747 г.
Лаолао (значащее название — скорбь, печаль; горечь разлуки; дальнее расстояние): беседка, построенная во времена Троецарствия на горе Лаолао к югу от Нанкина; в этих местах ранней весной, когда почки начинают набухать, становится ветрено, и в порывах весеннего ветра деревья зеленеют; тогда, по обычаю, расстающиеся друзья дарят друг другу свежие ветви ивы как знак того, что горько расставаться; слово «ива» омонимично слову «остаться».
Песня о Павильоне разлуки — Лаолао
Павильон Лаолао печалью прощаний отмечен, И вокруг буйнотравием сорным прикрыта земля. Нескончаема горечь разлук, как поток этот вечный, В этом месте трагичны ветра и скорбят тополя. На челне непрокрашенном, как в селинъюневых строчках, О снежинках над чистой рекой я всю ночь напевал. Знаю, как у Нючжу Юань Хун декламировал ночью, — А сегодня поэта услышит большой генерал? Горький шепот бамбука осеннюю тронет луну… Я один, полог пуст, и печаль поверяю лишь сну. 749 г., осень
Се Линъюнь: поэт, носивший титул «Канлэ-гун» — «Господин Процветающий», пожалованный ему императором, после чего его стали называть «Се Канлэ». Нючжу: отмель у берега Янцзы в Цайшицзи у г. Мааньшань в Аньхуэй. С этим местом связана такая история. В эпоху Цзинь (III–V вв.) высокопоставленный военачальник Се Шан услышал ночью, как кто-то декламирует прекрасные стихи с лодки на реке Янцзы у горы Нючжу (близ г. Данту, совр. пров. Аньхуэй). Это был тогда еще никому не ведомый Юань Хун. Генерал восхитился талантом поэта и помог ему обрести известность. горький бамбук: вид бамбука, его также называют «многоветочник», он имеет тонкие ветви, длинные острые листья и достигает высоты в 4 метра, молодые побеги обычного бамбука в Китае употребляют в пищу, но у этого вида они имеют горький вкус; в поэзии он упоминается как образ горечи на душе, печали, так что у Ли Бо тут явная психологическая окраска.
Стихами отвечаю историографу Цую
К чему Цзылину десять тысяч колесниц?! Ушел на склон пустой к лазурному ручью — Летучая звезда исчезла из столиц… А «сянь хмельной» Тайбо — я здесь, в Янчжоу пью. 748 г.
Поздней весной в г. Цзиньлине (совр. Нанкин) появился Ли Бо, и Цуй, прослышав об этом, приехал издалека на встречу со старым другом, привезя ему свое стихотворение («…на краю земли часто взываю к старине Тайбо, И вот в Цзиньлине ухватил этого „бессмертного гения“ вина»), на которое и отвечает Ли Бо.
историограф Цуй: Цуй Чэнфу, близкий друг Ли Бо, которому посвящено свыше 10 стихотворений, по ложному обвинению, выдвинутому против него канцлером Ли Линьфу, был брошен в тюрьму и в 758 г. казнен. Янь Цзылин: прозвище жившего в 1 в. н. э. на горе Обильной весны (Фучунь шань) отшельника Янь Лина, отказавшегося служить узурпатору престола Лю Сю (Гуану-ди) и вернувшегося к себе в горы жить в скиту и удить рыбу; эти образы свободы от служения («унестись кометой» и «удить на берегу потока») часто встречаются в поэзии Ли Бо. владелец 10 тысяч колесниц: метоним императора. Янчжоу: здесь имеется в виду Цзиньлин (а, возможно, и имперская столица Чанъань, которую за 4 года до создания этого стихотворения покинул Ли Бо).
Ночью подплываю к беседке Чжэнлу
Влечет река к Янчжоу наши лодки, Светла в ночи беседка у реки. Цветы в горах— что щечки у красотки, Рыбачьи огоньки — что светляки. 726 г., весна,
Беседка Чжэнлу: одна из достопримечательностей Цзиньлина (совр. Нанкин), расположена на каменном валу у горы Цзиньлин (др. название Чжуншань). Построена генералом Се Ши периода Восточная Цзинь (317–420 гг.), который воевал с окраинными варварами (название беседки переводится как «поход против варваров-иноземцев»). Янчжоу: город чуть севернее Нанкина. Румяна: красотки танского времени были ярко накрашены киноварными румянами. огни: на реках был распространен ночной лов с фонарями.
Волнение в ивах («Янпар»)
Спой мне песенку про ивы Под Синьфэнов аромат, Мило в ивах слушать с милой Иволгу от Белых врат. Птицы спрячутся в ветвях, Ты войдешь в мою светлицу, Как в бошаньских духовитых очагах, Два дымка сольются, пламя разгорится. 726 г.
Янпар: мелодия Юэфу, записывавшаяся в разных списках разными иероглифами, она первоначально была детской, позже стала песней о любовном свидании; Ли Бо значительно удлинил текст и пятисловное стихотворение завершил двумя ударными семисловными строками. Синьфэн: так называлась местность в окрестностях Чанъани, славившаяся виноделием. Белые ворота: место в древнем г. Цзянькан (совр. Нанкин), где молодые люди пели друг другу любовные песни, в поэзии стало метонимом любовного свидания. Бошаньский очаг (жаровня): в специальную чашу на подносе выкладывают ароматичные ветви в виде мифической горы Бошань, подобные предметы находили уже в ханьских раскопках. Два дымка сольются: метафора любовного свидания.
Прихожу к наставнику Юну, отшельнику
Уходят в небо склоны, зелены, Он, безмятежен, не считает дней, За тучей ищет тропы старины, Ручья журчанью внемлет меж камней. Согрет теплом, таящимся в цветке, Журавль Белый, дремлет на сосне… Мы в сумерках спускаемся к реке, Где в хлад ночной идти придется мне. 719 г. (727 г. — ?)
Наставник: почтительное обращение к даоскому монаху. Юн: личность не установлена. Окутанные тучами вершины: характеристика высокой горы, предположительно речь идет о горе Тяньму в уезде Синьчан совр. пров. Чжэцзян. Старинные тропы: возможно, имеются в виду горные тропинки, проложенные еще поэтом Се Линъюнем, жившим в этих краях в 5 в. Белый журавль: в «Баопу-цзы» есть сюжет о белом журавле, который дремлет тысячу лет и в нужный час прокричит с дерева.
С террасы Гусу смотрю на руины
В руинах сад, дворец… Но в тополях — весна, Поют, чилим сбирая, девы спозаранку, Лишь над рекою неизменная луна Глядит на них, как прежде на пиры У-вана. 748 г., весна
Гусу: другое название Сутай, терраса при дворце Весенних ночей, сооруженном в период Чуньцю У-ваном, на горе Гусу (совр. пров. Цзянсу, у г. Сучжоу), где еще можно увидеть руины сооружения; во дворце устраивались пиры и развлечения для императорской наложницы красавицы Сиши. Чилим: водяной орех; есть разные интерпретации этой строки — по одной, поэт в данный момент слышит песни сборщиц, по другой — имеются в виду сборщицы времен У-вана, которые собирали чилим в то время, когда во дворце шли пиршества; одни полагают, что сбор шел под горой на реке Янцзы, другие — что речь идет о Небесном пруде, который У-ван соорудил в дворцовом саду. Река: вероятно, имеется в виду Янцзы, тот ее отрезок, что находится западнее Сучжоу
«И вот — Лушань! Душа безмерно рада…»
Знаменитая гора (к югу от совр. г. Цзюцзян в пров. Цзянси) таила в себе древние легенды. По преданию, в период династии Чжоу на ее склон ушли в отшельничество семеро братьев Куан, откуда и пошло название горы («лу» — жилище отшельника, отшельник, отшельничество) и нескольких ее вершин, в названия которых включено слово «куан»; позже на Лушань жил отшельник Просветленный, прозывавшийся также Лу-цзюнь, которого навещал ханьский император У-ди. Романтически настроенный молодой Ли Бо взошел на эту вершину сразу же, как только выехал за пределы родного Шу. Быть может, сыграл свою роль и ностальгический элемент: гора Лушань иначе — по имени легендарных братьев — именуется Куаншань, что, конечно напомнило поэту родной край, где на тамошней Куаншань (с теми же иероглифами) он штудировал даоские каноны в монастыре Дамин.
Позже Ли Бо не раз еще поднимался на Лушань, а в конце 750-х годов перевез туда семью, спасая ее от смуты в стране, и долго жил в этих местах.
Смотрю на водопад в горах Лушань
1 К закату поднимусь на пик Жаровни, Взгляну на юг — там водопад вдали, Обрушиваясь с высоты огромной, Он расплескался на десятки ли. Летит стремительно, как огнь небесный, Слепит искреньем радужных цветов, Вселяя ужас сей Рекою звездной, Низвергнутой из самых облаков. Окинешь взглядом — сколько в этом мощи! Природные творенья — велики! И шторм морской прервать его не сможет, Луна в ночи тускнеет у реки. Из тьмы небесной эти струи пали, Окатывая стены черных круч, На камнях капли-перлы засверкали, Как зоревой передрассветный луч. Люблю бродить по этим чудным скалам, Они душе несут покоя дар, Мирскую пыль стряхну с себя устало — И словно выпью Яшмовый нектар. Мне любо благолепие такое, Где расстаюсь я с суетой мирскою. 2 Над Жаровнею курится сизый дым, Водопад висит белесой полосой, Словно пал он с бесконечной высоты Серебристою Небесною рекой. 725 г.
№ 1. Жаровня: название одинокой вершины к северо-западу от горы Лушань, чья округлая вершина напоминает курильницу для ароматных палочек или жаровню, над вершиной постоянно клубятся облака, словно дымок жаровни. Ли: мера длины примерно в 360 шагов. Яшмовый нектар: даоский эликсир бессмертия.
№ 2. Небесной рекой китайцы называют Млечный путь, который, по мифологическим представлениям, льется с Неба на Землю. «Высота огромная»: букв. «Девятое небо» — высший слой неба, на котором находится дворец Верховного владыки.
«Когда начался мятеж Ань Лушаня, Ли Бо в 756 г. уехал к горе Лушань и уединился там… Он потерянно бродил по склонам, собирая лекарственные травы. Утренний туман застилал гору Жаровни, и сквозь него пробивались лучи солнца, окрашенные багровым цветом. Со скалистых камней Жаровни срывался водопад, прорезая туман, и зрелище было редчайшее. По горной тропе брел дровосек с вязанкой за плечами и пел: „Солнце озаряет Жаровню…“ Ли Бо остановился и прислушался. Дровосек-то поет его песню „Смотрю на водопад в горах Лушань“. Сердце всколыхнулось радостью, и он с тихой улыбкой принялся пощипывать усы. Тридцать с лишним лет назад он был здесь, на Лушань, и написал это стихотворение, оно распространилось среди людей, и вот стало горной песенкой дровосеков. День клонился к вечеру, и Ли Бо забросил за спину котомку с травами, подхватил мотыгу и пошел к дому».
Покинув город Сюньян, шлю с озера Пэнли судье Хуану
Когда вода в колодце забурлила, Я понял — волны по реке пошли И, в зеркало небес раскрыв ветрило, Повел свой челн до озера Пэнли. Слегка поморосило в час заката, Но снова небо в блеске чистоты, И вот — Лушань! Душа безмерно рада. Кто ведает пределы красоты! Встает луна над каменным зерцалом, Небесный мост Жаровней растворен. Когда душа о друге вспоминала, Мы видели Лушань — и я, и он. 760 г.
Сюньян: совр. г. Цзюцзян в Цзянси. Пэнли: озеро в Цзянси (другое старое название Пэнцзэ; сейчас наз. Поянху). Судья Хуан: личность не установлена, упоминается лишь в одном стихотворении Ли Бо. Колодец: в 200 г. до н. э. Гуаньином, сановником ханьского императора Гаоцзу, в районе совр. г. Цзюцзян в Цзянси, был сооружен настолько глубокий колодец, что подземными течениями он соединялся с рекой у г. Сюньян и вода в нем колыхалась от ветра и волн на реке. Каменное зеркало: нависший круглый камень горы Лушань, отполированный, как зеркало. Жаровня: название одного из пиков горы Лушань (совр. пров. Цзянси), чья округлая вершина напоминает курильницу для ароматных палочек или жаровню.
Ночные раздумья в Дунлиньском монастыре на горе Лушань
К Синему Лотосу в необозримую высь, Город оставив, пойду одинокой тропой, Звон колокольный, как иней, прозрачен и чист, Струи ручья — будто выбеленные луной. Здесь неземным благовонием свечи чадят, Здесь неземные мотивы не знают оков, Я отрешаюсь от мира, в молчанье уйдя, И принимаю в себя мириады миров. Сердце, очистившись, времени путы прервет, Чтобы забыть навсегда и паденье, и взлет. 750 г., осень
Ли Бо воспроизводит картину собственной медитации в буддийском монастыре Дунлинь, построенном в 384 г на горе Лушань; «Синим Лотосом» (образное обозначение глаз Будды) Ли Бо называл себя («Отшельник Синего Лотоса»), а поселение, в котором он жил с родителями в Шу, называлось Цинлянь цунь (Деревня Синего Лотоса).
Так подумалось мне на закате в горах
На облаке я долго возлежал, Став постоянным гостем дивных мест, И насыщалась красотой душа, Покуда диск закатный не исчез. Над башней монастырскою — луна, Среди камней открылся ток ручью. Чиста душа становится, ясна, Вот — истина, которой я хочу! Из рощ коричных слышен плач летяг, Осенний ветер стих, настал покой. За море синее глаза глядят — Умение Хун Я владеет мной. Пока я жду Небесной Колесницы, К чему вздыхать и зряшно суетиться… 750 г.
Осень этого года Ли Бо, овладевая умением Хун Я (методикой обретения бессмертия — Хун Я, по преданию, уже во времена правления легендарного Шуня было 3 тысячи лет) и глядя за синее море (то есть высматривая остров бессмертных Пэнлай, который мифология поместила в Восточном море), провел в гроте отшельника в горах Лушань (возлежать на облаке и означает жить, как святой даос-отшельник), где он был «пришельцем», гостем, но как бы сжившимся с этими горами, ожидая появления Небесной колесницы — одного из средств передвижения бессмертных.
Смотрю на вершины Пяти старцев близ горы Лушань
Вон там — пять скал, сидящих старых человечков, Златые лотосы под сферой голубой. Видна отсюда прелесть вся Девятиречья. Уйду от мира к этим тучам под сосной. 725 г.
Уже в первый свой приезд на Лушань Ли Бо присматривался к возвышающимся среди зелени над девятью рукавами великой Янцзы Пяти старцам — крутым скалам к юго-востоку от горы Лушань, напоминающим кто поэта, кто монаха, кто рыбака с удой; в конце 750-х годов именно у подножия этих скал он построил дом, назвав его Академией Синего Лотоса (то есть кабинетом даоса-отшельника).
В Сюньянском монастыре Пурпурного предела пишу, ощущая осень
Что-то осень мне тихонько шепчет Шелестом бамбуков за окном. Этот древний круг событий вечный Задержать бы… Да не нам дано. Я замру, от этих тайн вкушая, В беспредельность дух послать могу. Тучка, от Чжуннани пролетая, Зацепилась за мою стреху. Что сказать мне Тан-гадатель сможет? Да и Цзичжу не отыщет слов. Сорок девять лет уже я прожил, Знаю: то, что было, то ушло. Необузданность моя уснула, Мир уже меняется давно, Вот и Тао Цянь домой вернулся, И созрело доброе вино! 750 г.
Спустившись со склонов Лушань, Ли Бо задумался о бренном и вечном, остановившись в монастыре Пурпурного предела (так назывались несколько даоских монастырей, сооруженных по приказу императора Сюаньцзуна в обеих столицах и в центрах округов страны для распространения даоского учения). Не случайно ему пригрезилась возвышавщаяся недалеко от Чанъани гора Чжуннань, излюбленная даосами, ведь Сюньян (совр. г. Цзюцзян в Цзянси, неподалеку от горы Лушань) был именно тем городом, где через несколько лет Ли Бо был заключен в тюрьму, облыжно обвиненный в участии в мятеже против императора. Быть может, зря он не поверил гадальщикам (Тан Цзюй: гадальщик-физиономист периода Чжаньго; Цзичжу: гадальщик ханьского периода Сыма Цзичжу), которые, как он писал в другом стихотворении, предупреждали — «не буди Дракона»?!
«Крылатым масть различная дана…»
Крылатым масть различная дана, Чтобы опора каждому была. А Чжоучжоу — есть ли в том вина, Что силы лишены ее крыла? Собратьев крылья ей бы в клюв свой взять, Чтобы воды из Хуанхэ испить. Но равнодушно летуны летят… Вздохну печально — ну, и как тут быть? Стихотворение № 57 цикла «Дух старины», 760 г.
Ближе к осени Ли Бо вернулся в свой дом (уже не на горе Лушань, а в некотором отдалении от нее на юг, в Юйчжан, близ совр. г. Наньчан), где ждала его семья, и написал это грустное философское стихотворение о мифической птице Чжоучжоу, которая жаждет высоких полетов, но слишком тяжелая голова и куцый хвост мешают ей; она взывает к собратьям о помощи, но те равнодушно пролетают мимо (от осужденного Ли Бо отвернулись многие бывшие друзья).
На западе Цзяннани провожаю друга в Лофу
И пять вершин на бреге Гуй-реки, И пик Хэншань, что на Цзюи глядит, — От мест родных в Аньси так далеки… Куда скитальца может занести! Печаль одела в белое Пэнли, На отмелях осенний мрак и хлад. Мечтанья о бессмертии ушли, Мне не вдыхать Пурпурный Аромат. От царской службы я освобожден, Как Чао, как Бо И, нас скроет грот, Уходишь ты к Лофу на горный склон, Меня покой горы Эмэй влечет. Дорога между нами пусть длинна, Напомнит друга лунный блеск ночей. Ищи Безумца чуского меня В благоуханье яшмовых ветвей. 760 г.
Провожая в своем доме в Юйчжан на западе Цзяннани, друга, уезжающего на юг к горе Лофу на востоке пров. Гуандун у северного берега реки Дунцзян, Ли Бо красочно описывает его маршрут через реку Гуй (нижняя часть реки Лицзян), мимо пяти вершин вдоль ее берегов, мимо гор Хэншань на западе пров. Хунань и Цзюи на юге пров. Хунань, озеро Пэнли в Цзянси (другое старое название Пэнцзэ; сейчас наз. Поянху). Все это так далеко от Аньси — погранрайона Танской империи на территории совр. Синьцзяна, рядом с г. Суйе (Суяб) на территории совр. Киргизии, где Ли Бо родился, и от горы Эмэй в Шу, где он провел детство. Они оба покончили с мечтами о царевой службе, предпочтя вдыхать Пурпурные ароматы (эвфемизм, обозначающий отшельничество), как Чао-фу, легендарный «отец отшельников» времен древнего императора Яо, или как Бо И, человек времен Шан, в знак протеста против узурпатора У-вана уморивший себя голодом на горе Шоуян. Пора, пора стать Чуским безумцем, как в «Житии бессмертных» (Ле сянь чжуань) говорится о некоем жителе царства Чу, мечтавшем о бессмертии и часто бродившем по горам; в «Луньюй» (18, 1) упоминается именно этот «чуский безумец», который, встретив Конфуция, спел ему песню о падении нравов и губительном правлении, и обрести вечность яшмовыми ветвями мифического древа бессмертия, растущего на западном склоне священного хребта Куньлунь.
«Осенний плес, бескрайний, словно осень»
В «Словаре Ли Бо» есть даже специальная статья «Путешествие в Южное Вань» — поездка в 753–755 гг. очередной раз отвергнутого императорским двором поэта в свои любимые места (Цюпу — Осенний плес) на территории совр. уезда Гуйчи нынешней провинции Аньхуэй, где по осени реки и озера сливаются в бескрайние, как небеса, водные пространства. Он приезжал сюда всякий раз, когда судьба демонстрировала ему, что «дорога в Чанъань» (имперскую столицу) — для него закрыта.
А тут поэта ждала вершина Цзинтин и город Сюаньчэн, связанные со столь почитаемым им поэтом 5 века Се Тяо, Чистый ручей, гора Далоу, на склонах которой он искал сурик, чтобы выплавить Эликсир бессмертия…
Это был край, где Ли Бо отдыхал душой.
Песни Осеннего плеса
1 Осенний плес, бескрайний, словно осень, Пустынный, наводящий грусть на всех, Заезжий путник грусти не выносит, Влечет его по горным склонам вверх. Смотрю на запад — там дворцы Чанъани, Плывет у ног Великая Река. Поток, что вдаль стремится неустанно, Скажи, ты не забыл меня пока? Слезу мою, что упадет в поток, Снеси в Янчжоу другу на восток. 2 На Плесах обезьяны так тоскуют, Что Желтая вершина — в седине, И, как на Лун-горе, печальны струи, Прощаясь, душу надрывают мне. Хочу уехать… Не могу уехать! Не думал задержаться, а тяну… Когда ж настанет возвращенья веха? Слезинки бьют по утлому челну. 3 Такой — в парчовом оперенье — птицы На небе, в мире — не сыскать нигде. При ней кокетка-курочка стыдится Самой себя в недвижимой воде. 4 На этих Плесах пряди у висков Однажды бодрый вид утратят свой. Взлохматиться и поседеть легко Под бесконечный обезьяний вой. 5 От гиббонов на Цюпу — белей, Как снежинки, вьются над землёй, Тащат малышей своих с ветвей Позабавиться в воде с луной. 6 Осенний плес… Тоской полна душа. Осенний плес… Мне не нужны цветы, Хотя ветра и солнце — как в Чанша И, словно в Шань, блестит поток воды. 7 Чем я не Шань?! — Хмелен и на коне. Чем не Нин Ци?! — Озябший, но пою… Увы, пою один среди камней, И шубу зря слезами оболью. 8 Вершинами богат Осенний плес, Но Водяное Колесо — престранно: К нему склонилось небо — слушать плеск Ручьев, в которых плещутся лианы. 9 Как полог красочный, огромный камень Уходит в синь, поднявшись над рекой. Века назад расписанный стихами, Зарос он мхом — зеленою парчой. 10 Здесь бирючины рощами растут, Здесь рододeндрон расцветает рано, На склонах цапли белые живут, А по ущельям плачут обезьяны. Не стоит приезжать сюда, друг мой, Сжимает сердце обезьяний вой. 11 Скала Ложэнь уходит к птичьим тропкам, Старик-утес над дамбою встает. Челн путника вода несет торопко, И аромат цветов летит вослед. 12 Вода — как будто шелка полоса, Спокойная, что небо над землёй. Луна-ясна, покинь-ка небеса, Стань лодочкой в цветах моей хмельной! 13 В струе воды — чистейшая луна, В луче луны — вечерний цапли лет. Там парень с девою плывут, она, Каштан срывая, песенку поет. 14 Над землей полыхает руда, Искр багровых летит череда. В свете лунном плавильщик поет, И от песни теплеет вода.
