горы?
«В 1940 году я работал в колхозе в деревне Гнездово. Моё рабочее место было вблизи железной дороги, и в марте и в апреле месяцах 1940 г. я ежедневно замечал по 3–4 поезда, прибывавшие из Смоленска, в них по окнам с решётками я узнавал про 3–4 арестантских вагона.
Эти арестантские вагоны останавливались на станции Гнездово. Моя сестра Дарья рассказала мне, что сама видела, как на остановке из вагонов погрузили в закрытые грузовые автомашины польских солдат, штатских и духовных лиц. Вообще говорили, что грузовые машины направлялись в Козьи Горы в НКВД и там людей расстреливали. Я сам ничего этого не видел, и моя сестра больше ничего мне не рассказывала мне об этом.
Примечание: сестра Кривозерцева Ивана при вступлении немецких войск была насильно отправлена большевиками для сопровождения скота из колхоза, и местопребывание её сейчас неизвестно».
Кстати, чекисты, несколько позже расследовавшие эту историю, в таких случаях не забывали спросить: «А откуда вы знаете, что это были поляки?» И получали вполне удовлетворительный ответ. А в немецкой исторической реальности откуда неграмотный хуторянин Парфен Киселёв должен был знать, что перед ним именно поляки?
«Часто я видел открытые грузовики, на которых перевозили пленных под охраной, с железной дороги, идущей от Смоленска, по направлению к Козьим Горам».
Так открытые грузовики или «чёрные вороны»? Если открытые — то как это согласуется с предыдущими показаниями, а если закрытые — то откуда свидетель знал, что там именно пленные?
«В 1937–1942 гг. я работал на железной дороге, между прочим и на сортировочной станции Смоленск. В марте 1940 г. прибывали из Тамбовской области товарные поезда с прицепленными к ним 5–6-ю большими пульмановскими арестантскими вагонами. Из них 2–3 вагона останавливались в Смоленске на погрузочной платформе, тогда как остальные направлялись дальше к месту назначения на станцию Гнездово. Из железнодорожных документов я мог узнать, что эти поезда или арестантские вагоны шли по Рязано-Уральской дороге через Козлов — Тамбов — Ельню в Смоленск. Как я узнал от проводников этих вагонов, арестованные происходили из Козельска. Там вроде был большой монастырь, где содержались ещё многие тысячи пленных.
В качестве составителя поездов я имел возможность стоять непосредственно тут же, когда людей из вагонов погрузили в грузовые машины, направлявшиеся затем по деревенской дороге в сторону Гнездово…
Я точно помню, что эти разгрузки продолжались 28 дней. Это я смог точно установить по моим служебным записям».
«В апреле и мае мес. 1940 г. я замечал, что на станции Гнездово, вблизи которой я жил тогда, останавливаются арестантские вагоны, из которых людей погружают в стоящие наготове грузовые автомашины и затем их увозят.
Вечером, возвращаясь домой с работы, я часто проходил вблизи места разгрузки и замечал, как под охраной работников НКВД людей отправляли из вагонов в заготовленные большие клетки-грузовики, известные под названием „чёрный ворон“. Всегда стояли 3 таких машины и один грузовик. У мужчин, выходивших из вагонов, отбирались ручные вещи и бросались в грузовик, тогда как их самих помещали в остальные машины — клетки. Когда они заполнялись, колонна из 3-х клеток, грузовика с поклажей под водительством впереди идущего грузовика, отправлялась от станции. Я видел, как повозки проезжали дорогу к железнодорожному пути, затем поворачивали влево и исчезали в направлении Катыни. Через 20–25 минут колонна возвращалась обратно и всё повторялось сначала. Когда они проезжали мимо, я мог заметить мужчин, сидевших во впереди идущей легковой автомашине, вероятно из НКВД, с типично еврейскими лицами[11]. Разгрузка проводилась большей частью в вечерние часы, а также ночью. Что эвакуация случалась и ночью, я мог установить потому, что моя тогдашняя квартира была расположена непосредственно по дороге от вокзала к железнодорожному пути. По-моему, эта колонна ездила раз десять в день, а в апреле и мае месяце приблизительно четыре недели подряд».
Похоже, данный свидетель и вправду что-то видел. В других показаниях не упоминается «челночный метод» перевозки — а ведь перевозить поляков должны были именно так, по причине жестокого дефицита автотранспорта. Другое дело — зачем их вообще везти на машинах? До Катынского леса всего 2,5 километра, к чему грузовики-то гонять? Разбегутся? Куда и зачем — без документов, в чужой стране, жители которой традиционно не испытывают к полякам ни малейшей симпатии? Есть смысл бежать, если точно знаешь, что ведут на расстрел — тут уж не до здравого смысла. Но ведь, согласно официальной версии, как немецкой, так и польско-российской, убитые офицеры не совершили ничего такого, за что их можно было расстрелять, а стало быть, не ожидали казни.
Советские этапы, куда более опасные по части побегов, на такие расстояния гоняли пешком — а полякам за что такой комфорт?
«Так как на самом месте разгрузки нельзя было останавливаться, я мог вести свои наблюдения с расстояния около 50 м. и видеть, что из вагонов выходили главным образом одетые в форму, вероятно, офицеры, также и штатские. Среди штатских были и пожилые люди, отдельные из них даже на костылях, женщин среди них я не установил. Форма была мне неизвестна, и я не мог определить национальность солдат. Ходившие слухи были разноречивы. Одни утверждали, что это были поляки, другие — что это финны. По слухам, пленных отправляли к дому отдыха приблизительно в 4 километрах отсюда и там расстреливали.
Я это тоже допускал, т. к. ко времени этой эвакуации был воспрещён обычный сбор грибов в районе этого дома. В общем, деревенские жители остерегались открыто высказывать свои предположения, даже зная о происходящем».
Что-то мы начинаем блуждать в двух датах. Если доступ в Козьи Горы уже запретили в 1931 году, то зачем в 1940-м было запрещать там сбор грибов? Тем более в апреле, когда они всё равно не растут?
«Приблизительно с середины марта до середины апреля 1940 г. на станции Гнездово прибывали ежедневно по 3–4 поезда с 2–3 арестантскими вагонами. Последние останавливались на станции. Пассажиров, большей частью польских солдат, которых я узнал про фуражке (
Это — последнее из приведённых немцами русских показаний. Есть в деле ещё и свидетели с «польской» стороны. Первый из них — некий обер-лейтенант польского войска Глезер, который оказался в числе 25 этнических немцев, освобождённых из плена при посредничестве германского посольства. Он показал следующее:
«В период с 20 марта по 9 мая 1940 г. из обоих вышеупомянутых лагерей (
Что-то не очень понятное получается у него с вагонами. Вагонзак, или столыпинский вагон, состоит, кроме помещений для охраны и кухни, из 5 купе для заключённых. Каждое вмещает по 6–8 человек, при необходимости, конечно, и больше — но не по 24 человека и уж тем более не по 60. Кроме того, если на станцию прибывали 3–4 таких вагона, то число казнимых военнопленных вырастает до тысячи человек в день, а за полтора-два месяца… В польской армии вообще-то столько офицеров было?
Есть ещё найденный на трупе майора Сольского дневник.
«8.4. 3.30 выезд со станции Козельск на запад 9.45 станция Ельня. С 12 мы стоим на запасном пути.
9.4. За несколько минут до 3 ч. утра нас разбудили и разделили для погрузки в автомобили, на которых нас должны увезти. Что дальше?
9.4. Около 5 часов утра. С рассвета день плохо начинается. Нас погрузили в тюремные автомашины. В отделениях — стража. Мы приехали в лес — вроде дачи. Основательный обыск около …. часов, на которых обозначено врем 6.30 или 8.30. Они спрашивают про обручальные кольца. Отнимают рубль, паспорт, карманный нож».
Можно размышлять на тему, позволено или нет военнопленному в советском лагере иметь карманный нож. Но каким образом у него мог оказаться паспорт? Да и какой вообще паспорт у военного — вроде бы ему положено иметь удостоверение офицера, которое, естественно, не могло лежать у пленного в кармане…
…И на этом — всё. Как видим, из заявленных русских свидетелей германская сторона предъявила только шесть, а также одного немца, которого везли в Козьи Горы, но почему-то туда не привезли. Русские тоже видели тот совершенно не криминальный с точки зрения международных конвенций факт, что пленных поляков привозили на станцию Гнездово, а потом куда-то увозили. Выстрелов они сами не слышали, могил не видели, во времени оцепления леса и его характере путаются — один говорит про десять лет и часовых с овчарками, а другой про запрет сбора грибов в районе дачи НКВД весной 1940 года. А если кого в том лесу и расстреливали в 20-е годы — то какое это имеет отношение к пленным полякам?
Так что, как видим, со свидетелями у германской стороны очень кисло…
В начале мая 1943 года немцы расклеили по городу и напечатали в смоленской газете «Новый путь» следующее объявление:
«Кто может дать данные про массовое убийство, совершённое большевиками в 1940 году над пленными польскими офицерами и священниками в лесу Козьи Горы около шоссе Гнездово — Катынь?
Кто наблюдал автотранспорт от Гнездово в Козьи Горы или кто видел или слышал расстрелы? Кто знает жителей, которые могут рассказать об этом?
Каждое сообщение вознаграждается.
Сообщения направлять в Смоленск в немецкую полицию, Музейная ул. 6, в Гнездово в немецкую полицию, дом № 105 у вокзала.
Фосс, лейтенант полевой полиции. 3 мая 1943 года».
Но, как признаёт сам Фосс в одном из своих рапортов, акция оказалась безрезультатной. Свидетелей, видевших машины и слышавших выстрелы, как выяснилось впоследствии, было множество, но открылись они почему-то только НКВД.
Документ № 8
И вот, наконец, тот самый «документ 8», или показания главного и единственного реального свидетеля немецкой стороны. Согласно версии ведомства Геббельса, человеком, нашедшим могилы поляков, был местный житель, хуторянин Парфён Киселёв. Именно он весной или летом 1942 года показал эти могилы «некоторым полякам», которые поставили кресты. 28 февраля 1943 г. Киселёв дал показания немецкой секретной полевой полиции (ГФП).
«Я живу в Козьих Горах с 1907 года. Приблизительно лет десять как дворец в лесу служит в качестве санатория для высших должностных лиц НКВД. Вся лесистая местность была огорожена колючей проволокой на высоте до 2 метров. Кроме того, всё охранялось вооружёнными постами. Из служащих я никого не знал, кроме дворника, Романа Сергеевича, он же был и сторожем, якобы из Вязьмы. Весной 1940 г. ежедневно, в течение 4–5 недель, в лес доставлялись 3–4 грузовых машины, нагруженных людьми, которых якобы расстреливали работники НКВД. Машины были закрыты, и что было внутри, нельзя было видеть. Однажды, когда я был на станции Гнездово, я видел, как выходили из железнодорожных вагонов мужчины и знакомые мне грузовые машины увозили их по направлению к лесу. Что с ними делали, не могу сказать, так как близко подойти нельзя было. Выстрелы и крики мужчин я слышал до самой своей квартиры. Можно допустить, что мужчин расстреливали. В окрестностях не скрывали того, что здесь работники НКВД расстреливали поляков. Местные жители рассказывали, что речь шла приблизительно о 10 000 поляков».
Здесь тоже есть мелкие несообразности, вроде той, что в четыре тогдашних советских машины поместится максимум 100 человек. Стало быть, если предположить, что расстрельные команды работали без выходных пять недель подряд, всё равно получается не больше 3500 человек — а где остальные 6500? И откуда местные жители могли знать про «10 000 поляков» — кто-то из них сидел за кустом со счётными палочками?
«Когда немецкие войска заняли лес, я пошёл туда, чтобы убедиться. Я думал, что найду ещё трупы, но я нашёл только несколько насыпанных холмов. Для меня было несомненно, что трупы могут лежать только под холмами. Летом 1942 года поляки работали в одной немецкой войсковой части в Гнездове. Однажды ко мне пришли 10 поляков и просили меня показать, где лежат их соотечественники, расстрелянные работниками НКВД. Я повёл их в лес и показал им холмы. Затем они просили меня одолжить им кирку и лопату, что я и сделал. Приблизительно через час они вернулись обратно, ругая НКВД. Поляки сообщили, что в одном из холмов они нашли трупы. В этом месте для опознания они установили два деревянных креста, стоящие там и поныне».
Ещё одна версия: это не Киселёв показал полякам могилы, а, наоборот, поляки откуда-то про них узнали. Интересно, откуда?
Не ограничившись подписанным протоколом, Киселёв ещё и выступал перед приезжавшими на раскопки иностранными делегациями. И всё было бы хорошо, но 73-летний Парфён Гаврилович Киселёв, проживавший на хуторе неподалёку от дачи НКВД, едва в Смоленск пришла Красная Армия, начал говорить совершенно другое…
Глава 2
Тёмные дела в Катынском лесу
Молчалин: Нет-с, свой талант у всех…
Чацкий: У вас?
Молчалин: Два-с: умеренность и аккуратность.
Чацкий: Чудеснейшие два! И стоят наших всех.
Уже по первому прикосновению к германскому документу видно, что считающиеся традиционными немецкими качествами методичность и пунктуальность были катынской следственной бригаде отнюдь не свойственны. Неумеренность в благородном негодовании и неаккуратность в обращении с фактами привели к тому, что из их материала во все стороны торчат хвосты, усы, уши и когти (и то ли ещё будет!). Чего не скажешь о советской бригаде — она сработала не в пример грамотнее.
С самого начала войны, с первого её дня, советская сторона тщательно собирала и документировала сведения о зверствах немцев в оккупированных областях (хотя за что, собственно, обижать зверей?).
2 ноября 1942 г., чтобы собрать воедино всю эту массу разрозненных свидетельств, Указом Президиума Верховного Совета была создана организация с очень длинным названием: «Чрезвычайная государственная комиссия по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причинённого ими ущерба гражданам, колхозам, общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР». Председателем её стал секретарь ВЦСПС Н. М. Шверник, членами — первый секретарь Ленинградского обкома А. А. Жданов, митрополит Киевский и Галицкий Николай (Ярушевич), писатель Алексей Толстой, историк Е. В. Тарле, нейрохирург Н. Н. Бурденко, гидроэнергетик Б. Е. Веденеев, биолог Т. Д. Лысенко, юрист И. П. Трайнин (последние шестеро — академики АН СССР), лётчица, Герой Советского Союза В. С. Гризодубова.
Комиссия тщательно и скрупулёзно собирала свидетельства обо всём, что выходило за рамки правил ведения войны, определённых международными соглашениями.
Судя по её материалам, это орган не пропаганды, а скорее следствия, хотя и несколько «облегчённого». Занималась комиссия в основном установлением и документацией фактов, хотя и не доказывала их так, как это положено делать в милиции или госбезопасности. Впрочем, на сбор формальных доказательств не хватило бы никаких человеческих сил. Мы, сегодняшние, думаем, что знаем, как «гуляли» гитлеровцы на нашей земле? Ага, конечно! Не так уж много мы знаем, оказывается… Если нам суждено будет написать планируемую книгу «Изыски геноцида», вы тоже в этом убедитесь…
Основная работа комиссии — это могилы, могилы… Иные на десятки, а иные на тысячи человек. А ещё — немецкие «фабрики смерти», бесконечные в своей изобретательности по части уничтожения и мучительства. Трудно сказать, как действовала на патологоанатомов повторяющаяся констатация факта «дети были закопаны живыми» (как часто случалось при массовых расстрелах), но рискнём предположить, что едва ли до войны академик Бурденко способен был написать фразу: «Я собрал коллекцию из 25 черепов казнённых немцами русских граждан» — в своё время мы будем читать этот документ.
Итоги работы Чрезвычайной комиссии собраны в особом архиве. Материалы эти открыты и доступны любому исследователю. Именно благодаря их открытости и доступности никто в мире сейчас не оспаривает чудовищных злодеяний нацистов в СССР. Да, в написанных на Западе книгах и исследованиях они замалчиваются, выносятся за скобки — но, по крайней мере, не отрицаются. При таком количестве доказательств это было бы сложно сделать. Можно подделать обстоятельства одной-двух казней, показания пары десятков свидетелей, но совершенно не в человеческих силах наполнить фальшивыми документами целый архив с тысячами и тысячами свидетельств, это не решится утверждать даже самый упёртый антисоветчик. Так что массовое уничтожение на территории СССР военнопленных, коммунистов, комсомольцев, евреев, семей офицеров Красной Армии, цыган, инвалидов, заложников, просто мирных жителей никем в мире не оспаривается.
А говорят, польза от чиновничьих бумажек только при растопке печей! Да не будь их, давно бы уже официально и во всём мире было признано, что зверства Красной Армии в Германии не идут ни в какое сравнение с культурной германской оккупацией дикой большевистской России. Единственное препятствие тому — архив ЧГК, доступ в который не решились (или забыли) закрыть в годы «перестройки», а теперь уже поздно. «Катынские» папки в них, кстати, одни из самых умеренных и нестрашных, а есть ведь такие документики, что от одного чтения кровь стынет…
Русские начинают расследование
Леди и джентльмены, прошу вас иметь в виду, что все доказательства, о которых говорил прокурор, являются косвенными. Мы собираемся показать, что все они могут иметь иное объяснение.
26 сентября 1943 года в Смоленск прибыл член ЧГК Бурденко вместе с сотрудниками комиссии и судебно-медицинскими экспертами. Правда, всерьёз к изучению польских захоронений они приступили три с половиной месяца спустя — но, право же, у них была на то уважительная причина. На состоявшейся 22 января 1944 г. пресс-конференции по катынскому вопросу нарком просвещения РСФСР Потёмкин ответил, может быть, несколько грубо, но вполне убедительно:
«Почему не сразу после занятия Смоленска началось расследование катынского злодеяния? Вам уже тут докладывалось, что при участии академика Бурденко и специалистов-экспертов было раскрыто в самом Смоленске 87 могил. Смоленск стоит на костях. Так почему же надо было сразу приняться за могилы, которые находятся на расстоянии 15 километров от города? В самом городе нужно было раскрывать могилы».
Мы ни в коем случае не должны перемещаться в специфическую катынскую реальность, в которой расстрел нескольких тысяч польских офицеров является из ряда вон выходящим событием. Только в Смоленске и его окрестностях немцы истребили 135 тысяч человек, как военнопленных, так и мирных жителей, а всего в области, по далеко не полным данным, были расстреляны, сожжены, повешены, закопаны живыми в землю или убиты иными способами 433 тысячи человек. В городе, где до войны проживало 185 тысяч населения, осталось 30 тысяч, из 7900 домов уцелело 300. Для советского правительства это были не насекомые, как по умолчанию принято в «катынском» мире, а люди, и ничем не хуже европейцев. Всё это — как могилы расстрелянных, так и материальный ущерб — подлежало ведению комиссии. И есть у нас такое смутное подозрение, переходящее в уверенность, что Потёмкин ни в коей мере не кривил душой — ЧГК было попросту не до поляков, она имела свою программу, по ней и работала. Поставьте себя на место членов комиссии, и вы легко это поймёте.
Но существовали в СССР другие организации, в должностные функции которых расследование дел, служивших основой для международных провокаций, входило напрямую. Одновременно с ЧГК в Смоленске работали и представители «соответствующих органов», т. е. НКГБ — НКВД. За три месяца чекисты допросили 96 свидетелей (которых перед тем надо было ещё разыскать), проверили 17 заявлений, изучили множество документов, провели экспертизы. Результатом этой работы стал совершенно секретный отчёт под названием «Справка о результатах предварительного расследования так называемого „Катынского дела“», которая и легла в основу всей работы.
Саму справку мы прочитаем чуть позже. А пока обратите внимание на первую логическую неувязку официальной версии, а именно — секретный характер чекистского документа. В таких докладах, не предназначенных для посторонних глаз, врать не принято. Исключение может иметь место только в двух случаях:
а) если НКВД расстрелял поляков по собственной инициативе, втайне от правительства, и теперь заметает следы;
б) если расстрел производился по тайной санкции правительства, и это дело надлежит скрыть от общественности, каковой является ЧГК.
Первый вариант никогда не рассматривался — не будем трогать его и мы. Тем более что ни о какой самодеятельности НКВД в 1940 году не было и речи. Жестоко обжёгшись в тридцать седьмом, правительство предпочитало снег студить — и, даже при абсолютно надёжном наркоме, расстрельные списки согласовывались с Политбюро поимённо. То есть НКВД должен был не только получить санкцию на расстрел польских военнопленных, но и представить полные списки с кратким указанием преступления каждого приговорённого к ВМН.
Что же касается второго варианта — то ведь сформированная ЧГК Специальная Комиссия в ходе работы провела и своё расследование, а также допросила основных свидетелей, которых разыскали чекисты — и ни один из них, даже самый неграмотный крестьянин, ни разу не сбился в показаниях (в материалах Специальной Комиссии представлены неправленые стенограммы). Может ли такое быть? Выходит, члены СК тоже были посвящены в тайну и искусно фальсифицировали записи своей работы? Тогда зачем «органам» врать в совершенно секретном документе — надо было либо вообще не заниматься расследованием, либо уж говорить подельникам правду…
Естественно, сторонники версии Геббельса придумают зачем — им не привыкать выкручиваться из логических тупиков.
Судя по её форме, «Справка» является, скорее всего, отчётом по заданию Сталина: «Товарищ Берия, товарищ Меркулов, проверьте, пожалуйста, могут ли быть какие-нибудь реальные основания обвинить нас в этом злодеянии?» Товарищи наркомы проверили и отчитались.
12 января 1944 г., рассмотрев предварительные данные, добытые чекистами, ЧГК постановила: «Создать специальную комиссию по расследованию обстоятельств расстрела немецко-фашистскими захватчиками в Катынском лесу (близ Смоленска) военнопленных польских офицеров». В состав комиссии вошли: члены Чрезвычайной комиссии академик Н. Н. Бурденко, ставший её председателем, митрополит Киевский и Галицкий Николай; писатель Алексей Толстой, председатель Всеславянского комитета генерал-лейтенант А. С. Гундоров; председатель исполкома совета обществ Красного Креста и Красного Полумесяца С. А. Колесников; нарком просвещения РСФСР академик В. П. Потёмкин; начальник главного военно-санитарного управления Красной Армии, генерал-полковник Е. И. Смирнов; председатель Смоленского облисполкома Р. Е. Мельников. 18 января члены Специальной Комиссии прибыли в Смоленск (кроме Мельникова, который находился там) и занялись расследованием и проверкой тех сведений, что добыли для них чекисты.
«Специальная Комиссия проверила и установила на месте, что на 15-м километре от города Смоленска по Витебскому шоссе в районе Катынского леса, именуемом „Козьи Горы“, в 200-х метрах от шоссе на юго-запад по направлению к Днепру, находятся могилы, в которых зарыты военнопленные поляки, расстрелянные немецкими оккупантами.
По распоряжению Специальной Комиссии и в присутствии членов Специальной Комиссии и судебно-медицинских экспертов могилы были вскрыты. В могилах обнаружено большое количество трупов в польском военном обмундировании. Общее количество трупов, по подсчёту судебно-медицинских экспертов, достигает 11 000.
Судебно-медицинские эксперты произвели подробное исследование извлечённых трупов и тех документов и вещественных доказательств, которые были обнаружены на трупах и в могилах.
Одновременно со вскрытием могил и исследованием трупов СК произвела опрос многочисленных свидетелей из местного населения, показаниями которых точно устанавливаются время и обстоятельства преступлений, совершённых немецкими оккупантами».
Это, впрочем, тоже всё слова — как и у немцев. А что у нас с фактами?
Место преступления
Чекисты начали, как и положено в нормальном уголовном деле, с осмотра места преступления.
«Местность „Козьи Горы“ расположена в 15 км от Смоленска по шоссе Смоленск — Витебск. С севера она примыкает к шоссе, с юга — подходит вплотную к реке Днепр. Ширина участка от шоссе до Днепра около одного километра. „Козьи Горы“ входят в состав лесного массива, называющегося Катынским лесом и простирающегося от „Козьих Гор“ к западу и востоку. В двух с половиной километрах от „Козьих Гор“ по шоссе к востоку расположена железнодорожная станция Западной железной дороги Гнездово. Далее на восток расположена дачная местность Красный Бор».
Этот факт устанавливается показаниями не шести, как у немцев, а нескольких десятков свидетелей. Как чекисты, так и СК, допрашивая их, совершенно автоматически интересовались: был ли до войны свободный доступ в Козьи Горы? И каждый раз получали один и тот же ответ: да, был, в этом лесу постоянно устраивали гуляния, собирали хворост, грибы, пасли скот, через него ходили на Днепр купаться. Даже территория дачи НКВД, невзирая на «страшную» аббревиатуру, не являлась запретной зоной. (Что, кстати, заставляет усомниться и в том, что здесь проводились расстрелы тридцать седьмого года.)
Одному из участников проводившегося в 2010 году «круглого стола» по катынской проблеме, доктору исторических наук, профессору А. Ю. Плотникову попал в руки путеводитель по Смоленской области 1933 года. Там написано, что это ещё и место отдыха горожан, куда можно доехать аж по целым двум железнодорожным веткам или на автобусе. Более того, недалеко от дачи НКВД на берегу Днепра имелась пристань, куда приходили из Смоленска пассажирские пароходики[12].
Получается, что Смоленское УНКВД в мирное время ухитрилось тайно провести массовые расстрелы в двухстах метрах от шоссе, между станцией и домом отдыха, в окружении множества деревень и хуторов, при постоянно гуляющем по лесу местном населении. Это ведь Смоленская область, а не Кольский полуостров, где можно увести в лес не то что десять, а и все сто тысяч человек, и никто ничего не заметит.
Тем более никто из окрестных жителей не видел ни машин с приговорёнными, ни свежих могил, не слышал выстрелов. Допустим, можно заставить молчать чекистов из дома отдыха — ну а их жёны и дети? Да и крестьяне окрестных деревень, а также следующие по шоссе люди загадочным образом сумели не услышать пальбы в двухстах метрах от дороги и не заметить перекопанных полян. Даже свидетели немецкой стороны ничего не слышали сами, а ссылаются на какие-то гуляющие по деревням слухи.
Если же придерживаться той версии, что поляков казнили в подвале УНКВД — то никто не замечал колонн грузовиков, ежедневно навещавших лес. В один тогдашний грузовичок-полуторку можно было поместить человек 20–25 (на то она и полуторка), стало быть, для захоронения 11 тысяч человек требовалось 450–550 рейсов. Между тем такое паломничество автотранспорта осталось совершенно незамеченным окрестным населением, и столь же незамеченным осталось невыразимое состояние леса после того, как там несколько недель топтались грузовики.
Не говоря уже о том, что и машины надо было откуда-то брать. Даже если расстрелы длились месяц — всё равно получается по двадцать рейсов в день. Живых можно погрузить и выгрузить за 10 минут, но с трупами — возня долгая, тем более что окрестных колхозников на погрузку-разгрузку не привлечёшь, ибо не дрова возят… Кроме того, всё дело надо было обстряпать ночью, потому что днём таскать трупы из подвала в грузовики на виду у всего оперсостава тоже не вполне грамотно, оперсостав же в то время работал не с девяти до пяти, а сколько надо. Стало быть, в распоряжении расстрельщиков оставалось лишь несколько предрассветных часов, так что все эти двадцать машин приходилось задействовать не «челноком», а единовременно. У НКВД, естественно, такого количества грузовиков не было — зачем им столько? — а значит, должна была проводиться мобилизация автотранспорта. У каждой же мобилизованной машины был водитель, которому рот не замажешь, был возмущённый председатель колхоза или завгар — лишних машин в то время в народном хозяйстве не водилось, и мобилизация ни у кого восторга не вызывала. Кстати, в этом случае в лесу надо было вырыть могилы на 11 тысяч человек — а это очень немаленькие ямы. Не чекисты же работали землекопами — на них и так, помимо повседневных дел (а избытка кадров в НКВД в то время как-то не наблюдается), взвалили эту возню с расстрелами.
И ни фига себе секретная операция!
Но и это еще не всё!
«Ученик ремесленного училища связи Устинов Е. Ф. показал:
„Перед войной в Катынском лесу… находился пионерлагерь Облпромкассы, и я был в этом пионерском лагере до 20 июня 1941 года… Я хорошо помню, что до прихода немцев никаких ограждений в этом районе не было и всем доступ в лес и в то место, где впоследствии немцами демонстрировались раскопки, был совершенно свободный“».
…
В официальной справке от 3 января 1944 г. за № 17 Смоленский Городской Совет депутатов трудящихся удостоверяет, что:
«…Район Козьих Гор и прилегающих к нему Катынского леса и Красного Бора являлся местом отдыха трудящихся города Смоленска. Местом маёвок и общественных гуляний и никогда, вплоть до захвата города Смоленска немцами (
Смоленская областная промстрахкасса в своей справке за № 5 от 5 января 1944 года удостоверяет, что район Козьих Гор и прилегающей к нему местности
«…является местом организации пионерских лагерей, принадлежавших системе Промстрахкассы по Смоленской области».
Как видим, маразм ещё сгущается. Летом 1940 года приехавшие в лагерь детишки совершенно не поинтересовались, что это за длинные холмики выросли неподалёку. И землю не ковыряли, чтобы найти закопанный клад, и не бегали в самоволку посмотреть на покойников. И санитарные врачи, буквально обнюхивавшие каждый метр вокруг мест детского отдыха на предмет возможных увечий и отравлений, не обратили внимания на холмы, под которыми незнамо что зарыто. А может, их всех тоже… того?!
Как на самом деле НКВД проводил расстрелы в густонаселённых районах СССР, описано в книге, изданной ещё в начале 90-х годов: «Куропаты: следствие продолжается»[13]. Там говорится, что для казней выбрали участок леса гектаров 10–15, недалеко от города, но в не слишком населённом месте, огородили его дощатым забором, обтянутым сверху колючей проволокой. За забором была охрана с собаками. Ничего подобного «катынские» свидетели немцам не рассказывали. Кстати, в Куропатах свидетелей казней нашли не то что спустя пять лет, а даже в 70-е и ещё позднее, в 90-е годы. Все они были в тридцать седьмом ребятишками и, естественно, бегали к этому забору, подглядывали в щёлки, даже пробирались внутрь. Энкаведешники их гоняли — но что толку? Вот рассказ одного из таких свидетелей, Ивана Церлюкевича:
«Днём мы пасли в этом лесу коров, бывало, что ходили около самого забора, но никто нас не прогонял. Любому мальчишке любопытно посмотреть, что там, за забором. Однажды, когда мы пасли с пацанами коров в лесу, я подошёл и вытащил доску из-под ворот, а через образовавшуюся щель влез на территорию… Там увидел, что территория присыпана свежим жёлтым песком, деревьев в этом месте почти не было, рос мелкий кустарник.
Немного поодаль, на горке, я увидел деревянную будку и пошёл к ней. Она была открыта, и я зашёл в неё. Там стоял стол, скамейка. На столе лежала начатая пачка папирос „Эпоха“, на стене висело обмундирование работника НКВД. Больше ничего в будке я не видел. Я вышел из будки на территорию, хотел пойти ещё вглубь, но вдруг откуда-то появился работник НКВД в форме. Он меня поймал, накрутил мне уши и пригрозил, что если ещё раз приду, то убьёт. Когда он меня отпустил, я побежал к воротам и вылез через щель под ними. Больше за забор я лазить не решался, всё-таки страшно было…»
Поделиться книгой: