Помоги проекту - поделись книгой:
Впервые молодецкая Колькина харя попала на обложки гнииповских журналов, когда её обладатель выиграл первенство ГНИИПИ по финскому ножику. Лёгкость, с которой Колька расправлялся с конкурентами, и, самое главное, та убеждённость, с которой он видел в финском ножике универсальную панацею от всех житейских невзгод, обеспечили дарованию аспирантуру на 9-бис. Полученная на следующий год премия имени Васьки Жареного доказала руководителям кафедры, что они не ошиблись в выборе. Следующий же подвиг Кольки едва не положил конец всему ГНИИПИ, остановил на герое пристальное внимание Сучки и заронил в наиболее дальновидные головы подозрение, что творческие силы молодого человека не должны вылиться только в академические свершения.
Подвиг состоял в том, что Колька, напившись как свинья, проник в канализацию и из хулиганских побуждений перекрыл там главный крант. Хлынувший из недр поток едва не унёс в Серый Океан весь город. Спас его тот же Колька, пробившийся в сложнейших условиях к люкам центрального стока. Нашумевший роман с первой гнииповской красоткой Марьей Степановной Жэ окончательно утвердил Колькину славу.
Вот тут и разыгралась история фантастического единоборства Кольки с кланом братьев Кровяшкиных. Она как бы соединила старую и новую историю ГНИИПИ и протекала на фоне настолько грандиозных общественных потрясений, что и самые закалённые старожилы увидели новые грани старой истины о том, как беззащитен цветок человеческой жизни перед лицом бушующих стихий и неумолимых, как классный наставник, законов истории.
Братья Кровяшкины, числом 543, все были инвалидами труда и войн, и занимали огромный отдельный барак на берегу маленькой речки Спермянки. Во всём ГНИИПИ не было более вздорной, крикливой и скандальной общины. Не проходило ночи, не отмеченной очередным бесчинством братьев. Днями же они сидели около своего логова и хрипло делили ночную добычу. Сам Сеня считался с привередливым кланом.
Всё началось с пустяков — ручной медведь Кольки пролез в огород братьев, столкнулся с дежурным сторожем Коськой Кровяшкиным и занюхал его до смерти. Разъярённые братья в Колькино отсутствие забили четвероногого любимца чемпиона и съели его в вечернем пиршестве. Месть Кольки была страшна и незамедлительна.
Он ворвался в барак, на виду у всех зарезал повара Евдея Кровяшкина, безобразно надругался над содержимым общественного котла и вихрем скрылся по дымовой трубе. Месяц примерно после этого каждую ночь грохотали по мостовым сапоги братьев, гонявшихся за Колькой. Но каждый раз он уходил от погони, закалывая в среднем по 2,71828 брата за вечер. Жить в ГНИИПИ стало страшно. К рёву зайца и уханью лесных жителей добавилось урчание турбомастурбатора, который вот-вот должны были ввести в строй — и гнииповцы знали, что это не пустая угроза — и вопли, сопровождавшие кровяшкинские погони. Назревали судьбоносные события.
Для их понимания надо ознакомиться с некоторыми новшествами, принесенными впуклищу современностью.
Глава 5. Дыхание прогресса
Даже боцман, вонючий и грузный,
станет томным, эфирным, порхающим…
Каждую задницу заскорузлую
Превратим в цветок благоухающий!!
Прежде всего дадим историческую справку. Изо всех гнииповских мятежей самым кровопролитным считается восстание под руководством Никиты Чёрного. Причиной восстания послужило обнародование указа о повышении на 3 % цен на лавровый лист фасованный. Хотя ни один из гнииповцев отродясь не видал в глаза лаврового листа, народное возмущение не имело границ. Как ни старались власти представить нововведение как великое благодеяние, к тому же возможное только благодаря самоотверженности самих этих властей, стихийный погром вкупе с пожаром моментально охватил город. Людскими массами предводительствовал Никита Чёрный — суровый кряжистый мужик, начисто лишённый чувства юмора. Целую неделю кряду толпы гнииповцев в армяках и бушлатах бесновались на улицах, приканчивая друг друга.
Правительственными войсками командовал Сеня. Случай свёл Сеню и Никиту Чёрного на Нижней Мыльнопрахарягинской. Телохранители Сени, навербованные из боцманов флота, самых сильных людей в ГНИИПИ (если не считать жены боцмана Поцмана, зверски избивавшей мужа за его постоянное пьянство), отбили атаку инсургентов. Взбешенный Никита, очертя голову, самолично ринулся к Сене, сбил с ног гиганта боцмана Кобелюка, занёс над волосатой кепкой начсучки громадный мешок с песком, и казалось, что лишь мгновение отделяет отважного Сеню от гибели. Но тут случилось странное происшествие.
Тонко визгнула бритва, и ошеломлённый Никита почувствовал лёгкость в руке и услышал, как мягко шлёпнулся оземь надрезанный мешок. Обернувшись, он увидел, что перед ним сидел голый мужчина и большой деревянной ложкой ел песок прямо из мешка. На гневный окрик Никиты мужчина грозно зарычал и потребовал, чтобы вождь мятежников не мешал ему закусывать. После этого мужчина страшным ударом ложки уложил Никиту насмерть и скрылся во тьме.
Так были спасены законная власть и Сеня. Город зажил обычной жизнью, забыв про лавровый лист. Но иные события назрели и имели произойти. Жажда граждан превращать задницу в благоухающий цветок достигла опасной стадии.
Не без основания ГНИИПИ гордился своей канализационной системой. Даже преподаватели логики в школах верховой езды приводили как пример порочного круга знаменитую фразу из речи Феофана: «Без цивилизации нет канализации, а без канализации нет цивилизации». Первым канализацию начал строить подрядчик Евсей Гыгывый, почуявший запах наживы еще тогда, когда сама идея гадить в закрытом помещении вызывала смех у гнииповских интеллектуалов. Путем бесчеловечной эксплуатации и антисанитарных условий Евсей загубил на строительстве десять с половиной миллионов душ и нажил четыре полушки. Но затем канализация была объявлена народной стройкой, <и, хотя> проектировалась крайне хаотично, прошла подо всем ГНИИПИ и служила местом убежища деклассированным преступникам. Человек, спихнутый в канализацию, либо ухитрялся приспособиться к нелёгким новым условиям, либо погибал. Один только Колька Серый знал все ходы и выходы зловонного подземелья, чем часто пользовался. Эти профессиональные знания сформировались волей-неволей в первые годы нелёгкой борьбы с братьями Кровяшкиными. Очень скоро гнииповцам было суждено оценить все преимущества обладания достоверной информацией о подземном мире.
…Новые времена принято отсчитывать от того момента, когда на перекрестке улиц Псовой и Пидерской, главной улицы города, предприимчивый делец Калистрат Миндявый открыл фешенебельный кабак «Бля». Новое учреждение как-то сразу полюбилось гнииповцам. Жуткие истории, что ни день, стали происходить в проклятом заведении.
Однажды вечером дверь кабака раскрылась, и внутрь ввалился громадный мужчина с длинным хвостом. С закушенных губ его капала кровь. Глаза его бешено вращались в орбитах. Изрыгая безадресные, но конкретные проклятия, он потребовал кружку жирмабешевой, выпил её махом, и вдруг громовым голосом поведал собравшимся, что он намерен «уделать суку Феофана». Неимоверное число агентов ринулось из-за столиков брать злоумышленника. Но он успел выскочить на улицу и там мгновенно исчез. Так «Бля» стал рассадником крамолы.
Другой раз в кабак «Бля» заявился большой черный медведь. Не сказав никому доброго слова, медведь подошёл к стойке, загадочно усмехнулся, и когтями нацарапал на полированном дереве пространное ругательство. Затем он быстро убежал, тихо похохатывая. Появление интилигентного, грамотного, а следовательно, неблагонадежного медведя было справедливо расценено, как недоброе предзнаменование. После долгого розыска нашли квартиру, где проживал медведь, уже покинутую осмотрительным животным, и сделали там обыск. Кроме гор запрещённой литературы, вроде «Книги о вкусной и здоровой пище», нашли клочок бумажки со словами «ударив же гада А по балде Б…» и диаграммами. Обыватели только хватались за сердце, внимая слухам о том, что якобы было на диаграммах.
Сеня учетверил число дежурных по району кабака. Сам он всё чаще и чаще стал ошиваться около этих мест. И именно там, в прекрасный летний вечер, с ним случилось досадное происшествие.
Мягко ступая, в кабак гуськом вошли трое мужчин в бюстгальтерах, скрывавших ясно выраженные вторичные половые признаки, что заставило сидевшего тут же профессора Прахарягина бросать на незнакомцев страстные взгляды. Нимало не стесняясь присутствием всемогущего начальника Сучки, незнакомцы подошли к стойке и спросили жирмабешевой. Возмущённый нарушением субординации Сеня медленно подошёл к пришельцам, окидывая их удавьим взором.
— Кто такие? — отрывисто спросил он у предводителя незнакомцев.
— Феофан Гниипыча дети! — громко и дерзко отвечал странный мужчина с бюстом.
— Это как понимать? — изумленно прошептал ошеломлённый наглым ответом Сеня.
— А очень просто, — пояснил, ухмыляясь, незнакомец. — Ты же сам нам говорил, Семен Вавилыч, что Феофан всем отец родной, — добавил он, обнаруживая хорошее знакомство с личностью контрагента.
— Отец он тебе, засранцу, никакой не отец, — начал Сеня, несколько успокаиваясь, — а только вроде как отец… Но тут таинственный субъект внезапно побагровел.
— А клал я на твоего Феофана! — зарычал он громовым басом — Бей его, пса!
Быстрее молнии все трое выхватили из бюстгальтеров громадные гири. Все шесть гирь с лязгом обрушились на многоумную голову Сени. Несчастный рухнул, потеряв сознание и впервые в жизни не успев свистнуть агентов.
Когда он очнулся, незнакомцев уже не было. Тучи сгущались над городом в темнеющем небе. Такой страх обуял гнииповцев, что гульба началась в этот вечер с опозданием, и резали как-то неохотно, больше для дела, чувствуя, что наступают последние дни.
Произошедшее наутро превзошло все ожидания. Уже в 10 часов утра кабак «Бля» гудел как трансформатор. Весь цвет ГНИИПИ был в сборе и обсуждал вчерашние события.
— Нет, ты скажи, зачем трое? У их, скажи, зачем гири? — надрывался Петька Чайник.
— Да кто их знает, — бормотал оптимист Прахарягин, — может, так просто…
— Так? — сатирически закричал Петька. — Так просто? А может, ты, Хер Малафеич, так просто сегодня на углу Жёлтопопугаевской станешь?
Прахарягин надулся. Честь его была задета.
— Прахарягин всех имел… — начал он торжественно и размеренно.
— Стало быть, и меня имел? — раздался вдруг от двери сдавленный замогильный голос.
Невольно вздрогнув, все обернулись. В дверях, перемазанный засохшим калом и свежей кровью, стоял воскресший из мёртвых Никита Чёрный. Изо рта его шёл огонь. Запах серы наполнил кабак.
— Ну, ну! — сардонически молвил Никита. — Имей, имей, гляди, доимеешься. Вот ужо ночью поговорим… А уж я знаю, Хер Малафеич, где ты живёшь…
С этими словами Никита скрылся. Профессор валялся в обмороке. Ужасное будущее не вызывало сомнений. И, однако, энергичные действия Сени смогли отдалить катастрофу.
Ровно в полдень на другой день во двор кабака «Бля» вошёл голубоглазый парень в полинялой майке.
— Поджигать щя будем твоё заведение, — весело сообщил он Калистрату Миндявому.
— Мебель выносить будешь или так жечь?
— То есть… это есть как это так поджигать? — залепетал Калистрат, — на каком таком основании?
— На основании устава добровольной гнииповской пожарной дружины, — веско сказал парень, — учение надо проводить. — Валяй, криворылый! — крикнул он в окно.
Керосин брызнул на бревенчатые стены гнезда разврата. Как примус, загудел подожжённый кабак. Сеня стоял поодаль и потирал руки.
Но радоваться было рано.
Глава 6. «Бля» стоит на месте
Колбаса на витрине была в магазине,
стояла на ей цена.
Цвет у её был трупный, синий,
была она сделана с пацана…
/с надрывом теперь/:
С малолеточки, с покойника,
выставлена в подоконнике!
Нонеча такое слово все в ГНИИПИ говорят,
Что покойник для живого — он учитель, друг и брат!
Калистрат Миндявый был делец. Людей такого сорта интересует только чистоган. На нужды и выгоды всего человечества в целом им наплевать, хотя чаще всего именно им ясно, чего именно надлежит всему человечеству хотеть. Поэтому ясно, что руководило Калистратом, когда после пожара он добился аудиенции у Феофана и за огромную взятку исхлопотал у вождя лицензию на восстановление своего страдного детища. Вообще этот акт носил чисто символический характер, так как разговаривать с мертвецки пьяным Феофаном было бессмысленно, и даже Сеня стоял в корридоре и с тоской глядел, как гнется, упираясь в ограничитель, стрелка аппарата, измеряющего уровень государственной измены.
В течение недели кабак был восстановлен. Калистрат не пожалел затрат. Торжественная церемония открытия была назначена на шесть вечера. Всем было ясно, что дело добром не кончится. Тем не менее, повсюду неизвестно почему царили оживление и бодрость, сменившие былую тоску и отчаяние.
Задолго до назначенного часа вся именитая клиентура оказалась в сборе. Первый в длиннющей очереди стоял хвостатый мужчина. Хвостом он нервно хлестал себя по ребрам. Его одолевала жажда деятельности. Грамотный медведь пасся около кабака и в предвкушении чего-то радостно похрюкивал. Иногда он ложился на землю А и, задрав лапы Б, пил водку В прямо из горла Г.
Сумрачный, как ночь, Никита Чёрный угрюмо стоял в окружении трёх парней в бюстгальтерах. Из этого кружка порой доносились отрывистые, зловещие, хриплые слова:
— Перво-наперво Сеньку, пса гумозного…
— Ломом в череп, колуном поперёк хребта — небось не убежит…
— А потом город запалим и ко мне… спрыснуть такое надо…
Совсем в другой тональности звучали фразы, долетавшие из другого кружка, где одетый с иголочки Колька Серый вертел в руках сверкающий финач и обсуждал с профессором Жирмабешем важный вопрос.
— Вася Жареный, надо быть, тоже воскреснет.
— Уж Вася всем покажет, как гулять надо…
— Это точно, Коля. Тогда ужо им покажем.
— Друг он мне был, Степан Херыч. Помню, раз мы Поцмана в бане кипятком из шайки окатили. Умора! А Кровяшкиным, сукам гнусным, не жить!
В стане братьев Кровяшкиных тоже преобладали веселые голоса. Братья надеялись именно сегодня рассчитаться с заклятым врагом. Некоторые уповали и на сведение счётов со станом братьев Гавняшкиных — исконными супостатами кровяшкинской клики. Словом, каждый был полон надежд. В пять часов пятьдесят пять минут даже Никита Чёрный вспомнил молодость и игриво пошутил с Марьей Степановной Же, разряженной в пух и прах и сжимавшей в изящной ручке дамский колун:
— Ты, Манька, нонеча стройна, как тополь… как бы это на тебя залезть?
От тонкой остроты Марья Степановна заалелась:
— Уж вы и скажете, Никита Фомич…
— Не пугайтесь, ради Бога, не пугайтесь! — воскликнул Никита. — Другие пущай пужаются… — добавил он мрачно, снова впадая в привычное состояние кровожадного транса.
Ничто не предвещало той страшной резни, которая вот-вот должна была начаться. В шесть часов Калистрат широким жестом распахнул двери. Сидельцы и вышибалы стали навытяжку. Оркестр грянул гнииповский гимн:
— Эх, раз, еще раз!
Так гуляют тут у нас –
гирей — в ухо,
бритвой — в брюхо,
колуном — промежду глаз!
Пихаясь локтями, чтобы занять лучшие места, высший свет расселся за столиками. Жирмабешевая полилась бочками. Гогот и рычание наполнили кабак. За какие-нибудь полчаса агенты пропили годовую норму. Хвостатый мужчина пошёл в присядку. Грамотный медведь заказал жиры с кровью — блюдо, стоившее целое состояние, но не стал есть жиры и пить кровь сразу, а принялся чего-то вычислять на покрывающей стол клеёнке. Ругань из-за стола, где восседал Никита Чёрный со своими друзьями, была слышна по всему кабаку. И вдруг…
Другой медведь, какой-то молоденький, ещё с самого начала хваставший, что он способен на всё, даже на убийство, внезапно подскочил к Марье Степановне и галантно пригласил её станцевать с ним цыганочку. Марья Степановна, польщённая вниманием куртуазного зверя, уже собралась было поднять свои телеса от стула, но внезапно опустилась назад, как подкошенная. К медведю подошёл Колька Серый. Всё стихло.
— Ты, сука млекопитающая, иди в свой зоопарк гибридов делать, — лаконично сказал Колька. — Сиди, гад, молчи! — добавил он, обращаясь к Евстигнею Кровяшкину, хотя напившийся за соседним столиком Евстигней не был в силах произнести ни единого слова.
Шкура медведя стала дыбом. Он десять секунд глядел на Кольку, а затем внятно произнёс:
— А ты чего шипишь?
— А чего мне не шипеть?
— Ну, сука!
— Сам сука, агент!
— Кто агент?
— Ты агент!
— Я агент?
В этот миг Колькин финач врезался в глав медведя. Последним усилием медведь схватил со стола пудовую кружку, и, пытаясь кинуть её в Кольку, угодил прямо в низкий лоб Никиты Чёрного. Посинев от злобы, Никита взвился на стол — стол треснул — и разразился хриплым рёвом:
— Феофан, сука, рот, нос, власть!!! Давай!!
Неистовый грохот потряс кабак. Мужчины с Никитиного столика грохнули своими гирями в черепа ближайших соседей. Каждый изо всех сил пытался причинить физический ущерб каждому. Немедленно возник пожар. В смрадном дыме стало видно, как сбитая могучим ударом чьего-то прахаря дверь слетела с петель и в открывшийся проём хлынула великая сила трупов и скелетов. С заунывным воем трупы стали требовать жалобную книгу. Гам, вой, свист и скрежет гудящего железа, хрясканье костей и хлюпанье кровавого месива смешались воедино. Надо всем царило рычание Никиты Чёрного: — Щя, сука, бля, сука, Феофана, сука!
В углу, описывая около себя сверкающий круг финачом, Колька Серый резал братьев Кровяшкиных. Братья, изрыгая непотребную ругань, по головам и телам павших упорно лезли к чемпиону. Удар неимоверной силы грянул снизу, доски пола провалились — на секунду стали видны длинные очереди в аду — и из черной дыры в кабак впрыгнул Васька Жареный.
— Псины интилигентные! — заорал национальный герой, кидаясь на братьев Кровяшкиных. — Коля, бля, пилу давай!
Аспиранты 9-ой бис, в изобилии представленные в кабаке, сбросили Кольке с Васькой двуручную пилу. Подобно врубовому комбайну, друзья пошли по залу, кося Кровяшкиных. В другом углу Никита Чёрный, держа за ножку рояль, отбивался, размахивая тяжёлым инструментом, от своры агентов.
Тут произошло нечто, на секунду понизившее активность даже Никиты Чёрного. Послышался глухой треск, затем скрежет отдираемой крыши, потолок проломился и в образовавшуюся дыру просунулась волосатая нога с восемью хищно скрюченными пальцами. Народ замер. Описав плавную кривую, нога вцепилась в профессора Прахарягина и уволокла его в отверстие. Причмокивающее чавканье послышалось на крыше.
Первым опомнился Колька Серый. Взвизгнув не своим голосом «Отдай, гад, прахаря!», Колька с новой силой ринулся на Кровяшкиных. Всё смешалось в кучу. В раскрытые окна, один за другим, стали сигать корабельные коты, около пяти тысяч. Душераздирающее мяуканье и царапанье смешались со стонами затаптываемых и раздираемых. Наконец, стены рухнули, и в то время, как с одной стороны в кабак вбежал в полном составе контингент детского сада № 80, с другой въехал чудовищный медведь верхом на тщедушном гнииповце, одетом в мешок с надписью «земляничное мыло».
Грозно уставясь на дерущихся, медведь разинул пасть и рявкнул пропитым дискантом:
— На Пидерской жиры дают!
Поток людей, подхваченный сенсацией, хлынул на улицу. Там уже дралось всё ГНИИПИ. Вдали, как гора, высилась Митькина башня. Удар молнии расколол её, маленькая тень, сверкнув топором, побежала к городу. Это вышел Митька. Со стороны леса уже мчались к столице лесные люди.
Страшно было в эти дни. По улицам, где некогда царили мир и покой, и марухи лускали семячки и нюхали астры, теперь со свистом носились трупы и нечисть. В такой-то обстановке суждено было продолжиться распре Кольки Серого и братьев Кровяшкиных.
Глава 7. Колька Серый и братья Кровяшкины /продолжение/
Молода была, страдала, да во дубравушке бывала,
Мы с милёнком в той дубраве, ой да играли в каннибала.
У нас и карточка была, едим мы человечину,
Только плёнка, где филе, Сучкою засвечена.
Все оставшиеся в живых 345 братьев Кровяшкиных сидели у костра, пылавшего в середине барака. Они ели Петьку Кровяшкина, некогда их единоутробного брата, час назад приговоренного семейным советом к превращению в жаркое. На лицах пирующих было написано блаженство.
До такой жизни братьев довёл голодный месяц январь. Доставать пищу было неимоверно трудно. И братья, знавшие, что против Кольки Серого надо воевать не числом, а умением и спортивной формой, решились на вышеописанный стратегический ход.
Каждый вечер в бараке шло открытое голосование. Каждая выдвинутая кандидатура, после неизбежного антипатриотического самоотвода, детально обсуждалась. За и против приводились самые разнообразные аргументы, от чисто кулинарных до политических и личных.
— Давай Стёпку завтра схаваем! — предложил Иегудиил Кровяшкин, один из самых активных выборщиков, чья густая шерсть и хрящеватость делали его почти непригодным для приготовления чего-либо съедобного. — Он, сука, мне полполушки должен…
— Меня нельзя! — отчаянно завопил Стёпка. — Я отдам! Я амутру не прививал!
Поделиться книгой: