Четвёртый круг

Зоран Живкович

Четвёртый круг

Дамиру, разумеется, именно сейчас и именно потому

Пролог

Круг.

Он находился здесь ради Круга. Только это было важно и имело смысл. Все остальные вопросы, на миг появляющиеся на поверхности сознания и не задерживающиеся там, даже не удивляли его.

А стоило бы удивиться, потому что все было неправильно.

Хотя бы эта земля, по которой он идет… сухая, пыльная, бесплодная земля, прогибающаяся под ногами, словно плотный травяной ковер, неожиданно и необъяснимо упругая под его странно изменившимся весом, хотя он и не мог понять — легче стал или тяжелее. Но на все вопросы найдутся ответы, когда он достигнет Круга, если это тогда вообще будет иметь значение.

Небо творит свои чудеса, отличные от земных. Неправильные звезды образуют неправильные созвездия — однако это его, как ни странно, не тревожит, как и неясное сознание того, что все же стоило бы и побеспокоиться при виде этого неправильно раскрашенного темного свода. Он смутно ощущает, что это связано с тем, чем он занимался раньше, где-то в другом месте, в ином времени, но необходимость достичь Круга почти освободила его от власти прошлого. Почти, но не совсем.

Его память возвращается к тому моменту, когда он двинулся к Кругу. Два солнца низко висели на оранжевом небе, одно — большое и тусклое, а другое — маленькое и яркое. Маленькое солнце располагалось прямо над большим, так что во время заката казалось, будто два спаянных шара падают в океан пыли.

Он знал, хотя и не мог объяснить откуда, что в системе есть и третий член, которого он еще не видел. (Круг покоится, самое малое, на трех точках опоры, не так ли?) Все три солнца были скрыты сейчас массивным телом планеты, но скоро третье из них появится с противоположной стороны, за его спиной, а он должен к тому времени добраться до Круга.

Он обернулся назад, пока землю еще заливал последний закатный свет, но не увидел никаких следов на упругой пыли, хотя какая-то часть сознания подсказывала, что они там должны быть. Эту мысль заглушала другая, более ранняя, — необходимость Круга, — которая требовала, чтобы каждый шел к Кругу своим путем, не оглядываясь на старые следы.

Он понятия не имел, как выглядит Круг, но это не слишком его заботило. Когда он дойдет до Круга, то узнает его. Он не знал также, будет ли он первым или же остальные уже добрались туда, но это было неважно. Первый или последний — неважно, ибо только все вместе они могли закрыть Круг.

Когда он начинал об этом думать во тьме, смягченной однообразным блеском чужих созвездий, вокруг него открывались новые бездны незнания, однако и это не особенно его расстраивало и не мешало энергично шагать вперед.

Сколько всего их будет? Три, как солнц в этой системе? В этом есть смысл, однако Круг может покоиться и на семи точках. И на девяти. Какое число стоит над всеми остальными, образуя основу и достаточное условие Круга? Может, единица? Нет, никто в одиночку не сможет закрыть Круг. В любом случае он это скоро узнает.

Темнота не замедляла его шаг, потому что поверхность земли была абсолютно ровной вплоть до горного хребта, поднимавшегося где-то за горизонтом. Он не мог его видеть, но знал, что хребет там, как знал о третьем солнце.

Не было ни камней, о которые можно споткнуться, ни канав, в которые можно свалиться. Ему могло бы прийти в голову, что дорога специально расчищена для него, если б он не знал, что к Кругу не ведет никакой дороги. И все же ему не удавалось отделаться от ощущения, что поверхность земли здесь такая ровная именно для того, чтобы облегчить движение. Он чувствовал, что за этим кроется какой-то смысл, но был не в состоянии постичь его.

На миг он задумался: как же он успеет достичь Круга до рассвета? Слишком медленно он двигался, чтобы обогнать третье солнце. А затем эта мысль была отброшена. Круг должен быть закрыт, прежде чем голубой свет третьего солнца разольется из-за горизонта за его спиной. Значит, он скоро дойдет до Круга.

Низкие звезды, приглушенный блеск которых едва освещал дорогу, были не только незнакомы, но и почему-то действовали на него несколько странно. Он заметил это необычное свойство звезд, еще когда они только появились на небе, но лишь сейчас в нем пробудилось любопытство. Может быть, близость Круга оживила способность удивляться, которая лежит в основе всякого знания, хотя и не дает ответов на вопросы.

Звезды не мерцали. Их блеск был постоянным и одинаковым, словно он смотрит на них в космосе, где между глазами и звездами нет воздушного океана, изменения и вибрации в котором порождают неверный свет этих далеких солнц.

А может, воздуха здесь и вправду нет? Мысль, что он идет по миру без атмосферы, не имея никакой защиты от вакуума, не вызвала в нем паники. С некоторым любопытством он продолжил думать об этом, но совершенно бесстрастно, будто это не касалось его лично, будто он всего лишь увлеченный космолог, который, будучи захваченным нестесненной игрой демиургической фантазии, строит некую новую, странную модель вселенной, сложные уравнения которой допускают и такие неприличия, как прогулка по безвоздушной планете без какой-либо защиты.

Только затем он спросил себя, почему на ум пришло именно сравнение с космологом. Сквозь засыпанные золой воспоминания что-то попыталось пробиться на поверхность сознания, однако погасло в глубине, оставив в нем ощущение несбывшегося, недостижимого. А потом его мысли вновь обратились к немерцающим звездам.

Что-то не складывалось. Как же он здесь дышит, если этот мир лишен атмосферы? Ответа не было, по крайней мере такого, который он был готов принять. А один из ответов иного рода гласил, что на самом деле он не дышит, перестал дышать. Однако это значило бы, что он мертв. Мысль о смерти опять заставила вспомнить о Круге, а в Круге не было места концу. Круг — всегда начало и никогда — конец. Даже если и дойдешь до конца Круга, в действительности ты снова окажешься в начале…

И еще одно противоречило кажущемуся отсутствию воздуха. Он слышал звуки. Вначале ему казалось, что он слышит шум ветра, искаженный отзвук урагана, бушующего где-то в верхних слоях несуществующей атмосферы. Затем шум ослабел, стал ровным. Он прошел довольно большое расстояние, прежде чем узнал в этом гуле четкий ритм морских волн, бьющихся об изрезанные скалы дикого берега.

Однако и это продолжалось недолго. Правильность ритма волн стала усложняться. Появилась большая согласованность, вариации основного тона в других регистрах, дополнительные мотивы. Теперь это была не какофония, беспорядочное нагромождение случайных звуков, создающих гул, а искусственное построение, сочетание тщательно отобранных тонов, музыка.

Лишенный памяти, он был не в состоянии вспомнить эту мелодию, однако она что-то пробуждала в нем, нечто вроде восхищения, хотя и сдержанного. Может быть, дело было в сложности основной темы. Рондо абсолютно гармонировало с этим местом и этим моментом, как звуковое сопровождение его приближения к Кругу.

Но затем звук изменился, начал разрастаться, уходить вверх, чтобы через несколько шагов перейти порог слышимости, удалившись к высотам, доступным какому-то другому, более совершенному слуху. После него осталась тишина. Однако эту тишину было слышно, она была полна напряжения, предчувствия. Это был сигнал Круга.

Он узнал Круг лишь тогда, когда очутился на его границе. На земле не было никаких знаков, которых он почти ожидал увидеть, не было и какого-либо видимого устройства. Темное пространство перед ним, покрытое слоем упругой пыли, тянулось и далее, куда хватало взгляда, безмолвно ожидая голубого рассвета. Однако он точно знал, что прибыл на место.

Его место было свободно, а остальное он не мог узнать, пока не переступил границу.

Он остановился на минуту перед этим последним шагом. Не от колебаний, вызванных неожиданно проснувшимся страхом, а чтобы собраться с духом, сосредоточиться. Он ощутил быстрое, яростное набухание родников памяти, напор течения воспоминаний, которые с каждым мгновением все сильнее пробивались на поверхность, отворяя ему путь в прошлое.

Однако, прежде чем это случилось, он сообразил, что лишь получает ненужные ответы на столь же ненужные вопросы. Цель Круга и далее оставалась непостижима для него, однако стоя на границе, он понял, что здесь вообще речь идет не об ответах, а о новых вопросах. Вопросах, которые могут быть поставлены только когда Круг закроется. Настоящих вопросах.

Он закинул руку за спину и натянул на голову тяжелый капюшон из коричневого льняного полотна. Сделал это совершенно механически, до этого момента и не осознавая наличия капюшона вообще, как и рясы, достающей ему почти до пят. Он не знал, почему это сделал. Просто так показалось нужным. Круг, правда, не требовал смирения, но это знаком смирения и не было.

Больше никаких приготовлений не требовалось. Приглушенный голубой свет начал заливать окрестности, предвещая скорый рассвет, хотя третье солнце еще не показалось на горизонте за его спиной. Причин колебаться уже не было. В сгустившейся тишине, преисполненный одновременно восторгом и печалью, он вступил в Круг…

Круг первый

1. Храм и время

Омываемый утренними звуками окрестных джунглей небольшой храм купался во влажных испарениях (кончался сезон муссонных дождей). Это были звуки рождения и смерти, в которых лишь совершенно несведущий чужак смог бы найти какую-то причудливую красоту. Храм между тем был одинаково равнодушен к жизни и смерти, как и к красоте. Более тысячи лет он возвышался здесь незваным гостем, как немой равнодушный свидетель бесчисленных циклов взлетов и падений живых тварей. Минувшее тысячелетие лишь незначительно нарушило его первоначальную стройность, слегка повредив снаружи и наполнив мельчайшие поры в стенах маленькими растениями, чьи корешки бесконечно медленно, но неумолимо разрушали храм, производя действие, обратное действию медленного речного течения, которое угловатые камни превращает в гладкие валуны.

Равнодушие храма к миру, его окружавшему, абсолютно соответствовало божеству, которое здесь нашло приют. Огромная статуя Будды, занимавшая большую часть центрального зала, смотрела на джунгли немигающими каменными глазами, давно пребывая по ту сторону порога нирваны.

Где-то далеко во тьме веков святилище — хотя и одно из самых небольших в ряду древних храмов, которыми славились здешние края, — короткое время было местом паломничества: сюда приходили поклониться самому первому зодчему великих религий человечества.

Вечного покоя на бесконечных равнинах по ту сторону непроходимых ущелий людских страстей и суетных желаний нельзя было достичь без страданий. В других местах это страдание подразумевало другие испытания: подъем по бесконечной лестнице, приводящий и самых стойких на грань отчаяния, или исполнение причудливых обетов, растягивающееся порой на десятки лет.

Здесь же требовалось пройти сквозь джунгли, в которых таилось множество известных, а еще больше неведомых опасностей, до самого сердца субконтинента. Препятствия, возникавшие на пути к храму, многими воспринимались как необходимые испытания и создавали святилищу дополнительную привлекательность.

Но поскольку вернувшихся из храма было несоизмеримо меньше, чем отправившихся в путь, а их рассказы чаще всего вообще не упоминали нирвану, а повествовали в основном об ужасной судьбе менее удачливых паломников, природная мудрость самосохранения стала одерживать верх над изысканной метафизической гордыней.

Отважных путников становилось все меньше, и в конце концов остались самые преданные — монахи, фанатично равнодушные как к страданию, так и к храбрости, жизнь которых была без остатка отдана достижению конечной цели.

Храм был небольшим и мог дать постоянное убежище лишь нескольким буддийским монахам. В течение минувшего тысячелетия в нем чаще всего обитало по два монаха, как должное принимая от враждебных джунглей скупые дары и обильные опасности ради ничем не нарушаемого уединения, позволяющего полностью посвятить себя медитации.

Внешний мир лишь изредка нарушал этот хрупкий покой. Бывало, что святилище по несколько десятков лет не видело посетителей, да и те чаще всего были монахами, призванными заменить состарившихся или умерших. Новоприбывших ни отпугивал, ни вдохновлял опыт предшественников по восхождению к нирване. Совершенно в духе основ своей веры они принимали все это равнодушно, всецело захваченные собственным Путем.

Только в последние десятилетия многовековой истории храма мир, расположенный с той стороны безбрежного моря джунглей, стал настойчивее напоминать о своем существовании. Сначала это были белые дымные знаки в небесах, надписи, оставленные тоненьким пером, в смысл которых монахам проникнуть по большей части не удавалось.

Потом стали являться целые стада посетителей в чудных шумных повозках без запряженных животных, которые каким-то образом умудрялись прокладывать себе дорогу сквозь джунгли. Порой чужаки прилетали в неуклюжих яйцевидных поплавках без крыльев, но с четырьмя длинными руками, приделанными наверху и бешено крутящимися. Тогда листва и пыль разлетались по небольшой полянке перед храмом, где те опускались на землю, а с окрестных деревьев вспархивали многочисленные птицы, приведенные в ужас жутким ревом металлического хищника.

Эти путники отличались от разбойничьих шаек, не раз в прошлом грабивших святилище. Впрочем, реликвии храма не имели почти никакой мирской ценности. Чудовищных размеров статуи Будды, покрытые золотом, находились в больших храмах на юге, и грабители, обманутые в своих ожиданиях, изливали гнев, убивая и разрушая.

Но, в отличие от монахов, которых вся сила равнодушия к миру и приверженности вере не сделала устойчивыми к смертельному удару меча или ножа (как и к другим ударам, убивающим не сразу, болезненным, рассчитанным на долгую агонию), истукан Будды оставался, как и полагается, совершенно спокойным, когда разрушители откололи у него два массивных пальца на ноге и большую часть носа. Своим бесстрастным видом он словно издевался над неспособностью злодеев хоть чем-то ему по-настоящему навредить. Более того, половина левой ноздри, упав, пробила голову одному из грабителей, а двоих других здорово покалечила.

Новые посетители никому не желали вреда. Если не считать их шумных прибытий и отбытий, они были тихи и исполнены почтения к древним святыням. Разве что кратковременное беспокойство доставляли их маленькие черные коробочки, испускающие белые молнии в мрачной внутренности храма. Посетители обычно не задерживались надолго и часто оставляли дары, которые, без сомнения, имели ценность в их мире, однако монахам здесь, в сердце джунглей, стоящим над течением времени, они были ни к чему.

А затем, почти сразу, время начало свой бег и в маленьком святилище.

2. Свод демонский

Демоны проклятые, чтоб у них семя пересохло!

Собрались тут не вовремя, а дел полно. Стены стоят сухие, ждут, такая погода долго не продержится, а он и не чешется. Ушел в себя, заперся, ни бэ ни мэ, мучит его нечто. Только и видит что-то свое там, наверху, будь оно неладно! Нечистый его, прости, Боже, преследует, вижу это, а помочь не могу. Уже и монахи заметили, косятся на нас, чуют долгополые — дьявол здесь замешан, вспоминают слухи, что нас сопровождают. Шушукаются между собой, лишь только к ним спиной повернешься, шепчутся, головами вертят. Думают, я не вижу. Все я вижу. Вижу и то, что они делают, когда считают — никто на них не смотрит. Отродье сатанинское! Нагляделся я на них за всю жизнь, черти блудливые! Однако они меня кормят — так что меня это не касается. Тут я не судья. Есть кому их судить. Их прежде всего. У меня свое дело есть. Заботиться о Мастере, принести ему, отнести, найти. Краски смешать, кисти почистить, подмостья поставить. Рубашку и штаны постирать, убрать за ним, постелить. Угодить ему. Лишь бы рисовал. А он бросил.

Стены голые зияют, скоро осень, уже и игумен головой крутит, а ему хоть бы что. А ведь раньше такого не было. Уж я-то его знаю, скоро полвека с ним. Всегда умел постараться. Да еще как. Все на пути сметал. Я краски не поспевал готовить — так он их быстро изводил. Только дух переведешь — фреска уже готова. Красотища. Только бы стоял и смотрел. Как же он умеет изобразить Сына Божьего и святых! Христос у него всегда разный, и остальная братия тоже, прости, Господи, а Мария все время одинаковая. Я видел ее лишь раз, давно, в толпе, еще когда он учился ремеслу у покойного Теофила, земля ему пухом; да, я тогда был с ним, но не понял, что это она, ну, это неважно. А он не забыл. Все, что хоть раз увидит, на что глаз положит, — выходит из-под его рук. Точь-в-точь такое же. Дар сатанинский, а не Божий. Ну и пусть.

Когда он прославился, все стали нас звать. В этом краю нет монастыря, которого бы мы не расписали. И на север ходили, до самых рек больших, и даже безбожникам мы нужны были, чтоб им нечистый семя высушил. Он работает очень быстро и хорошо, очень хорошо, нет лучшего Мастера, но быть возле него в это время — храни нас, Боже! Будто одержим чем-то. Будто все черти ада его гонят. Усталости он не знает. Кажется — сейчас пена на губах выступит. Монахи прячутся за столпами, смотрят на него украдкой и крестятся. Легко им креститься: не на их горбу все это, а на моем. И я сам вначале крестился, а потом привык. Не до того теперь, чтоб креститься.

Затем приходит время дождей, фрески не схватываются со штукатуркой — и это другой человек! Добрый, как ангел. Ничего меня не заставляет делать. Все идет потихоньку. Он и мою работу делает. Видит, я состарился, так иногда даже и за мной ухаживает. Я ему говорю, чтоб не делал этого, когда нас другие видят. Чтоб не позорился. А он смеется: не считает это зазорным. Тогда мы подолгу разговариваем. Если хотите знать, он рассказывает так же чудесно, как и рисует. Просто заслушаешься. Правда, я не все понимаю. А вот что понимаю, так это разглядыванье людей. Он любит встать в стороне и смотреть. В толпе, на ярмарке. Подолгу, целыми днями. Смотрит на людей, скот, шатры. На поля и холмы вокруг. Порой что-то рисует углем, но чаще — запоминает. А потом я узнаю на фресках крестьян. Иисус — парень, который продавал корову, прости, Боже, или фокусник, что глотает огонь перед своим шатром. Святые у него — обычно пастухи да конюхи, Господи, спаси. Только Мария не меняется, но и она — крестьянка; сейчас уже, должно быть, беззубая и морщинистая, но на стенах точно такая же, как тогда. И на скольких стенах! Об этом никто не знает, поэтому никто и не возмущается. Если б игумены проведали, нас бы в самое пекло прогнали. Господь знает, Он все знает, однако это Его не заботит. А может, как раз сейчас его за это и наказывает. Смилуйся над нами небо, коли так.

Есть и кое-что, что у меня в голове не укладывается. Когда приходит осень, начинает моросить дождь и никак не может перестать, его обуревает что-то вроде тоски, но странной; он падает духом, начинает грустить, рассказывает о каких-то злых духах, маленьких, зеленых, которые поселяются у него в голове, мучают и истязают изнутри, мутят ему мозги. Понуждают его на что-то, — на что не знаю, он объяснить не умеет, — а он всеми своими слабыми силами сопротивляется демонам, будь они прокляты. И во сне не дают покоя ему. Я смотрю на него ночью, как он, весь в поту, вертится во сне, мечется по постели, а потом вдруг с криком подскакивает, таращится на меня испуганно, не узнаёт, руками машет, гонит меня от себя, будто и я сам, Боже, сохрани, одно из этих привидений. Но это проходит. Изменится погода, выпадет снег, и демоны разбегаются. Видно, не любят они белого. Не хотят следов оставлять. Это не скроешь от крестьян, у которых мы ночуем, видят они всё и слышат, а потом расспрашивают меня наедине, очень осторожно, чтоб не погрешить на Мастера, но все ж боятся, как бы им на дом проклятье не пало, как бы нечистый на их очаг порчу не навел. А я им говорю: ничего страшного, у Мастера лихорадка, вот он и бредит во сне, как у детей бывает, может, воздух здесь для него вредный, что ли, или вода. Они соглашаются, не спорят, однако вижу — легче им становится, когда мы уходим. Зовут попа окурить дом, очистить.

Через попов рассказы о демонах Мастера дошли и до монастырей, и игумены стали на разговор нас звать. А Мастер умеет вести беседу, тут ему равных нет, все в нашу пользу поворачивал, так что игумены еще и извинялись, однако все-таки присылали монахов последить за нами, пока мы спим, — не появятся ли демоны. Но нет их, пока Мастер рисует, тогда его другая лихорадка трясет и спит он как убитый, прости, Господи. Демоны приходят, когда он сидит без дела, осенью.

Вот так было до этого лета. А сейчас впервые раньше времени пришли, отродье вражье, чтоб у них семя засохло. Не дают ему покоя, но не так, как прежде, по-иному. Не бредит он по ночам, не просыпается в жару, но молчит все время, не разговаривает ни с кем, даже мне ни слова не промолвит. Стены его зовут, погода, того и гляди, испортится, а он за дело не берется. Однако он работает, не бездельничает. Велел мне поставить подмостья, а вокруг полотно натянуть, чтобы снизу никто не видел, что он творит. Я его спрашиваю: «Зачем? Ведь никогда так раньше не делали». А в ответ только: «Молчи и делай, как я говорю». Ну, я все устроил, а он спрятался там, так что никто не подглядит, даже я, и вниз слезает только за красками. А краски-то чудные, никогда раньше такие не использовал, яркие: синяя, розовая, желтая.

Жутко мне хотелось посмотреть, что рисует он, да и монахи пристали: хотели узнать от меня, коли от него никак. Вообще-то мне нет дела до долгополых, но если нечистый пришел к Мастеру, чтобы получить свое, — а ведь рано или поздно должен прийти за расчетом, — то нет для меня другого спасения, как у монахов, может, тогда и выкручусь. Но не легко случай найти посмотреть. Он и ест наверху, и спит, вообще не спускается. А сон у него чуткий, каждый шорох слышит. Но ведь человек он в конце концов, ему облегчаться нужно, хотя этот может и терпеть, уж я его знаю, может и не есть, лишь бы не сходить вниз. И все же спустился сегодня вечером, думал — никого нет, монахи на молитве, а меня в расчет не берет. И поднялся я…

3. Подсолнухи и десятичные знаки

Блестящая тарелка радиотелескопа бесшумно вращалась в голой степи, словно некий чудовищный подсолнух, безошибочно провожая далекую звездную систему в ее неспешном движении по небосводу — движении, соответствующем постоянному вращению небольшой планеты вокруг своей оси. Скупой растительный мир планеты, точнее, ее далекого экваториального пояса, никогда не знал подсолнуха, так что какому-нибудь местному наблюдателю такое сравнение и в голову не пришло бы; но это уже было неважно, ибо в этом небольшом мире не осталось ни единого представителя расы, создавшей столь сложную систему антенн.

Что произошло с этими искусными строителями. Умерли они, покинули родную планету или, быть может, развились в более сложные существа, полностью потеряв интерес к электронным игрушкам своего детства, — этого программа, управляющая сложным астрономическим комплексом, не знала, да такие вопросы ее, собственно, и не занимали. Она была приспособлена действовать абсолютно самостоятельно, что было не особенно тяжело, поскольку задание являлось достаточно простым.

Телескоп следил за радиосигналами из тройной звездной системы, на которую он был постоянно направлен благодаря удобному расположению этого далекого космического архипелага на небосводе и удачному склонению оси вращения планеты, около южного полюса которой комплекс и располагался. Программа, управляющая системой, не имела понятия, зачем телескоп направлен именно на эту почти невидимую точку в небе, а также почему его создатели избрали именно эту частоту, оставив без внимания все прочие, для приема слабых радиосигналов, непрерывно поступающих в теперь уже пустой мир после одиннадцати с половиной световых лет пути.

Никто ей, программе, не счел нужным объяснить причины, по которым существа, ее создавшие, были уверены, что как раз на этой частоте, а не на какой-либо другой, однажды должен прийти сигнал, совершенно отличный от естественного фона, который пока только и фиксировал телескоп с момента своего пуска в действие. Радиошум был особенно силен именно на этой частоте, поскольку наиболее распространенный элемент космоса также излучал на ней[1], поэтому приемное устройство должно было обладать сверхчувствительностью, чтобы из радиокакофонии вселенной извлечь почти безнадежно заглушённый голос той звездной системы, за которой следил телескоп. Но исчезнувшие строители астрономического комплекса вообще не взялись бы за возведение такой высокотехнологичной пирамиды, если б не были в состоянии обеспечить надлежащую чувствительность приемника.

Однако подобная чувствительность была необходимым, но недостаточным условием этого предприятия. Другим столь же важным свойством комплекса являлась его долговечность. Строители радиотелескопа, возможно, точно не знали, когда поступит ожидаемый сигнал, хотя на сто процентов были уверены, что рано или поздно он придет: иначе зачем единственное устройство такого рода на всей планете, столь самоуверенно направлено именно на определенную точку в небе?

Ожидание могло завершиться довольно быстро, но точно так же могло продлиться века и зоны. В любом случае степень долговечности астрономического комплекса являлась вторым необходимым условием; исчезнувшие технологические волшебники смело приняли вызов, почти противоречащий второму началу термодинамики, одарив чудовищное радиоухо терпением космического масштаба.

В то же время телескоп снабдили матрицей, которая должна была оповестить его о выполнении задания. Все записанные передачи сравнивались с этой матрицей с целью обнаружения ожидаемой правильности сигнала, которой никак не могло быть в хаосе естественного радиофона. Проектировщики программы «прислушивания» к далекой тройной звездной системе — входящей в состав красивейшего созвездия, которое жителям другого, почти столь же удаленного, космического острова упорно напоминало крест — точно знали, чего ожидают, отобрав именно эту матрицу из множества других, точно так же способных отличить шум вселенной от голоса разума.

Все эти матрицы имели в своей основе какой-нибудь универсальный математический ряд легко выражаемый бинарным кодом. Таковы, например, последовательность простых чисел или какая-нибудь общая физическая константа. Хотя каждый подобный ряд несомненно указал бы на наличие развитого космического интеллекта, программа, надзирающая за работой огромного радиотелескопа, осталась бы абсолютно равнодушной, даже зафиксировав нечто в этом роде. Творцов программы интересовал не любой космический разум, каким бы развитым он ни был, а совершенно определенный, для поиска которого специальная матрица и была создана.

Последовательность, содержащаяся в этой матрице, отражала одно из фундаментальных математических отношений — отношение между площадью круга и его диаметром. Как бы эти две величины ни увеличивались или уменьшались, отношение между ними во всем космосе оставалось неизменным, хотя и, как считалось, не могло быть выражено конечным числом. Математики разных миров, как правило, достаточно рано открывали это единственное отношение, обозначая его экзотическими символами, среди которых π относится не к самым причудливым.

Допущенная десятичная бесконечность числа π обусловила то, что среди небольшого процента космических математических сообществ оно из безопасной гавани рационального отчалило к штормовой пучине мистического. Следовательно, культы и секты, связанные с числом π, не ждало технологическое будущее, но их это особо и не заботило. Что эти пловцы беспокойных духовных вод получали взамен — и получали ли вообще, — этого жители тихих математических гаваней не знали, так же, как от их понимания ускользало полное равнодушие мистиков к несомненным удобствам и благам технологических цивилизаций.

Главная программа астрономического комплекса не знала, почему ее создатели предпочли матрицу с числом π всем остальным, которые столь же успешно могли бы отделить упорядоченный сигнал от бессвязного космического шума. Как и другие неясности, связанные с ее исчезнувшими проектировщиками, эта также не пробуждала в ней любопытства, поскольку любопытство вообще не входило в число ее свойств.

Однако аккуратности в ней было более чем достаточно. Крайне старательно и педантично, как и было задумано, она с момента своего запуска в работу преобразовывала усиленные радиосигналы определенной частоты из тройной звездной системы в двоичный ряд который потом сравнивался с заданной матрицей.

Матрица содержала дробь с количеством знаков 3 418 801, что было намеренным сверхизлишеством. На практике нулю равнялась уже вероятность того, что какой-нибудь природный процесс может по воле случая — и это на любой мыслимой частоте, в течение бесконечно долгого времени и в любом месте вселенной — произвести радиосигнал, двоичная «копия» которого совпадет с числом π хотя бы до десятого знака. Однако строители телескопа, очевидно, слишком дорожили своим проектом, чтобы допустить хотя бы малейшую случайность, пусть и находящуюся по другую сторону вероятности. Огромное быстродействие компьютера, в котором была размещена матрица, делало возможным подобное экстравагантное излишество.

Хотя время для программы, не обладавшей сознанием прошлого, ничего не значило, она неусыпно следила за радиошепотом, доносящимся с расстояния в одиннадцать с половиной световых лет, уже очень долго, даже по меркам больших галактических орбитальных хронометров. Сравнение принятых сигналов с указанной матрицей в течение огромного количества времени не шло далее второго знака. Эти случайные совпадения программа отметала столь же равнодушно, как отвергла бы и совпадение до предпоследнего из заданных 3 418 801 знаков числа π. То, чего она ожидала с космическим терпением, было точным, полным соответствием матрице.

А когда однажды это наконец случится — в чем не было никакого сомнения, — программа межзвездного «прислушивания» не испытает ни облегчения, ни восторга. Совершенно равнодушно, как в течение целого ряда эонов ожидания, проект соскользнет в петлю, которая активизирует новый программный блок. Что случится затем — прикажет ли этот новый блок программе законсервироваться и выключиться, поскольку основная цель, для которой она была создана, достигнута, или же переключит на выполнение нового задания, дальновидно предусмотренного ее исчезнувшими творцами, — об этом программа ничего не знала. Однако это незнание ее не беспокоило. Неспособная на какие-либо чувства, начиная от радости и любопытства и кончая страхом, программа не страшилась неизвестности, которую несло будущее.

4. Черепахи и Рама

Какая любовь в Шринавасе жила дольше — к религии или к компьютерам — было неясно.

Сам он их не отделял друг от друга, они были для него лишь двумя проявлениями одной и той же веры. Одно невозможно без другого, утверждал он. Как я могу создавать новые электронные миры в небытии по ту сторону экрана без глубокого понимания Бога? Без оглядки на Его пример? Дело было не в добре и зле. Его Бог стоял по ту сторону этих второстепенных свойств. Главным было совершенство. Погружение в бездны компьютерного программирования представляло собой новый, еще нехоженый путь к постижению этого совершенства.

Тех, кто знал Шринавасу поверхностно, весьма изумило его быстрое решение оставить большой университетский центр, где его ждала блестящая карьера в компьютерном отделе, который уже десятилетиями снабжал крупные фирмы Востока самыми лучшими мозгами. Мозги эти баснословно дорого стоили, однако затраты, как правило, с лихвой окупались. Мир уже во многом превратился в единый мегакомпьютер.

Те же немногие, кто с Шринавасой был более близок, изумлялись только тому, что свое решение он не принял ранее. В ранние студенческие годы его страстная увлеченность буддизмом вызывала удивление, а порой и насмешки окружающих, но впоследствии, с ростом уважения к его компьютерному таланту, который многие приравнивали к волшебству, стала восприниматься как часть необычной личности Шринавасы, причем существенная, если не самая важная часть.

Эта приверженность Шринавасы буддизму, как и следовало ожидать, имела мало внешних признаков; она выражалась прежде всего в его замкнутости, склонности к самоуглублению, стремлению к одиночеству и порой болезненной сосредоточенности. Однако из своих медитационных путешествий Шринаваса возвращался не только с плодами веры, но столь же часто, если не чаще, приносил и принципиально новые взгляды на программирование, и это снискало ему славу первого буддиста-практика, по поводу чего он лишь пожимал плечами.

Самодостаточность Шринавасы оставляла немного возможностей для близких отношений с окружавшими его людьми. Никто не мог похвастаться дружбой с ним, хотя многие старались с ним сблизиться; кого-то привлекали особенности его характера, кого-то толкало к нему тщеславное желание быть замеченным в его обществе. О связях Шринавасы с девушками ничего не было известно, но это не вызывало больших подозрений в мире, который во многом отбросил предрассудки по поводу иных форм любви.

Правда, были студентки, которые утверждали, что взгляд Шринавасы задерживался на них дольше, чем просто случайный; некоторые даже, из спортивного интереса или желая что-то доказать, пытались его соблазнить, но вскоре бросали, разочарованные даже не какой-то рассчитанной холодностью (против этого были средства), а полным его незнанием правил этой древнейшей игры. «Будто компьютер совращаю!» — подвела итог общим усилиям одна из девушек.

Точно так же потерпел фиаско и один представитель «мужской» части преподавательского состава, истолковавший равнодушие Шринавасы к девушкам как сигнал к действию. В отличие от студенток, которые перенесли неудачу стоически, он свое поражение воспринял очень тяжело. Одно время он направо и налево хвастался успехом, в который никто не верил, не только из-за его вечной похвальбы своими победами, но и потому, что сам факт казался слишком невероятным. Представить, что Шринаваса вступил в такую связь, было просто немыслимо. Несостоявшийся соблазнитель впал затем в глубокую депрессию, от которой избавился только когда предмет его страсти исчез из университетского круга, а сам он нашел утешение в возобновлении одной старой связи.

И все же нельзя сказать, что у Шринавасы совсем не было эмоциональных контактов с внешним миром. Когда он собрался отправиться в маленькое буддистское святилище в сердце джунглей, перед ним встала проблема, которая требовала разрешения. Их можно было взять с собой или оставить здесь. Две маленькие черепахи, полученные им еще мальчиком в качестве приза за победу в каком-то пустяковом соревновании по компьютерным играм, стали теперь тяжелым бременем.

Выиграть было легко — программы писались любителями, намного больше которых он знал уже тогда, — однако если б Шринаваса догадывался, что будет призом, он с радостью согласился бы на второе место. Сначала он не знал, что с ними делать, но потом понемногу привык к медленному ритму их простой жизни, несложным обязанностям, которые они на него налагали, и их незаметному присутствию. А отвыкнуть для него всегда было тяжелее, чем привыкнуть. Шринавасу не задевало, что черепахи его не узнавали и одинаково реагировали как на него, так и на любого из редких гостей, приходивших к нему и иногда забавлявшихся с ними.

Хоть и односторонняя, связь с черепахами стала для него важной, как своеобразная компенсация отсутствия близости с людьми. И именно ответственность, которую Шринаваса ощущал по отношению к ним, в конечном счете перевесила. Взяв черепах с собой, он должен был и дальше держать их в маленьком стеклянном домике, ибо очутившись в джунглях вне его, они стали бы легкой добычей многочисленных хищников. Он никак не мог отогнать мысль об их неизбежной и медленной агонии в этом безопасном убежище в случае, если с ним что-то произойдет. Странно, но возможность собственной смерти беспокоила Шринавасу намного меньше, чем возможность гибели от голода и жажды черепах, запертых в стеклянном сосуде.

Итак, Шринаваса отвез их в зоомагазин в ближайшем городе и подарил хозяину. Черепахи перемену места жительства приняли равнодушно, как принимали и все остальное. Когда он выходил из магазина, буддист в нем завидовал их беспредельному равнодушию к внешнему миру, тогда как другая часть его личности на миг пожалела о симпатии, не разделенной даже в момент расставания.

На обратном пути в университет, эта же сторона личности, еще открытая, поставила Шринавасу лицом к лицу с действительными масштабами одиночества, ожидавшего его в храме в джунглях, заставив задать себе вопросы, ранее почему-то не приходившие в голову. Но прежде чем эти вопросы оформились окончательно, из рациональной части его существа пришла мысль, вмиг их прогнавшая. Да ведь он не будет в святилище один! С ним же будет Рама.

5. Адский договор

Поднялся я и увидел…

Ох, сатана, отродье адское, чтоб тебя гнев Господень стер с лица земли, будь ты проклят во веки веков!

Что ты с ним сделал? Неужто ты превратишь Мастера в раба своего послушного, заставишь его учинить святотатство такое только ради удовольствия своего? И это в храме Божьем, где место лишь только Сыну Его пресвятому, Марии, Деве благородной, да другим святым, чьи имена ты устами своими погаными и помянуть не смеешь!

Неужто он будет рисовать картины адские, осквернит стены освященные твоими испражнениями, загадит чистоту дома Господнего дерьмом преисподней?

Скрыть это уже нельзя. Даже имей я время и возможность, не смог бы незаметно заштукатурить целый свод с этой картиной царства сатанинского. Долгополые, чтоб им пусто было, уже шныряют вокруг, точно звери, почуявшие кровавый след и скоро увидят это изображение, на которое Мастера демоны подвигли. А когда игумен прознает, что в его монастыре поселился сам нечистый, чтоб над Всевышним в лицо насмехаться…

Даже и подумать об этом не смею, нет нам спасения. Ни ему, ни мне, его невинному слуге. Невинному — да, но ведь все меня виноватым считать будут. Ты помогал ему почти полжизни, так докажи, что тень вражья и на тебя не пала! Кто вспомнит, что он даже краски мне не дал смешивать для этого сатанинского богохульства, что я это только сейчас в первый раз увидел. Да лучше б я ослеп, чтоб никогда не видеть…

Даже когда меня еще ребенком пугали картинами преисподней, да так, что я их до сих пор боюсь, ни один из тех страшных рассказов и сравниться не мог с тем, что Мастер по воле дьявольской нарисовал на своде храма Всевышнего! Правоверный и вообразить не может такую пустыню адскую бескрайнюю, без единой твари Божьей, без растений, зверей, людей, любезных оку Господнему. Только серое, смерть бесконечная, и нигде ни единого знака Спасителя.

А посреди этого ужаса неземного, какого во всем мире и до Творения не было, все же есть знамение, знак сатанинский — круг нечистого… Там, где место кресту пресвятому!

Ох, бедный я, несчастный. И за какие грехи мне наказание такое? Нет на мне ничего! Мастер хотя бы знает, за что страдает. Дар его силен чудовищно, и я с самого начала подозревал — не от Бога это. Может, эта догадка и есть мое прегрешение единственное. Ну не может Господь любить тех, кто по таланту к Нему Самому приближается. Способности Он дает, но умеренные, скромные, чтоб одаренного гордыня не обуяла, чтоб не подумал тот с Ним силами мериться.

А коли эту границу кто перешел, так то уже не Божий, но дьяволов дар. Сатана, ангел падший, в битве вечной, нечестивой со Всевышним посягает на души людские, хочет их из-под крыла Божьего отнять, чтоб потом наслаждаться их муками вечными в безднах адских горестных.