Помоги проекту - поделись книгой:
Начал писать «Любовь Ярика». Читаю изумительно написанную популярную астрономию <Фламмариона>.
Вчерне закончен рассказ о Любви Ярика.
Я смотрел на месяц в эту ночь, думал о движении земли, стараясь расстаться с нажитыми неверными представлениями, и, когда на момент достиг, каким пугающим бездушием повеяло на меня от этих летящих, вертящихся миров: казалось, будто в момент моего восхищения лицом прекрасной женщины, ей вспороли живот и показали кишки, такие же, как у всех, а когда я вернулся к себе на землю, к своим обычным представлениям, то захотелось с ними и жить, и умереть, и верным, действительным и нужным мне стало то, что кажется, а не что есть. Да неважно, может быть, что солнце такое огромное и земля такая маленькая, а что вот явились в мире существа, которые, взяв землю за огромное основание, сумели полюбить эти огромные пустые звездные миры как маленькие ангельские душки — вот это важно!
Окончен начатый в понедельник маленький рассказ «Любовь Ярика» и приготовляется для «Красной Нови». Завтра заседание Союза Охотников. Купить припасы.
Если человек и достигнет управления вселенной, то сам он станет таким же рабочим механизмом, как все эти пустые миры.
1. Тюрьма. Природа из окна тюрьмы — лейтмотив «Круглого года», который является разрешением любви, возрождением Алпатова. (жандарм: — Куда? — Заграницу.)
2. Studiosus russus
Anständige Frau.[2] Рабочий и Вильгельм. Бебель. Либкнехт. Витализм. Бернштейн. Коноплянцев Sternwartenstrasse Jena.[3] Уроки лейтенанту. Бюхер. Wundt. Зиммель. Дуэль. Доктор. Париж. Каль (мистик). Петербург.
3. Круглый год. Золотая луговина. Ток.
Щенок, еще и месяца нет, бегает, играет. Вчера он сунулся в чашку, из которой ела мать, и та зарычала и так двинула своего сосунка, что он долго визжал. Так бывает у собак.
Вчера мы отдали Рема. Кэтт не хватилась его, как и тогда, когда из 6 мы оставили ей двух, ей нужно только одного, чтобы высасывал молоко, вот если всех отнять и молоко будет напирать, она будет очень страдать.
Надо это заметить, как нечеловеческий мир близкий к той пустыне, которая скрывается, когда думаешь о вечном движении земли. Это все годится для изучения мира первобытного человека.
Читал «Живой Пушкин» Ашукина. Вспомнился разговор с Блоком… «…но вот убили же Пушкина», — сказал я. — «Он сам в то время уже был кончен, это его собственный конец был, — сказал Блок, — жить ему было уже нечем, его и убили».
Пустая фраза «пошлость среды», но в какой же среде женщины были лучше, чем в этой. Даже наши комиссары предпочитают рабочей жене машинистку как более воспитанную: идеи идеями, а жизнь жизнью.
Мороз и сильный северный ветер. На вечерней заре расчистилось небо и потом совершенно стихло и только чуть дышало с юга: с юга, значит, завтра метель. Я долго ходил по единственной тропинке от дома к сторожке и раскидывался душой по всей жизни, так разгуливая между Венерой и Медведицей. Со стоном проходили мои живые ночи, Пушкин взял все от жизни, и это все была женщина, и это все было ничто. Значит, 20 или одна — все равно: эта боль переходит в стихи. Чему же завидовать? а между тем завидуешь.
Да, я думаю в этих ссылках на пошлость аристократической среды Пушкина больше пошлости, чем в самой среде: от Пушкина и Лермонтова до комиссара Благодарного с его любовью к совбарышне — все тянут к этой среде.
Вот особенность Алпатова: при полной физической возможности психологическая невозможность: без психологии нет физиологии, а это делает женщину или недоступной, или сестрой без эроса.
Мысли об Авксентьеве с Тумаркиной и про Алпатова: разве Алпатов некрасив, чем он хуже Авксентьева и разве он глупее, — нет, он и красив, и умен, и еще против Авксентьева скрытно талантлив. А между тем Алпатов едва смеет глаза поднять на блеск счастья Авксентьева. Кажется, неудачником делает Алпатова его… как это назвать? его особая глупость. Значит, изображению подлежит этот вид глупости (что в губы надо целовать, бояться голого, ног; не сметь допускать чувства, оскорбляющие святость: святость, окруженная бездной чертовой: и, может быть, «женщина будущего» явилась как отсрочка настоящему.
Выход из неудачи: Graver, Schriftsteller[4] Дэнглас Юм, чахоточный англичанин — учитель Алпатова. Американец, у которого болели зубы: поговорили и решили друг другу писать.
Эта «глупость» сопровождает и в писательстве, и что в революции к Авксентьеву, то в писательстве к А. Толстому.
Авксентьев и заика Коль: «все в посеве клевера». Итак, вокруг Алпатова все неудачники: гравер, Коль, frau Мейер (пивная). Колония заграницей без интимностей (полит., расчет): совсем другое на фоне Европы, каждый устраивается.
«Глупость Алпатова» и глупость А. Толстого.
Поселился у рабочего в Schlafstelle.[5]
Фабричный рабочий, который раскланялся Вильгельму. Имматрикуляция. Карточки кнопками. Впереди все русские. Книги Вагнера (Предисловие и введение и примечания Шмоллер). Топот ногами. Против женщин (топот) Anstandige Frau. Славянофилы: Коноплянцев —
1873 г. — 1893 г. — Курымушка
1895 — Юность 20 лет
+ 10 л. любовь
1905 1-я Революция 30 лет
+ 9 лет Творчество
1914 — война 40 лет
Три части
I. Детство, отрочество, юность — до 20 лет
II. Любовь от 20 — до 30
III. Творчество от 30 — до 40.
Эпоха. От смерти Алекс. III до Японской войны. Место: Тюрьма, Европа, Золотая луговина, Петербург.
Среди дня мелкий дождь. Сильно зеленеет мох на осинах. Собака поехала в направлении Попова польца. Петя видел в деревне 3-х скворцов.
Конечно, если бы так называемый герой мой Михаил Алпатов имел бы мой теперешний опыт, он бы в решительный момент не в губы стал целовать свою возлюбленную, а в ногу, тогда непременно у него вышло бы, как у всех, и рассказывать мне о его любви было бы нечего.
Еще, раздумывая об этой любви, я вспоминаю всегда одну белую ночь в Петербурге: на Литейном проспекте забыли погасить одну электрическую лампочку, и она совсем напрасно прогорела в эту ночь, такую светлую, что можно было свободно газету читать. Но я все забыл, что было со мной в ту ночь, а когда подумал о лампочке, то вспомнил все до мельчайших подробностей. Значит, лампочка не напрасно горела. И так мне представляется любовь Алпатова, как эта забытая лампочка. Не будь этой любви, не стал бы я возвращаться к эпохе, когда у русского царя заболели почки и он вдруг умер, а новый царь назвал претензии Тверских дворян на конституцию бессмысленными мечтаниями. Тогда по всей великой Руси втихомолку с фырканьем, с ужимочками, с подхихикиваньем облитые помоями либеральные дворяне стали списывать какие-то стишки о бессмысленных мечтаниях и передавать их из рук в руки, из края в край. Есть что вспомнить! но я это, мне такое далекое, я даже самое близкое мне не стал бы вспоминать, потому что не люблю свою юность и всякое о ней напоминание. Я не хотел бы, как Фауст, возвращаться, не хочу вновь пить этого жидкого напитка, потому что у меня в моем бокале на дне остаются еще самые густые капли. Этот хмель
Хорошо вот теперь для юности есть комсомол, где формы даны, и в них, как в берегах, можно плыть по течению, даже просто из-за житейской выгоды можно быть комсомольцем. В мое же время это был настоящий крестный путь быть в подпольном кружке, и только самым высшим чутьем можно было угадать необходимость и, если хотите, какую-то выгоду быть в подпольном кружке.
Я показал берега, теперь простимся с ними, пусть будто густой туман окутал все берега и стал наш на реке влекущий челнок, как в бескрайнем океане, и этот молодой человек Михаил Алпатов плывет совершенно как сам по себе, и нас интересует не общий путь по реке, а его особенный, как на Литейном проспекте вспомнилась мне только одна забытая лампочка в белую ночь, а потом уж и все, что там было.
В то время делал себе карьеру товарищем прокурора небезызвестный после Трусевич, следопыт молодых государственных преступников. Т-у пришла в голову счастливая мысль собрать все прошения студентов при поступлении в высшие учебные заведения.
На восходе в сегодняшнее Благовещенье мороз хватил страшный, и с северным ветром было так холодно, что и в шубе прохватывало, и пороша свежая сияла на снежных сугробах, а в поле несло белую пыль, гнало по насту дымом. Собака еще отъехала шагов на 500 и пошла в пару. Следов работавших лисиц не было видно, а заяц зачем-то подходил и отпечатался, а т. к. эта пороша была не утром, то значит лисицы работают или вечером, или ночью.
Надо непременно описать лес, дробя события, напр., путешествие собаки проделать от Рождества до воды, наметив множество такого рода «героев».
Даже полное сияние солнца, весь его апрельский угрев не мог согреть дня, северный ветер постепенно переходил в бурю и, пожалуй, такого дня редко бывает зимой. Грачи носились в воздухе в поисках места, не занесенного снегом, и уселись на дворе у Павла.
Сверить с рукописями переводов Бебеля, Меринга, Каутского и так установить личности пролетарских вождей. Тысячи почерков эксперты начали изучать, сличать, фотографировать, складывать из букв прошений слова, переводить их на прозрачную бумагу и потом накладывать слово прошения и рукописи одно на другое.
Это был научный способ, и от него никуда не уйдешь.
После восхода заметил уклон дыма сторожки с юга на север и теперь уж наверно могу предсказать перемену погоды.
Понимал ли я в детстве природу? Нисколько. Я страстно любил яблоки, и меня тянуло из города в сад за яблоками и грушами. Потом, когда стали из деревни присылать яблоки, переложенные соломой, то солома стала нравиться. Первое понимание художеств в природе у меня явилось в студенческие годы после поездки на Кавказ: там я не приходил в восторг и мало понимал красоту, но я увез оттуда нечто, отчего, прикидывая, как мерку на свое родное, стал узнавать это как красоту, стал любоваться (до тех пор не понимал, когда Дунечка восхищалась пейзажем и восклицала). Значит, вся моя страстная любовь к природе вышла из яблоков и открылась через Кавказ, а потом через любовь. (При описании тюрьмы нужно открыть это чувство любви к природе и человеку: я помню дерево и одного семейного полицейского).
В 7 у. я вышел на разведку по насту. Дым везде подымался свечой, но иногда вдруг как будто воздохнет на юго-западе, и он наклонится и опять встанет. Все небо чистое, внизу, совсем внизу туманная хмарь. По мере того как разгорается солнце и голубеет небо, туман исчезает, но на северо-западе небо внизу от хмари серо-грязное. Я думаю, из этой хмари потом родятся тучи. В лощине за мостиком нашел на снегу много тетеревиных перьев: несомненный ток. Против Щелконка токовал черныш, я рассмотрел его в бинокль: сидел на верху ели, вздыбив белый хвост, вытянув шею, токовал. Простонала желна и пробарабанила. На дороге кормились снегири: две красных и одна серая. В кустах парились овсянки: самец летел за самкой по кругу очень долго, потом полет стал тише, самка села на елку, самец, тоже присев, бросился на нее, схватились, упали на снегу, спарились. Запоздалый русачок проскакал через поляну. Дорога по насту во все стороны, — как вольно, как легко и как чудесно пахнет солнцем! на осинах лопнули почки и запушились, далеко на солнце видны блестящие смолистые почки тополей.
Хорошо в деревне, раскапывают куры жаркие завалинки.
Я предполагаю, что утренняя хмарь на западе, хотя она потом исчезла, была признаком перемены погоды. Там же перед закатом явились синие полосы и над опускающимся солнцем прозрачные белые (перисто-слоистые) облака, притом это будто помазано было по голубому неровным овальным кругом, и на этом кое-где волнистость, как рябые перышки тетерки. Такой же замешанный круг белым был и направо. Солнце, проходя тяжелые синие полосы, краснело (деформировалось), полосы синие стали прослаиваться красными, село солнце в синее, сплющенно-красным, определенно подул ветер с юго-востока и потом стих (ветра весь день не было, только вздохи были легкие с юга, востока и запада). Заря в красно-синем сарафане с белыми рукавами. На мелколесье пролетели ночевать 15–17 витютней (а глубочайшие снега, солнце за день ничего не сделало, а только размягчило наст).
Ожидаю циклона (хотя перед этим днем все были дни с золотыми зорями).
Сегодня после заката стало как будто светлей, и сумерки были продолжительные.
На ночь подул ю.-в. ветер.
В 9 у. 9/10 неба покрыты такими облаками: перисто-слоистые и слоисто-кучевые, на севере и западе внизу дождевые. Ровный, довольно сильный южный ветер. Вчерашние признаки циклона осуществляются. Петя поверил. Солнце светит,
Думаю о том бездушии постоянного вращения земли, что в этом постоянстве беспощадном — необходимость, и на этом вырастает наша свобода. И животное ходит, потому что дерево стоит, и человек сидит и мечтает, потому что земля в это время движется: та сторона и эта сторона, и так везде и во всем насквозь вся жизнь.
К вечеру все небо заставлено тучами, и в циклон все поверили. Нехорошо, что стало морозить.
В 9 у. все небо в серых сплошных облаках, местами слабее, местами погуще, где слабее — световые пятна, на западе особенно густо и с синевой. Быстро теплеет, к 9 у. уже снег окис и местами проваливается. Вороны оглупели. Заяц разгуливает на Поповом польце, русак пощипывает что-то, у него хвост опущен и на хвосте черная полоска, худой, верно, зайчиха оставила зайчат на минутку, прогулялась, покормилась кой-чем и опять поплелась в Брусничный враг.
Надо бы сделать исследование: деревенская баба. (К нам приходит одна, сидит, молчит все, все замечает: настоящая сова; вообще деревенские бабы к старости получают сходство с разными животными, кажется, больше на птиц похожи).
Когда плод созрел, то, краснея, сам просится в рот, и если не возьмешь, то даже упадет к ногам: «Пожалуйте, — говорит, — я довольно пожил, теперь вы мной поживите, кушайте, кушайте!». Так у больших ученых созревшая мысль, в конце концов, укладывается в немногие слова, и тогда мы получаем так называемую популярную книгу. Я много пересмотрел таких книжек по естествознанию и сразу по языку узнаю недозрелые плоды, их очень много, в них всегда встречается страшно избитая фраза: «и вот весна вступает в свои права».
Я хочу высказать свои читательские мысли об одной новой книжечке, с виду очень скромной, но упавшей мне воистину как зрелый плод: какое наслаждение поговорить о хорошем! Называется книжка «Предсказание погоды по небу», проф. Брауна (67 стр., 36 рисунков, ц. 50 к.). Эпиграф автора: «Учиться и учиться». Я прочел эту книжку в какой-нибудь час, проверил рисунки облаков по сложившимся у меня представлениям, хорошо запомнил и вышел наблюдать.
Вопрос был огромной важности: определить по местным признакам, когда же начнется, наконец, быстрое таяние снега и чрезмерно затянувшаяся весна света перейдет в долгожданную весну воды. В деревне стон и вопль, все подобралось, скотина перестала ходить, сено в цене сравнялось с овсом. Я хорошо выучил книжку, стал приучать себя называть дурную погоду циклоном, хорошую антициклоном. Теперь нам нужна была погода дурная, циклон.
Поп записку прислал за деньгами = едет сено покупать. Ответ: батюшка, обождите покупать, циклон приближается.
Я вышел и стал на свою обсерваторию: это на высоком берегу озера огромный сугроб, наметенный под кустами можжевельников, под сугробом в кустах пустота, и если бы провалиться, то, пожалуй, нескоро и выберешься. Одно время стоять тут было рискованно, а потом, когда накипел наст…
Днем отлично таяло, была полная тишина серого дня, но в полдень меня смутило легкое дуновение — воздух с севера. Вечером определенно потянуло с северо-запада, и на закате, на западе приподнялся тяжелый серый край одеяла. Было красное на закате, потом красные облака стали зелеными, зеленые объявились голубыми кучевыми на золотистой полосе, и после определенно установилась золотистая антициклонная заря, при северо-запад, ветре, и завеса стала подниматься все выше и выше.
Сегодня уезжает Андрюша. Очень неприятно видеть в журналах свой искаженный портрет, и начинают надоедать даже дружеские статьи о себе, это похоже становится на самоболезнь при зеркальном отражении. Мало того, что я жизнь свою обращаю в сказку, я пытаюсь и сказку обернуть в жизнь: получать 18 месяцев по 100 руб. От Гиза за «Кащееву цепь» да рублей 200 от журналов — это не фунт изюму!
Весь день серое сплошное небо разрывалось на отдельные дождевые облака, и эти дождевые темные перестраивались на легкие красивые кучевые. К вечеру небо стало чистое. Но перед закатом возникли перистые легкие облака, и солнце село в серую широкую полосу. Я сказал своим: «Готов спорить, что завтра будет циклон». Мне указали потом на чистое звездное небо. Я уперся: «Ничего не значит».
Петя видел кроншнепов, трех, летели очень низко по ту сторону озера, свистели. Грачи мечутся стаями. Овраги совсем не трогались.
«Жестокость» Ценского. Нелепое начало: собраны в автомобиль 6 комиссаров от разных национальностей РСФСР, и каждый последовательно описан — старинный брошенный прием, теперь невыполнимый для чтения. Потом действие отлично развивается вместе с движением «форда», вплоть до заключительной катастрофы, потрясающей жестокостью. Мысль читателя продолжается, встает картина суда земли, жестокого, но… справедливого. А потом, когда ищешь соответствия в действительности, встает вопрос: почему же это как будто правая сила земли обернулась в такую дрянь, почему в деревне потом люди буквально поели друг друга, где та сила, какая это сила, оборвавшая даже силу земли?
Рассказ подписан 22-м годом, когда еще оставались у нас следы интеллигентов, следы не то верования, не то ненависти, не то страха, не то уважения перед «властью земли» (того самого, из-за чего даже зачинатели, бравшие власть, не верили, что они ее удержат).
Правда, нельзя раскрыть символ старухи, обоссавшей голову зарытого в землю по шею интеллигента иначе, как последнего суда над интеллигенцией силы земли, а между тем в действительности этот же самый интеллигент вдребезги разлагает деревню и устанавливает свою власть, свой закон.
В новом рассказе надо передать силу суда интеллигенту, и это возможно сделать только, если и сама сила земли становится за интеллект.
(К этому история жизни бондаря{20}, который, поверив, что Бог находится не в церкви, а в разуме, переустраивает и свою жизнь и все суждения деревенских сходов).
(И в далеком плане: планета вращается неумолимо, без отдыха, там где-то в бездушной пустоте и вечно мчится с силой нагнанной скорости пушечного ядра, а между тем нам обеспечена тишина воздуха, наша плоскость, на которой мы строим дома, у нас неподвижность основания, вообще такой удивительный покой, что является даже всякая мечта, быт и чувство личной свободы и такого легкомыслия, что мы тратим время на добывание пера на голове белой цапли, чтобы украсить им шляпу парижской дамы. А уничтожить мечту, лень, легкомыслие — это значит заставить человека погрузиться навсегда в пустоту вращения планеты. «Власть земли», значит, вот эта необходимость и правда безустанной работы, а человек, значит, — отдых мира и тем самым бунт и протест: и свобода его, и дело разума, и дело искусств — все отдых мира. Вселенная нашла себе в человеке мгновение отдыха, человек — это мечта земли о покое).
Возможно ли пережитое нами пересмотреть в таком плане?
Начало очерка: Не могу понять побуждений для передачи факта в так называемый «беллетристической форме» и даже «полубеллетристической», для меня существует художественная форма — это одно, и совершенно другое — просто рассказать о факте, как он есть. Я говорю не о статистике и вообще научности, это ведь тоже что то вроде «беллетристической формы», только с другого конца, я говорю о простой беседе, какую мы ведем постоянно между собой в компаниях о жизни вокруг нас: это не наука, не художество, не беллетристика, а что-то само по себе и очень ценное, мотивом к чему бывает просто «отвести душу», и тут уж, конечно, одна мысль о беллетристике наполняет величайшей скукой… А ну ее к черту, «годится в роман», у меня этого добра и так хоть отбавляй, не проворотишь.
Поделиться книгой: