Помоги проекту - поделись книгой:
Без фонарика нечего было и думать соваться туда. Во тьме я могла попросту проскочить «люк», из которого провалилась в галерею, а у меня не было пока ни желания, ни сил выяснять, как далеко она выходит на поверхность с другой стороны. К тому же нельзя сбрасывать со счетов того, кто хозяйничает в подполе. Или хозяйничал… Судя по заброшенности подвала, прошло не меньше пары лет с тех пор, как кто-то спускался вниз.
От голода и от мыслей о психопате (кем же еще он мог быть, кроме психопата?) голова моя стала соображать с необычайной ясностью. Первым делом я проверила, как действует конструкция, открывающая дверь изнутри подземелья.
Для этого мне пришлось заползти в нору. На пороге мне попались два торчащих из земли на высоту моей ладони черных бруса, и я поразилась, как не заметила их раньше.
Камень с углублениями для пальцев вернулся в первоначальное положение и, не закрывая двери, я вновь надавила на него.
Стоило мне утопить камень в землю, как черные брусья в двух шагах от меня неторопливо поехали вниз, будто кто-то невидимый нажимал на них с той, солнечной, стороны. Так вот почему я не заметила их, когда выбиралась наружу!
Я вылезла из пещеры и прикрыла дверь. Дожидаться, когда «засов» снова вернется на место, не стала – только расправила длинные лианы плюща со смешными чешуйчатыми шишечками так, чтобы они закрывали проход. Когда я закончила, ни один человек с расстояния в десять шагов не смог бы сказать, что за этим качающимся от ветра зеленым водопадом может скрываться дверь.
Оставалось вылезти из малинника. И здесь мне помог тот, кто когда-то соорудил шалаш: по едва заметным следам, разве что не обнюхивая землю, я нашла остатки тропинки среди колючих злых побегов. Правда, мне пришлось пробираться ползком, на животе, обдирая локти и собирая животом очень недовольных букашек и кусачих муравьев, но в конце концов я, извиваясь ужом, выползла на поляну. Поднялась, стряхивая насекомых, и обернулась, оценивая проделанный мной путь.
Метров пятнадцать, не больше! А мне-то казалось, что я героически преодолела по меньшей мере километр! Оглядевшись вокруг, я вдруг поняла, где нахожусь: в километре от нашего дома, в глубине соснового леса. И этот холм был мне знаком – гуляя, я несколько раз проходила мимо него! Что ж, теперь я хорошо знала, в какую сторону идти и как найти потом это место.
Пошатываясь, на подгибающихся ногах, я побрела по дорожке. Чем ближе я подходила к дому, тем явственнее вставала у меня перед глазами стеклянная банка, в которой колыхалась прозрачная жидкость. Я не заметила, как добралась до мрачных елей, за которыми виднелась наша изба, а за ней – нежно-голубое озеро, и остановилась, напряженно обдумывая, что говорить в оправдание своего отсутствия.
Но в голову, как назло, не лезло ни одной мысли. Стоять до вечера под прикрытием тяжелых ветвей было глупо, и я осторожно двинулась к сараю, отряхивая с себя самых упорных муравьев, проехавших на мне весь путь от шалаша до еловой чащи.
Дойдя до погребицы, я остановилась, не сводя взгляда с двери, почти сливавшейся со стеной. Мне не верилось, что всего несколько часов назад я прижималась к этой стене, дыша полынной горечью, в страхе, что муж вот-вот меня найдет.
Что-то мешало мне, болталось на поясе, и я сняла с ремня фонарь, о котором совсем забыла. Машинально щелкнула переключателем – и вдруг на двери, скрытой в тени навеса, возник неуверенный желтый кружок. Неужели заработало?!
Фонарик и впрямь ожил. И хотя луч его выглядел совсем бледным в дневном свете, я отчего-то почувствовала уверенность, что больше он не сломается.
Только этой уверенности мне и не хватало. Не раздумывая больше, я шагнула к потайной дверце и решительно потянула на себя железную ручку, холодившую пальцы.
Мне было очень, очень страшно, но меня не оставляло чувство, что я во всем должна разобраться сама, раз уж влезла в это дело. Впервые мне удалось сделать то, на что я никак не считала себя способной, и теперь я не могла уйти, не выяснив все до конца.
Существовала и еще одна причина, отчего я собиралась снова лезть в подпол одна, не позвав на помощь ни мужа, ни Григория. Тогда мой подземный ход перестал бы быть моим. Я ощущала себя ребенком, нашедшим сокровище. Подо мной лежал не просто вырытый много лет назад туннель – это было зримое доказательство того, что я на что-то способна! Я не хотела делиться им ни с кем. Меня бы высмеяли, оттерли в сторону и незаметно забрали бы мое сокровище, запретив даже приближаться к нему.
И еще – шалаш, лесной домик… Смешно, но мне хотелось вернуться туда, сидеть в малиннике скрытной птичкой, зная, что никому не под силу найти меня там. Открой я тайну подземного хода, и про шалаш можно было бы забыть.
«Может быть, я расскажу потом, когда точно выясню, что находится в банке… Вдруг я ошиблась? Зачем поднимать тревогу раньше времени?»
Я уговаривала себя, а сама спускалась вниз по лестнице, снова с каждой ступенькой погружаясь в холод, точно заходя в воду Светлого озера. Вот и дно. И черная дыра провала, вокруг которой торчат зубастые края обломившихся досок. Я посветила вниз, избегая приближаться к полкам, и увидела совсем неглубоко под собой обломки сгнившего дерева.
Далеко обойдя пролом, чтобы не упасть снова, я медленно начала приближаться к полке, избегая светить на нее фонариком, избегая даже смотреть на нее! В горле у меня пересохло. В эту секунду я горько жалела, что не позвала с собой кого-нибудь. Но вместо того чтобы бежать отсюда прочь, я продолжала крохотными шажочками двигаться к банке.
В четырех шагах от нее фонарик затрясся в моей руке. Я ничего не могла поделать с этой предательской дрожью. Погреб вокруг меня обернулся склепом, холод подземелья стал ощущаться как стылое дыхание смерти. Жуткий образ пробрался ко мне в голову, омерзительный и тошнотворный, как прикосновение к разложившемуся трупу…
Я представила, что и
Но этот удар нечаянно оказался целителен: я пришла в себя. Физическая боль вытеснила гадкую фантазию. И все равно не могу описать, что мне потребовалось преодолеть, чтобы заставить собственную руку поднять фонарь и направить его на ряд одинаковых банок.
Запрещая самой себе отводить взгляд, я подошла близко и с отвращением уставилась на плавающие белые шарики. Господи, какой кошмар… Если бы в эту секунду ко мне сзади кто-нибудь прикоснулся, я сошла бы с ума.
Словно завороженная, я смотрела на коричневый зрачок в белой сфере яблока. Он был похож на ядро грецкого ореха – такой же морщинистый, точно скомканный. И в самом деле, поразительное сходство…
Я сама не заметила, что наклонилась так близко к банке, что стукнулась об стекло носом. «Глаза» находились прямо передо мной. Я смотрела на них – десять секунд, двадцать, минуту… И вдруг начала смеяться. Должно быть, в смехе моем слышались истерические ноты, но я ничего не могла с собой поделать – облегчение было слишком велико. Не было, ничего не было! Не было психопата-убийцы, коллекционирующего части тела своих жертв! Не было заспиртованных глазных яблок, спрятанных в подполе! Не было десятков трупов – ничего из того, что навязало мое болезненное воображение под воздействием темноты!
И если бы я раньше вспомнила о любви Карла Ефимовича к маринованным перепелиным яйцам, это позволило бы мне избежать многих жутких минут.
Продолжая нервно смеяться, я безбоязненно сняла ближнюю банку с полки и, зажав под мышкой, принялась взбираться обратно по лестнице. Наверху я поставила ее ближе к двери и внимательно рассмотрела.
Пожалуй, ошибиться и впрямь было несложно. По заказу Гейдмана местная повариха готовила для него яйца по особенному рецепту: разрезала их на две части и каждую часть фаршировала половинкой грецкого ореха. Самое смешное заключалось в том, что пару лет назад меня угощали этим лакомством, и оно показалось мне ужасной гадостью. Сейчас я готова была поклясться, что нет ничего лучше, чем перепелиные яйца в маринаде!
Со смешанным чувством невыразимого облегчения и глубокого стыда за саму себя и свои страхи я выбралась из помещения и со спокойной душой направилась к избе. Обогнула угол дома, и возле крыльца нос к носу столкнулась с Григорием.
Судя по ужасу, отразившемуся на его лице, выглядела я живописно.
– Господи, Лилия, – проблеял он. – Что с тобой случилось?
– Неудачно упала, – совралось у меня само собой.
– У тебя джинсы мокрые!
– …в озеро, – дополнила я. – Извини, мне нужно переодеться.
Взбежав по ступенькам, я обернулась. Гриша, наклонив голову, разглядывал ровный, точно края тарелки, берег озера, очевидно, пытаясь понять, как с него можно куда-то упасть. Я постаралась неслышно прикрыть за собой дверь, чтобы не отвлекать его от размышлений, и устремилась в кухню. Меня мучил голод, и, представляя себе холодную куриную ножку, ждущую меня в холодильнике, я совершенно упустила из виду, что Клара Ивановна недавно ввела новую традицию.
Ланч!
Лидия, Олег и сама Клара Ивановна восседали за круглым столом и вкушали второй завтрак. Не знаю, каким чудом Григорию удалось избежать его. Все трое были преисполнены осознания важности момента – попробуй не преисполнись, когда Клара Ивановна контролирует каждое твое движение, включая непроизвольное подергивание лицевых мышц. На большом блюде стыла вареная картошка, а Олег готовился разделывать курицу – ту самую, которую я собиралась украсть из холодильника. И в эту ответственную минуту я влетела в столовую и предстала перед ними.
Лидия несолидно ойкнула. Олег уронил нож, и тот громко звякнул о край тарелки. Клара Ивановна выпучила глаза. Все трое молча уставились на меня, забыв про свой ланч.
В стороне стоял старинный буфет с зеркальными дверцами, и, переведя взгляд с нашей хозяйки на свое отражение, я поняла, почему Григорий и все остальные так отреагировали на мое появление. То, что отразилось в зеркале, превзошло мои ожидания.
По моему облику можно было подумать, что последний месяц я провела на обширной плантации, внося свою скромную рабочую лепту в благосостояние ее владельца, и была неоднократно бита им за некачественный труд. Джинсы, перепачканные и мокрые, протерлись на коленях, а футболка выглядела так, словно ее изваляли в луже, прежде чем отдать мне. Левую щеку пересекала длинная кривая царапина (я так и не вспомнила, когда заработала ее), под правым глазом почти картинно размазалась грязь – точь-в-точь серо-сиреневый фингал. Верхняя губа после удара фонариком распухла и покраснела.
Хуже всего выглядели руки. Борьба с плющом не прошла для них бесследно, и мои ладони стали напоминать лапы зеленого великана Шрека, мультфильмы про которого очень любит Федя.
В волосах у меня запуталась старая паутина со всем ее содержимым, включая давно почившего восьминогого хозяина. Его кривые лапки торчали вверх, а рядом с ним упокоилась сушеная муха, внося в композицию долю экспрессии.
– Лилия, что это?! – придя в себя, взвизгнула Клара Ивановна, выпучив глаза и тыча пальцем в мою прическу. Все остальное почему-то меньше поразило ее.
Не знаю, в чем была причина, но я вдруг почувствовала себя легко и свободно, как будто, пробравшись через подземный ход, ободрала об его каменные стены наросшую на мне за много лет боязнь ляпнуть что-нибудь не то, страх быть высмеянной и наказанной.
– Готовлюсь к Эскоту, Клара Ивановна, – почтительно сказала я с полупоклоном. – Нельзя отставать от Европы!
Она впервые не нашлась что сказать. Зато Олег пришел в себя.
– Где ты была?! – резко спросил он. – Отвечай!
– Гуляла после завтрака. Нагуливала аппетит. Клара Ивановна, вы позволите?
Клара Ивановна не ответила. Я мелкими шажочками приблизилась к блюду, стоявшему посередине стола, и, пошевелив над ним пальцами, от которых остро несло хмелем, решилась: прежде, чем кто-то успел что-нибудь сказать, примерилась к куриной ноге, ухватила скользкую теплую ляжку и с хрустом оторвала ее. Лидия испуганно вскрикнула.
– Простите, – извинилась я. – Мне нужно принять душ. Я присоединюсь к вам позже, с вашего позволения, Клара Ивановна.
Я пошла к выходу, сдерживая желание вцепиться зубами в нежное куриное мясо сию же секунду. Навстречу мне в коридоре повстречался Григорий, возвращавшийся в компанию нашей мучительницы, и я благожелательно улыбнулась ему, предвкушая скорую трапезу.
Но, очевидно, я недооценила силу образа «женщина с куриной ногой». Вместо того чтобы ответить мне улыбкой, Гриша отпрянул в сторону и прижался к стене. Взгляд у него стал такой, словно он опасался, что участь обезножевшей курицы может постичь и его.
Я пожала плечами, прошла мимо и поднялась на второй этаж, в свою комнату. В одном из ящиков совсем недавно мне попадался большой фонарь, надо было найти его.
– Почему вы ничего не сказали мне?!
– Что именно? – весьма правдоподобно удивилась Евгения Черникова.
Она провела Сергея в дом, несколько раздраженная тем, что он заявился так рано.
– А вы не догадываетесь?
Бабкин обернулся к ней, и Черниковой, про себя называвшей сыщика «этот увалень», вдруг стало не по себе. Она крайне редко тушевалась в присутствии мужчин, но теперь едва не покраснела от смущения, как девчонка под тяжелым давящим взглядом.
Бабкин был чертовски зол.
Во-первых, завтрак в пансионате «Рассвет» превзошел худшие его ожидания. У Сергея было недоброе предчувствие, что еще три-четыре дня, и морская капуста покажется ему вкусной пищей. На эту печальную мысль его навело наблюдение за остальными отдыхающими, которые с видимым аппетитом поедали вонючие темно-зеленые волокна, похожие на умерших от истощения червяков.
Во-вторых, приезд Илюшина откладывался. Дело, которое Макар должен был закончить в один день, вдруг вышло на новый виток, и напарник позвонил во время завтрака, чтобы сообщить: пока Бабкину придется работать одному.
В-третьих, клиентка утаила важные сведения, и Сергей узнал их случайно от постороннего человека. Если бы не болтливость доктора, дело все еще представлялось бы ему в ином свете.
– Так почему? – рассерженно повторил он. – Три исчезновения за последний месяц! Не одно, а три! Вы понимаете, что это все меняет?
– Понимаю. Но и вы поймите меня: я должна была удостовериться, что вы в состоянии сами узнать нужную информацию!
Сыщик едва не вспылил. Он помолчал, затем ровно сказал:
– Я вам не мальчик, чтобы проходить тест на профпригодность. Либо мы работаем, а не проверяем друг друга, либо вы ищете специалистов по своему вкусу. Решайте.
В эту минуту Сергей почти хотел, чтобы Черникова сказала «нет», тем самым дав ему законное основание вернуться в Москву. Но она поджала тонкие губы и произнесла, глядя перед собой:
– Извините. Наверное, я действительно… – вторую часть фразы выговорить оказалось значительно труднее, но Евгения справилась с собой и закончила: – …была не права.
– Что еще вы мне не сказали?
– Больше ничего. Только это.
– Что вы знаете об исчезновении девушек?
– Ничего!
– Этого не может быть. Как минимум вы должны были видеть их. А если не вы, то ваша дочь. Давайте позовем Матильду и спросим ее об этом.
– Нет, не позовем и не спросим! – отрезала Черникова.
– Почему же?
– Потому что я запрещала Матильде общаться с ними!
Повисла пауза. Женщина свирепо смотрела на Бабкина, словно сторожевой пес, опасающийся вторжения чужака в конуру с щенятами. Сергею стало и смешно, и досадно. Он попытался скрыть улыбку, но у него ничего не получилось.
– Что смешного? – сердито спросила Черникова.
– Если вы запрещали с ними общаться, то Матильда наверняка знает больше, чем вы думаете. Кстати, чем был вызван запрет?
Черникова молчала, насупившись, и Бабкин напомнил:
– Мы, кажется, договорились, что вы рассказываете все, что знаете.
– Черт с вами! – в сердцах сказала Евгения. – Я расскажу. Но, предупреждаю, это не имеет никакого отношения к их исчезновению! Просто они мне не нравились, вот и все. Особенно Верка! Наглая, развязная девица, пристающая к мужчинам… Зачем моей дочери такая компания? Удивляюсь Григорьевой, которая закрывала на все глаза.
– На что – на все? – насторожился Бабкин.
– Ольга Романовна замужем, и очень удачно, – объяснила Черникова. – Муж у нее хирург в частной клинике. Весьма успешный и привлекательный мужчина! Он приезжает к ней каждые выходные. А эта мелкая дрянь откровенно крутит перед ним хвостом и заигрывает! Думаете, почему она все время вертится в пансионате?
– У нее здесь работает родственница.
Женщина от души расхохоталась:
– Ох, только мужчины могут быть такими наивными! Ей сто лет не сдалась престарелая тетушка! Верка – провинциальная щучка с острыми зубками, она спит и видит, как бы затащить к себе в постель мужа заведующей. А вы, мужики, ну такие дурни!
Она с горечью махнула рукой, без малейшего сомнения причисляя Бабкина к сонму дурней. Сергей не собирался возражать.
– А вторая? – спросил он.
– Такая же, только в уменьшенном масштабе, – не задумываясь, ответила Евгения. – И поглупее. Господи, Сергей, вы поймите: они из Вязников! Вы были в этой дыре, видели, как там люди живут?!
Сергей хотел ответить, что живут так же, как везде в России, но не стал. Не имело смысла спорить с клиенткой, убежденной, что любая жительница Вязников мечтает уехать в Москву.
– Когда Верка пропала, мы с Матильдой ходили за грибами, и поэтому я не знаю подробностей. Но не сомневаюсь, что она кувыркалась в чьей-нибудь постели!
– А другая девушка?
– Что – «другая девушка»?
– Тоже кувыркалась?
– Не знаю, – поколебавшись, призналась Евгения, не уловив иронии. – Катя младше и не такая распущенная… Она приезжает несколько раз в неделю с корзиной яблок, встает возле столовой и за пару часов продает весь товар отдыхающим. Предприимчивая девчушка. Но я все равно хочу, чтобы у Матильды был другой круг общения!
– Хорошо, хорошо, это я понял, – нетерпеливо бросил Сергей. – Значит, обе девочки появлялись здесь регулярно? Правильно?
– Два-три раза в неделю, иногда чаще, – Черникова с каждым новым вопросом теряла терпение и наконец не выдержала: – Но почему такой интерес к ним?
Поделиться книгой: