Последний барьер

Нехорошие предчувствия нашего друга подтвердились. Ведомство прознало о его проекте до того, как работа над ним была завершена. Но самые дурные опасения все-таки не оправдались. Автор провокационного репортажа остался жив, отделавшись лишь легким — читай привычным для бывалого сталкера — испугом. А также понес кое-какие материальные убытки. Не слишком значительные, но с учетом потраченного времени, вложенного труда и связанных с ним надежд утрата была невосполнимой.

Собранные и подкрепленные доказательствами видеоматериалы уже лежали на монтажном столе, когда Семена известили, что его безымянный, но стоящий на особом попечении пациент скоропостижно скончался. Внезапная остановка сердца — таково было заключение присматривающих за ним днем и ночью врачей. Конечно, их это безмерно удивило, поскольку выздоровление больного протекало стабильно и ничто не предвещало столь плачевного исхода. Не удивился ему лишь Мерлин. Более прозрачного намека на то, что Ведомство разнюхало о его тайных делишках, оно подать не могло.

Оторванный от работы Пожарский еще не разобрался с одной проблемой, как ему поступило новое, не менее шокирующее сообщение. Оказалось, что едва он уехал в госпиталь, в монтажной студии разразился пожар, уничтоживший все оставленные там Семеном видеоматериалы. К счастью, никто не пострадал, но буйство пламени было таковым, что студийное оборудование также полностью сгорело.

Само собой, у Мерлина сохранились копии всех утраченных записей. Вот только арендовать новую студию он уже не рискнул, потому что совершенно правильно расшифровал и этот намек Ведомства. И понял, что следующий подобный пожар без жертв явно не обойдется.

Вконец деморализованный Семен забросил работу и заперся у себя в резиденции, с тревогой ожидая, каким будет третий намек взявшей его в оборот серьезной и официально не существующей конторы. Однако она вполне обошлась и двумя напоминаниями. А в качестве проверки, дошли эти напоминания до адресата или нет, отрядила к Пожарскому с визитом своего представителя.

Сей неприметный, щуплый человечек больше походил на пожилого офисного клерка — этакого современного Акакия Акакиевича, — нежели на сотрудника влиятельной спецслужбы. И говорил он под стать тому, как выглядел: размеренно и негромко. Но, несмотря на это, каждое его слово обладало прямо-таки магической силой и отпечатывалось в мозгу Мерлина, будто отчеканенное пудовым молотом.

«Вы — достойный человек и исключительный профессионал своего дела, многоуважаемый Семен, — молвил посланник Ведомства, скромно примостившись на краешке кресла в служебном кабинете Пожарского. — И мы — люди, которые также являются профессионалами в своем специфическом ремесле, — очень ценим ваш репортерский талант. Хотите верьте, хотите нет, но каждый из нас, включая меня, является вашим давним и преданным поклонником. Ваш вклад в изучение Пятизонья огромен, это неоспоримо. И нас безмерно радует то, что вы все время двигаетесь вперед, не останавливаясь на достигнутом. Не буду скрывать: добытая вами в Зоне информация здорово нам помогла, помогает и, как хотелось бы верить, будет помогать дальше. Можете считать, что все эти годы мы с вами занимались плодотворным взаимовыгодным сотрудничеством. Вы, сами того не подозревая, консультировали нас. А мы, в свою очередь, закрывали глаза на, скажем так, не всегда законные методы ваших творческих изысканий. И такое положение дел нас более чем устраивает. Да и вас, полагаю, тоже, разве нет? Однако иногда, как, например, сейчас, вы слегка увлекаетесь работой и переступаете границы дозволенного. В связи с чем у нас не остается иного выхода, как одернуть вас и напомнить о недопустимости подобного впредь. Мне крайне неловко, что мы причинили вам ряд неудобств и непредвиденных хлопот, но, надеюсь, это не слишком расстроило ваши планы на будущее. Также надеюсь, что выведанная вами у нашего сотрудника конфиденциальная информация не попадет в третьи руки и останется нашим общим маленьким секретом. Итак, могу ли я считать, что мы с вами пришли к единому мнению по данному деликатному вопросу?»

— …Разумеется, мы с Ведомством пришли к единому мнению, поскольку иначе и быть не могло, — с кислой ухмылкой подытожил Мерлин. — И вот теперь я храню у себя в голове столько сенсационных тайн и горько сожалею о том, что у меня нет права сотворить на их основе, возможно, лучший репортаж в своей жизни… Досадно, но, увы, ничего не попишешь.

— Однако с нами ты своими секретами все же поделился, — заметила Динара.

— Не поделился бы, кабы Ведомство вдруг на вас не насело, — сказал Пожарский. — Вы мои друзья. И поэтому должны знать, с кем имеете дело, даже если ради этого мне придется нарушить кое-какие договоренности. Кто, в конце концов, для меня дороже: вы или кучка Ведомственных головорезов?

— Отдел «Гермес», — вернул я Семена к оставленной им теме разговора. — Что это за ублюдочная компания, если даже разжигатели войн по сравнению с ней почти ангелы?

— Все верно, — подтвердил Мерлин. — Так и есть. Разжигатели, как я о них фигурально выразился, стравливают пар из кипящих вокруг наших границ котлов. «Гермесы» играют куда циничнее, но в то же время изящнее и тоньше. Они заставляют энергию этого пара работать на нас, а не улетучиваться вхолостую. Иными словами, ловят рыбку в мутной воде, извлекая из учиненного их же собратьями хаоса сугубо материальную выгоду. За счет чего даже такая прожорливая в финансовом плане машина, как военная разведка, порой не только окупает вложенные в нее бюджетные средства, но еще и делает на них неплохой навар. Не всегда, разумеется, а лишь тогда, когда этому благоприятствуют обстоятельства. А также смотря какой специалист берется руководить таким рисковым мероприятием.

— Ты сейчас ведешь речь о торговцах оружием? — догадался я.

— Не только о них. Оружие — лишь одна из нескольких статей дохода «Гермеса». Гораздо более крупные барыши он наваривает на изъятии финансов у террористических организаций. Для чего и готовит специальных оперативников-комбинаторов, владеющих, как говаривали классики, множеством сравнительно честных способов отъема денег. Применительно к реалиям войны, разумеется. Поэтому и подготовка у таких оперативников соответствующая. Поначалу Ведомство даже не предполагало, что в Зоне для отдела «Гермес» отыщется работа. Однако когда выяснилось, какие авторитетные спонсоры финансируют из-за Барьера здешние группировки и какими суммами они при этом ворочают, тут-то у Ведомства слюнки и потекли. Ну а на что оно глаз положило, от того, считай, «Гермес» рано или поздно долю отхватит. А не отхватит, так надкусит, но в любом случае просто так не отцепится.

— Очень интересно, — пробормотал я. — Вот только все равно непонятно, при чем здесь я?

— У прошлого здешнего комбинатора, который погиб при Технореволюции, был план привлечь тебя к сотрудничеству в качестве внештатного агента; это я, к слову, прочел в голове того покойного бедолаги. Новый комбинатор, похоже, тоже взял эту идею на вооружение. С точки зрения «Гермеса», мысль весьма разумная. Да и на твоем месте я бы не стал с ходу отметать такое предложение. Во-первых, работая на Ведомство, ты со своими способностями принес бы ему больше выгоды, нежели оно выручило бы от продажи твоих алмазов. Гораздо больше. Им сейчас позарез нужны эксперты по Пятизонью, а эксперты моего и твоего уровня и подавно. Во-вторых, перейдя под «крышу» этой конторы, ты был бы полностью амнистирован. Более того, получил бы карт-бланш Ведомственного сотрудника, и тогда никакие чистильщики не стали бы тебе страшны. Ты перестал бы хорониться по темным норам и сырым подвалам. Тебя снабдили бы официальным пропуском на военные и научные базы, где ты зализывал бы свои раны в безопасности, тепле и комфорте. И в-третьих, твоей семье выдали бы новые документы, после чего она вернулась бы в Россию. А ведь это тоже немало для тебя значит, верно? Жена и дочь виделись бы с тобой в карантинной зоне Барьеров, куда, полагаю, ты мог бы выходить под охраной в краткосрочные отпуска… Только не подумай, что я агитирую тебя встать под знамена Ведомства — вовсе нет! Я всего лишь предполагаю, на какие уступки оно может пойти, чтобы тебя завербовать. И выполнить эти условия для комбинатора не составит труда, можешь быть уверен. Сегодня твои таланты и знания о Пятизонье для военной разведки многократно ценнее, чем все твои алмазы, вместе взятые. А о могуществе «Гермеса» суди сам. Твои друзья пробыли на Обочине всего ничего, но нынешнему комбинатору этого вполне хватило, чтобы напасть на ваш след. Ловкий тип, что ни говори. С такими пронырами всегда выгоднее дружить, нежели враждовать.

— Звучит заманчиво, — мечтательно вздохнул я. — Еще месяц назад такие привилегии мне и в радужных снах не снились. Вот только мою главную проблему — превращение обратно в полноценного человека — Ведомство вряд ли решит. Да и зачем ему это? Без своей аномальной начинки я для «Гермеса» бесполезен. А на одних моих познаниях о Зоне сотрудничества не построишь. Здесь подобных мне «знатоков» выше крыши.

— Что ж, поживем — увидим, — пожал плечами Мерлин. — Найдем мы на «Альтитуде» разгадку твоего феномена или нет, это еще бабушка надвое сказала. Так что на твоем месте я бы присмотрел для себя в тылу надежную позицию. Такую, на которую в случае чего ты мог бы отступить и там закрепиться…

Глава 4

До берега Химкинского водохранилища мы добирались почти двое суток, и я мог бы посвятить этому этапу наших похождений добрую половину моего рассказа. Вот только оно вам надо, мои многоуважаемые слушатели? Стоило ли Геродоту живописать долгий путь царя Леонида от Спарты до Фермопил, прежде чем приступать к повествованию о легендарной битве? Нет, конечно. Кому захочется читать о скучном и монотонном солдатском марше, если всем известно: самое интересное в этой истории начнется тогда, когда спартанцы достигнут места назначения? Поэтому и я не стану рассусоливать. Тем более что переломных событий за это время с нами не произошло.

Прошагать за сорок восемь часов шестнадцать километров — нормальная скорость для здешних осторожных пешеходов. Путь наш нельзя было назвать прямым — да таких путей в Зоне и нет, — но все это время мы старались держаться вдоль западной стороны Октябрьской железной дороги. Заплутать с такими проводниками, как Динара и Мерлин, было бы сложно. И все же всецело доверять их знанию местности сегодня тоже не следовало. Слишком долго и тот и другая не посещали Москву, где с прошлого года многое успело перемениться.

Пересекли Складочную улицу, которая и поныне соответствовала своему названию. С одной лишь оговоркой: теперь, взирая на нее, мы видели не ряды складов, в честь коих она была когда-то названа, а сплошные складки. Они испещряли не только саму улицу, но и весь район, где она пролегала. Создавалось впечатление, что его перепахала исполинская борона, оставившая после себя борозды тридцатиметровой глубины и вывороченные с фундаментами руины зданий. На дне впадин скопились талые воды, а глина на их склонах раскисла в кашу. Чтобы преодолеть эту «пахоту», нам пришлось битых два часа сигать по скользким обломкам, того и гляди рискуя плюхнуться в грязь. Неудобнее всего приходилось, естественно, Мерлину с его протезами, но он принципиально отказался от товарищеской помощи.

Выбравшись на относительно ровное пространство, мы наткнулись на мигрирующую стаю крупных биомехов-носорогов. Отпугнуть такое их количество было не под силу даже Мерлину. Поэтому пришлось затаиться и пережидать, пока опасность минует. Поваленная гранитная глыба, за которой мы отлеживались, в прошлом являла собой памятный знак с начертанной на нем надписью. Весьма забавной в реалиях Зоны. Надпись гласила, что почти полтора века назад на этом самом месте проходило испытание первого советского электроплуга. Знаменательное событие, что ни говори. И вряд ли присутствовавший на том испытании вождь мирового пролетариата Ленин мог себе представить, что настанут времена, когда поумневшие потомки того самого электроплуга однажды восстанут против своих создателей и изгонят их из столицы.

В отличие от этого мелкого и мало кому известного памятника о другом таком «монументе», торчащем в полутора километрах западнее отсюда, знал практически весь мир. Останкинская телебашня! И пусть с обломанной верхушкой она мало чем отличалась от трубы какой-нибудь ТЭЦ, опознать ее по знакомым очертаниям было еще можно. Опознать и лишний раз сокрушенно подумать о том, что ничто не вечно под луной, а под Барьерами Пятизонья и подавно.

На Тимирязевской, возле кольца монорельсовой дороги, шло сражение. Судя по скоплению в том районе бронетехники, это чистильщики пытались выбить с укрепленных позиций не то крупную банду, не то отряд егерей Ковчега. Засев в развалинах многоэтажного комплекса, те яростно отстреливались, даже не пытаясь вырваться из окружения, хотя военные еще не подтянули сюда ни подкрепление, ни вертолеты. Что удерживало обороняющихся сталкеров в тех руинах, заставляя подставлять свои головы под пули, мы не знали, да и знать не хотели. Обогнув поле боя стороной, наша компания пересекла изрытую техносом Дмитровскую улицу и, дойдя до института биотехнологий, стала подыскивать укромное местечко для ночлега.

Найти таковое в Московской локации было завсегда проще, чем, например, в Чернобыле или на Керченском острове. Там сталкерам чаще всего приходилось разбивать лагерь под открытым… точнее, закрытым куполом Барьера небом. Здесь же, в некогда многонаселенном городе, даже сегодня, по прошествии многих лет хаоса и разрухи, надо быть законченным лентяем, чтобы не подыскать себе убежище и остаться ночевать без крыши над головой. Что, конечно же, к нам никоим образом не относилось. Еще до того как Зону окутала тьма, мы оккупировали неприметный подвальчик на восточной стороне институтского корпуса, где и расположились в ожидании нового рассвета.

Второй этап нашего марша на «Альтитуду» в плане рутинности ничем не отличался от вчерашнего. Разве что с погодой повезло меньше. Ночью похолодало, и из сгустившихся к рассвету туч повалил мокрый снег. А вместе с ним ухудшилась видимость и упало наше настроение.

Завтрак был прерван свистом множества вертолетных винтов, но тревога оказалась ложной. Это всего-навсего звено армейских вертолетов гоняло спозаранку над Москвой какого-то одинокого дракона, и до нас им решительно не было дела. Покинув институт, мы прошли сначала по северной оконечности Тимирязевского парка. Затем — вдоль изрезанного промоинами берега разлившегося Садового пруда. Оставив за спиной кинотеатр «Байкал», преодолели очередной лабиринт руин и к полудню добрались до усадьбы Михалково, что стояла на берегу уже другого пруда — Головинского. От усадьбы той ныне камня на камне не уцелело. А от парка, что некогда ее окружал, осталось лишь голое поле да вывороченные из земли уродливые древесные корни. Сами деревья были давным-давно укатаны в берег колесами и гусеницами биомехов, непонятно зачем решивших соорудить здесь гать.

Летом Головинский пруд представлял собой неглубокую мутную лужу, каких полным-полно в любой локации Зоны. Но в это время года он разливался до своих прежних размеров и сбрасывал шумные потоки талых вод через полуразрушенный водосброс. Не будь русло также возрождающейся весной речки Лихоборки перекрыто многочисленными завалами, нам пришлось бы изрядно отклониться от маршрута, чтобы обойти пруд с юга. Но стихийно возникшие ниже Головинской плотины бетонные пороги сэкономили нам время. И позволили переправиться через Лихоборку, каким бы бурным ни был ее мартовский темперамент.

Погода не улучшалась, и мы по-прежнему брели сквозь белую мглу по щиколотку в мокром снегу. Благо серьезных преград и противников нам больше не попадалось. Правда, несколько раз нам пришлось-таки залегать в руинах, когда Мерлин замечал в мельтешащей пелене какое-нибудь подозрительное движение.

Последняя крупная улица, какую мы сегодня пересекли — Лавочкина, — была тиха и пустынна. Но виднеющиеся на снегу следы колес не то «носорога», не то армейского бронетранспортера свидетельствовали, что царящее в этом районе спокойствие весьма обманчиво.

Вторую ночевку решили провести в уцелевшей башнеобразной высотке — одной из тех, что стояли на восточной стороне Ленинградского шоссе, близ моста через Химкинское водохранилище. Некогда прямое как свеча, сегодня это здание тоже напоминало свечу, но подтаявшую, а потом вновь застывшую. И застыло оно достаточно крепко. Что было характерно для большинства строений, которые претерпели метаморфозы при Катастрофе, но не рассыпались, а устояли по милости неведомых человеку стихий.

Заинтересовавшая нас башня начинала сгибаться в нижней трети и потом плавно отклонялась от вертикальной оси в направлении берега. У вершины ее изгиб достигал такого устрашающего угла, что мы могли рассмотреть ее плоскую крышу даже с земли. Тем не менее сканирование Пожарским объекта не выявило в нем аномальной активности. А также сколько-нибудь серьезных разломов и трещин, по вине которых высотка могла бы вскорости рухнуть.

Можно было, не рискуя почем зря, снова расположиться на ночь в каком-нибудь подвале. Однако мы не пожелали забиваться в нору и ложиться спать, когда главная цель нашего похода обещала предстать перед нами во всей своей красе, едва прекратится снегопад. Взволнованные этим, мы поднялись на тот этаж здания, за которым оно уже начинало искривляться, и, побросав вещи, уселись ужинать. А также в буквальном смысле ждать у маленького Химкинского моря погоды.

Все, что мы могли разглядеть в заснеженных закатных сумерках, это протянувшийся у нас под окнами участок Ленинградского шоссе и очертания торчащих по ту его сторону построек и покореженных кранов грузового порта. Сам канал, мост и противоположный берег терялись во мгле. И похоже, не намеревались сегодня показываться нам на глаза. В итоге накопленная за день усталость взяла свое, и мы, распределив дозорные вахты, отправились на боковую…

Как назло, за ночь не распогодилось. Разве что слегка потеплело, отчего падающий снег сразу же таял. Воздух был насыщен влагой, отовсюду доносилось журчание ручьев и звон капели, а со стороны водохранилища слышался треск льда. По всем признакам — естественный, а не порожденный топчущимися у кромки воды биомехами. С рассветом стали более-менее отчетливо видны порт и край моста, но западный берег и искусственное Городище все еще скрывались за стеной снегопада. Что, разумеется, нас категорически не устраивало. Мы проделали долгий и трудоемкий марш, попутно готовясь к скорому столкновению с неизвестным противником. А тут вдруг, как нарочно, погода возьми да заартачься: мол, извиняйте, братцы, но пока я не соизволю над вами смиловаться, сидите и не рыпайтесь…

Вот мы и сидели. Скрипели в досаде зубами, матерились под нос, посматривали на хмурое небо, не имея никакой возможности ускорить это томительное ожидание. Даже здешние биомехи, и те попрятались от снегопада, упорно не желая показываться нам на глаза, хотя непогода отродясь не причиняла им каких-либо неудобств.

Первым, как ни странно, иссякло терпение не у Жорика, а у Мерлина. Примерно за час до полудня он в очередной раз протер очки, выглянул в окно, после чего решительно поднялся с пола и произнес:

— Ладно, хватит прохлаждаться без дела. Что толку просиживать штаны? Пока валит снег, можно попробовать незаметно выйти на берег. А то как знать, что тут будет, когда видимость прояснится.

Предложение было вполне резонным. И спустя четверть часа мы уже пробирались сквозь белую пелену по направлению к мосту.

Пересечь по нему водохранилище у нас не вышло бы ни в снегопад, ни в любое другое время, поскольку у моста отсутствовал фрагмент центрального пролета. Небольшой — десятка два метров, — но брешь была достаточная для того, чтобы полностью перерезать шоссе. После чего оно фактически перешло в единоличную собственность военных. Когда у них возникала нужда в переброске войск с берега на берег, их саперы возводили над проломом с помощью грузового вертолета временный настил. И убирали его сразу, как только переправа завершалась. Что давало неоспоримое преимущество чистильщикам и препятствовало маневрированию их врагов, у которых не имелось столь мощной инженерной техники.

Зимой, когда канал замерзал, перед сталкерами, понятное дело, проблема переправы не стояла. И явись мы в Химки хотя бы неделей раньше, этот этап нашего марша я, скорее всего, также описал бы вам мимоходом, в общих чертах. Однако ранняя московская оттепель, что радовала нас по возвращении из Сибири, подбросила нам сегодня пренеприятный сюрприз. Такой, о каком я волей-неволей вынужден рассказать чуть подробнее.

Лед на водохранилище еще не сошел, но о том, чтобы шагать по нему аки посуху, не могло идти речи. Растрескавшись на крупные и малые льдины, он стал совершенно непригоден для перехода по нему на противоположный берег. Течение в канале было небольшим, но его хватало для того, чтобы нагромоздить из ледяных глыб заторы. Особенно крупные из них образовались возле опор моста, отчего ниже по течению, с западной его стороны, зияла широкая полынья.

Далее льдины вновь собирались в торосные гряды. Им предстояло растаять уже только к маю, так как льду было попросту некуда деваться. Поврежденные при Катастрофе Тушинские шлюзы давно бездействовали. Некоторые из них были прорваны, некоторые навечно заклинило, но военные их не взрывали. Вместо этого они взорвали стены каналов и, соорудив дополнительные дамбы, повысили уровень водохранилища по сравнению с тем, какой был до Катастрофы, чтобы оно превратилось в еще более неприступную преграду на пути сталкерских группировок. И облегчало тем самым чистильщикам контроль над северными районами Московской локации.

Полноценный разлив еще не начался, но вода уже начала прибывать, почти скрыв опоры моста. Нам не было нужды всходить на него, но рядом с ним можно было найти укрытие, и мы спустились к воде, не отдаляясь от идущей на мост насыпи.

— Как чувствовал, что опоздаем, — проворчал Тиберий Свистунов, удрученно глядя на трескучие, вспученные льдины. — На Обочине болтали, что лед на московских реках еще не вскрылся, но это было несколько дней назад… И как нам теперь обходить это безобразие? Или у вас есть на сей счет какие-либо соображения?

— Соображение есть, хотя и не самое удачное, — ответил Пожарский, стряхивая снег со своей белобрысой шевелюры. После чего указал на образовавшийся у моста фронт торосов и пояснил: — Эта гряда льдин крепко спрессована течением и тянется поперек всего канала. Теоретически мы могли бы перейти по ней на другой берег. Однако надо поспешить. Занятие это небыстрое, и, если снегопад прекратится прежде, чем мы снова найдем себе укрытие, нас могут заметить из Городища.

— Слишком рискованно, — помотала головой Динара. — Эта тропа лишь на первый взгляд кажется устойчивой. На самом деле любая их тех льдин даже от небольшой нагрузки может внезапно лопнуть или накрениться. Разве только ты…

— Разве только я склею эти льдины вместе и не позволю им нас утопить, — перебил ее Семен, растирая ладони друг о дружку, будто массажист перед работой. Мерлину тоже предстояла сейчас работа, и весьма энергоемкая. Вживленные ему в руки многочисленные импланты являлись столь мощными, что «жженому» сталкеру даже не было нужды таскать с собой стрелковое оружие. — Правда, тут имеется одна загвоздка. Чтобы быстро собрать воедино такое количество материи, мне потребуется максимальная концентрация и самоотдача. Придется вдобавок задействовать аккумуляторы биопротезов, что, естественно, отразится на их подвижности. Это означает, что на переправе двоим из вас придется все время меня поддерживать, так как самостоятельно через эти глыбы мне уже не перелезть.

— Не вопрос — поможем! Было бы сказано! — с воодушевлением откликнулся Дюймовый. На лице его засияла гордость от того, что не какой-то там Тиберий или Геннадий Валерьич, а сам Мерлин вот-вот обопрется о его товарищеское плечо. И даже грядущий опасный переход по зыбкому льду не мог остудить эмоциональный подъем Жорика.

— Ладно, поможем, — куда сдержаннее подтвердила вторая добровольная опора Пожарского — Свистунов. Впрочем, добровольцем он стал все-таки поневоле. Зеленый Шприц понимал, что никому, кроме него, это дело не поручат. Мне и Динаре предстоит заниматься более ответственной работой — проверять на прочность прокладываемый Семеном путь. Нам с питеркой было легче всех отскочить назад или выбраться из проруби, если вдруг наш метаморф допустит ошибку и не скрепит льдины как надо.

В общем, никто не опротестовал план Мерлина, пускай мне и Тиберию такая переправа и не пришлась по душе. Даже погодка, и та отдала должное нашей отваге. Едва мы подступили к воде, как снегопад усилился, что было для нас весьма кстати. Мы все еще не видели Химкинское Городище, зато его обитатели также вряд ли видели нас. Со стороны, где оно находилось, были слышны разные подозрительные звуки, но на тревожные они не походили. Любое другое Городище, если приблизиться к нему на такое же расстояние, шумит гораздо громче и страху нагоняет не в пример больше.

Перед тем как приступить к делу, Мерлин сначала обнял за шеи своих ассистентов и убедился, что те держат его достаточно уверенно. Затем он раскрыл обе ладони и, сосредоточенно прищурившись, направил их на край торосной гряды. В воздухе между метаморфом и его целью тут же возникло полупрозрачное дрожащее марево. Сквозь него все виделось расплывчато, будто в забрызганном дождем окне. Раздалось негромкое потрескивание, но исходило оно не от излучаемого «жженым» потока энергии, а ото льда, на который она была направлена.

Ну что ж, процесс, как говорится, пошел. Через несколько секунд плавающее у самого берега скопление льдин резко сжалось и, уменьшившись в объеме, слилось в некрупный айсберг с неровной, но пригодной для прохода по нему вершиной. Плавучая глыба заколыхалась на волнах и начала тереться боками о своих мелких соседок. Но нарушить ее равновесие нам уже не удалось бы. Даже встань мы сразу впятером на любой ее край, она бы не накренилась, ибо весу в ней было явно не меньше сотни тонн.

Объяснить технологию вышеописанного процесса я вам не сумею, и не пытайте. Это явление было уже из разряда неподвластной моему разуму здешней аномальной физики. Знаю лишь, что Мерлин не растапливал льдины, прежде чем вылепить из них импровизированный понтон, а просто перемешал между собой твердые тела так, как перемешивается в ведре наливаемая туда кружками вода. Помните бетон, в который, как в жидкую грязь, провалились на Рижском вокзале оперативники Ведомства? Нечто подобное, только в большем объеме, Семен проделал и сейчас. Но если позавчера он исполнил свой фокус всего однажды, то сегодня Пожарскому предстояло повторить его на бис не менее дюжины раз.

— Вперед! — скомандовал он дрожащим от напряжения голосом. — Время дорого, так что поспешим!

Я с опаской покосился на благодетеля. Полгода назад ему точно хватило бы сил осуществить столь грандиозную задумку. А вот хватит ли их теперь, когда он растерял былую форму?.. Впрочем, терзаться сомнениями было некогда, и я, оттолкнувшись от берега, перескочил на айсберг. И едва шипы моих ботинок вонзились в его скользкую поверхность, как следом за мной на льдине очутилась Динара.

Как и ожидалось, махина под нами даже не дрогнула, продолжая мерно покачиваться на волнах после пережитой метаморфозы. Пожарскому и его помощникам было, правда, не до прыжков. Чтобы присоединиться к нам, им пришлось уже замочить ноги. Семену, сами понимаете, это не причинило неудобств. А вот Свистунова и Дюймового купание в ледяной воде не обрадовало, даром что их ботинки и комбинезоны были непромокаемыми.

Будь здесь мало льда, Мерлин перевез бы нас через канал на айсберге, как на пароме, отталкиваясь от воды телекинетическими ударами. Это сэкономило бы «жженому» прорву сил, но, увы, он был вынужден придерживаться первоначального плана. Перейдя с ассистентами на другой конец льдины, он опять навел ладони на ближайшие к ней торосы и, сконцентрировавшись, ударил по ним очередным потоком энергии.

Я опасался, сумеют ли нерасторопные Жорик и Тиберий перевести Пожарского с одного качающегося айсберга на другой. Но наш чудотворец поступил практичнее: прилепил новые льдины к уже готовому «понтону». Однако едва мы перебрались на его свежеиспеченную половину, как старая с треском развалилась на куски и осыпалась в воду.

Судя по всему, без постоянной подпитки энергией своего творца это искусственное новообразование не могло существовать. И пускай было неразумно разрушать за собой наш единственный путь к отступлению, расходовать силы на его сохранение Мерлин также не собирался. Тем более их все равно не хватило бы на удержание всего ледового моста.

Дело мало-помалу наладилось, и мы все дальше и дальше удалялись от восточного берега водохранилища. Снегопад не прекращался, и это нас несказанно радовало и обнадеживало. В данный момент мы не приближались к Городищу, а двигались параллельно его южному краю, примерно в полукилометре от него. И если так будет продолжаться еще хотя бы полчаса, то к полудню между нами и «Альтитудой» уже не окажется никаких естественных преград.

Пожарский начал выдыхаться примерно на середине пути, когда мы достигли обрушенного фрагмента моста. Обливающемуся потом Семену становилось все труднее перебирать ногами. И все больше времени требовалось ему на то, чтобы подготовиться к энергетическому импульсу. Его помощники также заметно подустали. Глядя на них, мы с Динарой ощущали себя натуральными бездельниками, поскольку проверять впередилежащий путь было совсем нетрудно. Несмотря на усталость, Мерлин делал свою работу на совесть и не допустил пока ни одной ошибки.

Я собрался было поменяться местами с запыхавшимся и начавшим поскальзываться Тиберием, которого самого вскоре пришлось бы поддерживать, дабы он не плюхнулся в воду, но тут ход нашей переправы был нарушен. Сказать, что это случилось внезапно, будет неправильно, ведь в Зоне подобные явления в принципе нельзя считать неожиданными. И все же, когда они обрушиваются на вас в самый неподходящий момент, это всегда чертовски обидно…

…Если, конечно, при этом у вас остается время на то, чтобы обидеться.

У нас его не было ни секунды. Мерлин как раз готовился соорудить очередной «понтон», как по правую руку от нас, вздыбив фонтан, вырвалось из воды и плюхнулось на лед нечто напоминающее гигантскую сколопендру: продолговатую — длиной около пяти метров, — приплюснутую и истыканную с боков десятками мелких, подвижных отростков.

Плоский и явно не слишком тяжелый гидромех не утонул, а остался лежать на закачавшихся льдинах, повторяя своим гибким телом колебания прокатывающихся под ним волн. Если учесть, что тварь была повернута к нам мордой, то вместо жвал у нее вращалась дисковая, метрового диаметра фреза. А на другом конце свистела, поднимая брызги, мини-турбина. С помощью ее гидромех и перемещался под водой, а также мог при необходимости выпрыгивать на поверхность. Лапки у него были тоненькие, но их количество позволяло ему сохранять устойчивость даже на плавающих ледяных обломках. Скорость его перемещения по суше — или, точнее, по зыбкой поверхности, на какой мы сейчас балансировали, — была впечатляющей. Что он нам и продемонстрировал, когда рванул в нашу сторону, продолжая свистеть турбиной, визжать фрезой и царапать конечностями лед.

На какого именно гидромеха мы наткнулись, я понятия не имел. Но учитывая близость к нам грузового порта, возможно, в своей прошлой жизни эта тварь была ремонтным ботом, обслуживающим суда в доках. Ее появление и атака произошли настолько быстро, что, когда я и Арабеска открыли по монстру огонь, он находился от нас всего в двадцати шагах. А когда он сократил это расстояние еще вполовину, мы успели убедиться, что картечь и пули не наносят ему урона. Они отскакивали рикошетом от панциря многоножки, чему способствовала ее плоская форма и отсутствие в ее броне каких-либо уязвимых мест.

Мерлин сумел бы разобраться с новой угрозой за считаные секунды. Но, во-первых, за столь короткий срок он попросту не успел бы переквалифицироваться из метаморфа в мнемотехника. А во-вторых, даже удайся ему это, оставленный без энергетической подпитки айсберг под нами тут же раскололся бы на части. Семен и сам все это прекрасно понимал и не стал суетиться, решив, что мы с Динарой устраним помеху самостоятельно.

Вот только зря он понадеялся на наши силы. Пули сколопендру не брали, а боевых имплантов ни у меня, ни у питерки не имелось. Длинная очередь, выпущенная стреляющим из автомата одной рукой Жориком, тоже нанесла монстру не больше ущерба, чем самому Дюймовому навредила бы брошенная ему в лицо пригоршня гороха. А раззадоренная сколопендра тем временем спешила к нам, перебирая лапками и выгибаясь, будто волочимая по кочкам, раскатанная танковая гусеница. Ее фреза с визгом срезала торосы, на какие то и дело натыкался гидромех, что избавляло его от петляния из стороны в сторону.

Вот ведь паскудство! И надо же было такому приключиться прямо посреди переправы, ни раньше, ни позже! Проблема, на суше показавшаяся бы нам пустяковой, здесь, на шатких льдинах, превратилась в весьма нетривиальную головоломку. Которая, впрочем, грозила обернуться для нас не сломанными, а отрезанными головами и утоплением в ледяной воде.

За те мгновения, что сколопендра сокращала оставшееся до нас расстояние, мне на ум пришла лишь одна-единственная мысль. Никто, кроме меня, не обладал здесь достаточной сноровкой для того, чтобы бегать по льдинам; в смысле, по обычным льдинам, не по тем, что склеивал Мерлин. А, значит, кому еще, как не вашему покорному слуге, воевать с этим гидромехом? Все, что мне необходимо, это отвлечь его на себя. А затем увести подальше от товарищей, дабы он не помешал им добраться до противоположного берега.

— Не стрелять! — прокричал я, прежде чем дерзнул на подобное безумство. Арабеска и Черный Джордж сразу же прекратили огонь, видимо, недоумевая, почему я отдал им столь несвоевременный приказ. Но объяснять им мой план было некогда. Едва их пули перестали лупить по броне многоножки, как я без колебаний бросился ей навстречу. Прямиком на вращающийся фрезерный диск — единственное оружие нашего нынешнего противника…

…Так, наверное, показалось не посвященным в мою стратегию товарищам. Но я, естественно, и не помышлял о героическом самопожертвовании. Оттолкнувшись от края айсберга, я перелетел через нацеленную мне в грудь фрезу и приземлился аккурат на плоскую спину сколопендры. После чего лихо пробежал по ней, словно по дорожке бегового тренажера, и снова прыгнул. Только уже на менее устойчивую опору — одну из множества окружающих нашу переправу льдин. А перед тем как соскочить с гидромеха, пальнул из дробовика ему по лапам. И вроде бы даже отстрелил две или три из них — сосчитать я уже не успел.

Ерундовый результат, учитывая, сколько еще конечностей осталось у многоножки. Да и фиг с ней! Я хотел всего-навсего обратить на себя ее внимание, и мне это удалось. Интеллект низших механоидов примитивен. «Укушенная» мной тварь вмиг позабыла о не угрожающих ей пока людях и, развернувшись, пустилась вдогонку за мной. Врагом, представлявшим для нее первостепенную угрозу.

Беготней по льдинам в сезон ледохода мне доселе заниматься не доводилось. Ни в Зоне, ни за ее пределами. Все как-то не выпадало случая, знаете ли. Занятие это оказалось на поверку нелегким даже для такого шустрика, как я, Алмазный Мангуст. И без игры в салки со сколопендрой оно согнало бы с меня семь потов, а на пару с ней я, пожалуй, сжег не меньше калорий, чем наш метаморф. Вот только поддерживать меня при этом было некому. Разве что товарищи делали это морально, за что им, естественно, следовало сказать спасибо. Но, сами понимаете, крылья от такой поддержки у меня не выросли и сил не прибавилось. Так что бороться с гидромехом мне все равно пришлось в одиночку.

Безостановочно сигая с тороса на торос, я не мог оглянуться даже на миг. Все мое внимание сосредоточилось на поиске крупных льдин, хотя в такой мешанине и они не всегда отличались устойчивостью. Редко какая из них не начинала тонуть или крениться, когда я наступал на нее. Поэтому и я редко задерживался на одном месте больше, чем на пару секунд. Прыгнул, приземлился, обрел точку опоры, по-быстрому присмотрел место для следующего прыжка, после чего — все заново. И так до тех пор, пока…

Пока — что? В данную минуту у меня была лишь одна цель: увести гидромеха подальше от нашей компании. И я это сделал. Но как теперь самому отделаться от него? Тварь увязалась за мной, и если не настигала меня, то по крайней мере не отставала. И вряд ли на берегу, к которому я стремился, ситуация изменится. Как и всякая уважающая себя сколопендра, эта также наверняка умеет лазать по стенам. Причем гораздо быстрее меня. Вдобавок я устаю, а она — нет. И кто из нас двоих победит, если наши салочки затянутся, совершенно очевидно.

Скрежет металла о лед и визг фрезы за моей спиной вдруг сменились громким всплеском, за которым последовала тишина… А вот это плохо! Гидромех-резчик туп, но не окончательно. И сообразил, мерзавец, что плывя под водой, на турбинной тяге, догнать меня намного проще. Тем более что мне, в отличие от него, при всем желании не сменить тактику бегства.

До берега оставалось еще далеко, но я уже мог его рассмотреть. И это тоже плохо. Улучшающаяся видимость являлась признаком того, что снегопад прекращается. А чем это нам грозило, вы отлично помните.

Высмотрев среди льдин такую, какая точно не перевернется подо мной и не потонет, я доскакал до нее и остановился, чтобы перевести дух и получше оглядеться. Заодно, клацнув помповым механизмом «Ультимара», перезарядил оружие, так как не успел сделать это, когда стрелял из него в последний раз. Большинство живущих в здешних мутных реках гидромехов слепо, но зато у них превосходный слух. Нырнув, этот преследователь потеряет меня лишь в том случае, если я замру на месте без движения. Но останавливаться надолго мне противопоказано. Не найдя меня, многоножка поплывет к другому источнику шума. Тому, который ее сюда привлек — переправе Мерлина. Это значит, что тогда все мои старания пойдут насмарку, и потому надо кровь из носу и дальше отвлекать врага усердным топаньем.

Снегопад и впрямь почти закончился. Теперь мне был виден не только западный берег, но и оставленный нами далеко позади восточный. И не только он. Именно в этот момент, стоя на дрейфующей льдине, я наконец-то узрел воочию Химкинское Городище…

Оно действительно было намного меньше всех известных мне Городищ и смотрелось бы на их фоне так же, как выглядит одномоторный спортивный самолетик рядом с аэробусом. Но, поскольку иных баз техноса поблизости не наблюдалось, местный «муравейник» не показался мне слишком уж мелким. По высоте и занимаемой площади он мог соперничать со зданием МГУ — таким, каким оно было до Катастрофы. Плюс ко всему нетипичный черный цвет вымахавшей над «Альтитудой» стальной аномалии придавал ей более зловещий вид, чем у остальных Городищ, похожих на циклопические свалки ржавого металлолома.

На что походило Химкинское Городище, сказать трудно. Хитросплетения черных, как антрацит автонов располагались в нем не хаотично, как в обычных «муравейниках», а упорядоченно. В то время как само оно не обладало симметричной формой, но это могло объясняться тем, что оно еще не достроено. Представьте себе сначала скомканную, а потом спрессованную вороненую кольчугу: бесформенный предмет с правильной текстурой. Вот примерно на такую странную груду металла, только очень огромную, я сейчас и таращился.

Таращился недолго — считаные секунды, — после чего планировал продолжить бегство. Но было уже поздно. Сколопендре хватило моего мимолетного замешательства, чтобы перехватить инициативу в нашем с ней подводно-надводном турнире.

Последнее, что я успел заметить на Городище, это пробегающие по его поверхности молнии и перемещающиеся в свете их сполохов какие-то бесформенные объекты. А затем льдина, на которой я стоял, вдруг пришла в движение, причем двигалась она не по горизонтали, а вверх! Правда, недолго. Едва я ощутил, что некая сила выталкивает ее из воды, как в шаге от меня взметнулся фонтан ледяного крошева. А вместе с ним изо льда с визгом вырвался бешено крутящийся тонкий диск. Зубцов на нем при такой скорости вращения я рассмотреть не мог, но тем не менее мгновенно опознал фрезу охотящегося за мной гидромеха.

Вернее, опознал я ее тогда, когда льдина уже раскололась пополам, а сам я падал в холодную воду. До которой, к счастью, все-таки не долетел. Изловчившись, я в последний момент оттолкнулся ногами от кренящейся опоры и нырком бросился вперед, на соседнюю льдину. Она оказалась раза в три меньше той, на какой я только что стоял, но выбор у меня был невелик: или нырять в пучину, или схватиться за соломинку и сначала побарахтаться.

Перекувырнувшись в полете и не выпуская из рук «Ультимар», я упал на спину и посредством инерции вновь очутился на ногах. После чего не мешкая метнулся на центр спасительного островка, пока тот чуть не перевернулся под моим весом.

Успел. Льдина качнулась, но снова улеглась на воду. Вот только сохранять былую плавучесть она не пожелала. Расставив ноги, я контролировал ее равновесие. А вот помешать ее погружению не мог при всем желании, поскольку погружался в воду вместе с ней.

Залив льдину, вода вмиг дошла мне до щиколоток и начала подниматься выше. Скрыть меня с головой она не могла. Закон Архимеда в Зоне никто не отменял, и глубже, чем по колено, мне с таким балластом не утонуть. Однако перескочить на более крупную льдину я тоже не мог. У меня под ногами отсутствовала жесткая опора, да и какой длины ноги надо иметь, чтобы высоко выпрыгнуть из полуметрового слоя воды? Мои для таких выкрутасов точно не годились, пусть я и скакал по суше не в пример большинству сталкеров резвее.

От невозможности ни подпрыгнуть, ни даже шагнуть, внутри у меня все похолодело. И вода, в которую я погрузился, была здесь ни при чем. За годы жизни в Пятизонье я избежал тысячи аномальных и сталкерских ловушек, но удосужился попасться в обычную природную западню. Такую, какая может подстеречь вас не только в Зоне, но и за ее пределами…

Поскольку я был прикован к месту, сколопендра могла быстро и легко разрезать меня пополам. Сбросив меня с прежней опоры, она опять ушла под воду и вряд ли собиралась пробыть там долго. Так и случилось. Не успел я толком осознать свое бедственное положение, как все повторилось: моя льдина опять начала всплывать. И опять явно не сама, а с посторонней помощью.

Мысль о том, что на сей раз фреза угодит мне аккурат в промежность, встряхнула меня не хуже разряда электротока. Тут уж волей-неволей пришлось шарахаться в сторону. Неважно куда — на лед или под лед, — лишь бы только сохранить в целости то святое, на что намеревалась посягнуть безжалостная тварь. Насколько сохранить — другой вопрос. Как повезет. Но пусть лучше мое достоинство отмерзнет в холодной воде, чем будет напрочь оттяпано биомеханическим фрезеровщиком.

Когда я отшатнулся, льдина уже почти всплыла. И прежде чем она подо мной накренилась, мне удалось сделать не шаг, а два. Не бог весть какое достижение, но этого вполне хватило, чтобы не нырнуть под соседнюю льдину, а упасть на нее животом. Рванувшись затем изо всех сил по скользкой поверхности вперед, я прокатился еще немного и не провалился в разверзшуюся подо мной полынью. Благо моя новая опора оказалась достаточно грузоподъемной, чтобы выдержать мой вес и не сбросить меня обратно в воду.

Дабы не упустить врага из виду, я сразу же перевернулся с живота на спину. А в следующий миг всего в полуметре от моих пяток вынырнул и сам гидромех. Расшвыривая брызги, визжащая фреза вновь разрезала воздух, а не меня, хотя теперь враг допустил совсем небольшую промашку. Его турбина набрала такие обороты, что, пробив лед, он вылетел из воды аж на три метра. И застыл на короткое время в стойке подобно дрессированному дельфину…

Если скажу, что я спустил курок, потому что нарочно выгадывал момент для контратаки, это будет бесстыжей ложью. На самом деле все обстояло иначе. Ни о какой стрельбе я не помышлял. А думал лишь о том, как бы поскорее подняться и возобновить бегство, раз уж подо мной неожиданно оказалась твердая опора. Но вода, которой окатила меня вынырнувшая многоножка, нарушила мой план. Нервы мои были на взводе, и для того, чтобы они сорвались, пролившегося мне на голову ледяного душа вполне хватило.

Ужаленный холодом, я даже не осознал, как нажал на спусковой крючок. И испугался еще больше, когда грянул выстрел. В тот миг мне и в голову не пришло, что это стреляю я, хотя ударившая меня по рукам ружейная отдача являлась прямым тому доказательством.

Но еще большей неожиданностью стало последствие моей спонтанной выходки.

Когда мы обстреливали гидромеха втроем, нам не удалось найти у него уязвимые места, поскольку у идущей в лобовую атаку бронированной твари их не было. Но едва она невольно подставила мне брюхо, как одна такая ахиллесова пята у нее отыскалась. Фреза! Попасть в нее из ружья или автомата, когда нацелена на тебя, практически нереально — ее зубчатая грань для этого слишком узка. Но у вынырнувшего и нависшего надо мной монстра фреза была направлена не ко мне, а в небо. И я запросто влепил в нее заряд картечи, даже не целясь.

Окажись «жвала» сколопендры чуть толще и крепче, и весь мой свинец вернулся бы ко мне рикошетом. Но, видимо, ее оружие было слишком изношенным и не рассчитанным на такую деформацию. Картечь расколола вращающийся диск, что при его бешеных оборотах превратилось уже не в обычную поломку, а в натуральную катастрофу.