Помоги проекту - поделись книгой:
Артем Гай
Мистификация
Достижения любой цивилизации определяются в наибольшей степени ее нравственными вершинами, и никакими иными. Среди мыслящих существ всё — от простейшей жизни до сложнейших машин — имеет смысл лишь тогда, когда устремлено к достижению этих вершин.
В волнении Иван Петрович Левин положил густо отпечатанные через один интервал странички папиросной бумаги на грудь и нервно почесал под одеялом одной ногой другую. Что же это получается? С ними черт знает как давно установлен уже, оказывается, контакт, а мы ничего не ведаем, словно пятки под одеялом! Начинаем функционировать, когда зачешется…
Иван Петрович был врачом, что, несомненно, сказывалось на образах его мышления. Он заведовал большим хирургическим отделением, но — человек одинокий и несуетный — вечерами, не занятыми в больнице, в медицинской библиотеке или с друзьями, занимался еще одним любимым делом — чтением. Тут с некоторых пор он отдавал предпочтение фантастике и приключениям, словно вернувшись в молодость. "Старею, — усмехался в разговоре с друзьями, — оттого, наверное, и усилилась тяга к остросюжетному — сам-то уже сюжеты не закручиваю…" Здесь он был прав. После того как развеялся угар его большой страсти, а затем и миф о прелестях супружеской жизни, после того как Вера, единственная его жена, через год оставила его, он предпочитал сюжеты тихие и простые, "не закручивал", хватало ему «закруток» и на его любимой работе без нормированного времени. И так шло уже лет пятнадцать, привычно и мило. В свободные вечера он простодушно добирал «закруток» в томах "Зарубежного детектива", сборниках фантастики, журналах, перечитывал Лема, Брэдбери и братьев Стругацких. А сейчас перед ним была и вовсе не фантастика, а лекция доцента МАИ. Вот черным по белому отпечатано: "Прочтена 1 июля 1976 года". Все обозначено точно, хотя и смахивает на мистификацию.
Но мистификация тоже штука не простая, требует хорошей основы — добротного ли фокуса, или ловкой манипуляции с реальными событиями, или умело подтасованной суммации действительных и вымышленных фактов. Нет, конечно же, не во всякой лжи обязательно есть доля истины, и дым бывает без огня, но… Человек, наверное, больше доверчив, чем недоверчив, — его тянет к неведомому…
Иван Петрович смущенно усмехнулся.
Вот еще один точно датированный факт с именами вроде бы реально существующих людей:
— Иван Петрович, а, Иван Петрович! Что же это вы кухню превратили в парную?..
Что? Какую кухню?.. Ошалело вскинув густые седеющие брови, он смотрел поверх листков папиросной бумаги на дверь, за которой, недовольно шлепая задниками комнатных туфель, удалялась тетушка. Слава богу, обошлось без разговоров о ремонте. Так что же там под гипнозом?.. Однако при чем тут парная? Ах, елки зеленые! Неужели он не погасил газ под чайником? За час распаялся, как пить дать. Ладно, теперь все равно ничего не изменить…
— Иван Петрович, вы спите?
— Где?!
— Чайник-то ваш, наверное, тю-тю.
— Тетушка, душа моя, завтра у меня дежурство! — взмолился Левин. Это обычно действовало безотказно.
— Ладно. Я сама посмотрю. Спите.
"Тетушка" и «дядюшка», соседи, были не его родственниками, а его бывшей жены, но относились к Левину с уважением и не очень надоедали, хотя отличались отменным занудством и постоянной потребностью в контактах. Иван Петрович, человек очень занятой, дома появлялся поздно, и они способны были это понять и оценить. И все же уважение их к Левину основывалось в основном па убеждении, что он — "святой человек". На давней слабости людей к тем, кто "не от мира сего". Осуждая выросшую у них племянницу, неблагодарную девчонку, которая окрутила и бросила чудесного человека, они не понимали, как сам пострадавший может не осуждать ее, "сломавшую ему жизнь".
Вера была много моложе Левина, совсем тогда еще юная особа, недавно достигшая совершеннолетия, обворожительно живая, с такими светлыми, прозрачными, чистыми глазами, в которые он хотел смотреть непрерывно. Она работала недолгое время сестрой-хозяйкой в больнице, там они и познакомились, а потом перешла в костюмерный цех — ее непреодолимо влек театр. Она, несомненно, была рождена актрисой, веселой, непосредственной артисткой эстрады или оперетты, правда совсем без комплексов и сомнений, даже без тщеславия. Все в ней восхищало Левина. Не зная женщин, он, возможно инстинктом настоящего мужчины, совсем не принимал столь нередкой в них расчетливости, а тем более пресности. Но, может быть, главным, что неудержимо влекло его к Вере, было восприятие ее как воплощения мирной жизни, которую так ценил Левин и через десять лет после окончания войны. Однако все приятели Ивана Петровича видели в том браке лишь несуразный вызов здравому смыслу и по-своему оказались правы. Вера ушла к актеру, потом разошлась и с ним, была включена в труппу какого-то периферийного театра или концертной группы, снова вышла замуж… Изредка приезжала на несколько дней к тетушке с дядюшкой, радуя и конфузя их своей простотой и ласковостью с Левиным. А он определенно не осуждал Веру! И вспоминал без малейшей горечи, и не считал, что «бывшая» что-то сломала ему. Нисколько! И жил с ее родными, как с хорошими приятелями, не поминая недобрым словом даже оказавшегося ненужным размена, от которого потерял отдельную однокомнатную квартиру. Левин был непостижим для них, как непостижимой оставалась для верующих икона.
Иван же Петрович, такой, каким его сотворила природа и обкатала жизнь, — спокойный парень с неколебимой верой в доброту, не пошатнувшейся у восемнадцатилетнего мальчишки в окопах последних лет войны и помогавшей уже взрослому человеку преодолеть трудности позднего института и становления, — такой Иван Петрович хорошо знал, что нет ничего вечного, кроме вечных проблем. И чувства конкретной человеческой личности — не исключение. А отпущенный этим чувствам срок — условная единица, одинаково ничтожная рядом с вечностью, будь то минута или десятки лет. Пусть их с Верой полгода любви не подвиг самопожертвования или верности, но то было искреннее чувство, и марать его злобой, беспамятством никак не гоже. Так считал Левин, так ощущал, погруженный постоянно в какие-то новые, пусть и не такие яркие, чувства, которые делали его жизнь не уныло одинокой, а наполненной и осмысленной, поддерживали в этом седеющем человеке ожидание, веру и незатухающий интерес ко всему, что он делал, о чем думал, что видел вокруг. Да, Иван Петрович Левин в свои пятьдесят "с хвостиком" остался в том благодатном состоянии, которое именуют "молодая душа". Он пришел с нею в окопы Великой Отечественной, где она не обожглась, а закалилась. Пройдя через величайшее зло, преодолев, победив его, Иван Петрович уверился в вечности и силе добра — не только как конкретного действия, но как закономерности жизни, заложенной, возможно, вместе с вечными проблемами во Вселенной. Ничего удивительного в этом нет: среди перешагнувших свой страшноватый юбилей немало остается романтиков и фантазеров.
Итак, взволнованно ворочаясь, хмыкая в своей постели, Иван Петрович в свете казенно-яркого плафона, который десять лет висел в его не очень уютной комнате, читал новую пачку густо усаженных машинописным текстом листочков папиросной бумаги — книгу "Наши космические друзья и доброжелатели". Всю эту "папиросную литературу" ему принес, как обещал когда-то, его бывший пациент, ярый сторонник футурологов. "Вот, обратите внимание на эту мысль! — страстно советовал Ивану Петровичу благодарный пациент, роясь в кипе тонких листов, собранных в аккуратной папочке. — Вот: место догматической религии заняла догматическая наука! А, какая мысль!.." Какая мысль? Броская, к таким Иван Петрович всегда относился немного недоверчиво. Но вместе с тем был убежден, что отбрасывать необъяснимое нельзя, тем более по принципу "не может быть, потому что не может быть никогда". Он утвердился в этом мнении за многие годы в медицине и хирургии, переживая общебиологические веяния и перемены. Он хорошо помнил "глубоко аргументированные" доводы лженауки Лысенко и "абсурдность лженауки" генетики. Помнил, что еще недавно антиматерия и гиперболоид инженера Гарина были чистейшей, можно сказать, рафинированной фантастикой. И летаргический сон или многолетняя бессонница после удаления миндалин (без существенных нарушений биологии человека) не становятся из-за своей необъяснимости небылью! А одна из его пациенток демонстрировала ему и трем его ординаторам телекинез — двигала на столе флакончик из-под пенициллина, и никакие академики своим "не может быть!" не убедят его в том, что их всех попросту одурачила фокусница, ибо стол был родной, в его кабинете, а флакончик еще влажный от недавно забранного из него лекарства, и «фокусница» не приближалась именно к этим предметам никогда в жизни ближе чем на метр…
Теперь он читал о Шамбале, возможном космическом центре в Гималаях, защищенном неведомыми нам энергиями от любых попыток обнаружить его. О стремлении объяснить многие загадки чудесами Шамбалы. Неясным оставалось, откуда при такой защищенности ее известно, что Учениками Космических Учителей там были именно эти люди — Пифагор, Николай и Екатерина Рерих (хотя ее многотомная "Космическая этика" действительно способна удивить!), Будда, Магомет, Христос и совсем неизвестные Левину Аполлоний Тианский и граф Сен-Жермен? Но вот если допустить возможность этого, возникает соблазнительное предположение: не от единого ли источника повторы во всех верованиях и религиях?..
То были загадочные шарады сродни фантастической игре воображения, которые помогали оторваться от каждодневности, обыденности. Которые приобщали вроде бы к Невероятному, составляющему, наверное, суть Вселенной. Да, все это походило на игру, столь понятную всем нам в детстве, а к старости становящуюся, возможно, тоже необходимой. Несомненно одно: с годами приходит мудрость — соединение истины с благом, но поскольку истина непознаваема, а благо непредсказуемо, то и мудрость несет на себе отблеск этих двух манящих "не".
Левин читал, что Ф. Блюмарх, изучив книгу пророчества Иезекиля, которая начинается с 593–592 годов до н. э., обнаружил подробное описание посещения Земли космическими пришельцами. В Библии есть и другие указания на посещение Земли инопланетянами, вплоть до описания вида Земли из космоса и парадокса времени при полете на космическом корабле, — так, Энох был там несколько часов, а на Земле прошли десятилетия… Желание почти всегда наивно, как малое дитя, даже примитивно, наверное, но обладает силой, способной на многое. В том числе и силой, воздействующей на воображение. Иван Петрович снова усмехнулся.
Но вот это уже поразительно. Или снова мистификация, продолжение громадной мистификации на одну тему?
Центр по изучению НЛО в США под руководством физика Аллена Хейника с привлечением практически всех университетов страны анализирует многие тысячи (до 1978 года — 12 ООО!) сообщений. Гастон Алексис, возглавлявший в Министерстве воздушной обороны Франции специальное "научное бюро по изучению соответствующих технологических и технических программ", где с 1961 года ведется досье по наблюдениям за НЛО, в большой статье указывает, что «бюро» учитывало лишь явления, не идентифицируемые ни с одним из известных на Земле объектов или явлений! Книги, свидетельства, даты, имена, факты… Студенистая зловонная масса с волокнами "волос ангела", сброшенная в 1952 году на футбольное поле во Флоренции, на несколько дней наполнила зловонием весь прелестный город!.. Ну что это? Быль, небыль? Не позвонишь ведь по 09 и не спросишь. Вполне возможно, что какая-нибудь химическая корпорация избавлялась от неутаимо благоухающих отходов! Иван Петрович беззвучно смеялся под привычным белесо-бельмастым глазом своего плафона и прижимал к груди дрожащие тонкие листки, норовившие испуганно соскользнуть на пол. Левин верил и не верил в возможность того, о чем читал.
А в это же самое время на другом конце города, в совсем другой, уставленной книжными стеллажами комнате с торшером под пестрым платком, умерявшим свет лампы до уютного полумрака, молодая женщина по имени Катя тоже читала, сидя в кресле под торшером, и тоже необычную книгу — доктора Р. Моуди, издательства «Стэкпоул», 1976 года. Книга содержала множество интервью доктора с людьми, подвергшимися оживлению или перенесшими критические состояния при болезни, выводившие их на грань жизни и смерти. Эта вроде бы документальная книга указывала на удивительную схожесть у всех "опыта смерти": столкнувшись с ним, все ощущали отделение своей души (некой мыслящей энергии) от собственного тела, причем "опыт внетелесного существования" был легким и радостным, начисто лишающим страха смерти. Доктор Моуди вслед за проинтервьюированными отмечал, что люди после возврата к жизни по-иному видят и воспринимают ее. Несомненно, это перекликалось с мыслью Платона, выраженной им в «Федре»: тело — тюрьма души, смерть освобождает из этой тюрьмы. Может быть, Платон знал о "предсмертном опыте"?.. "То, что мы называем временем, есть лишь подвижный, нереальный отсвет вечности…" У Кати была удивительная память.
После тяжелой черепно-мозговой травмы, полученной ею в автомобильной катастрофе два года назад, все отметили в ней перемены. Они касались не только заметного снижения интереса Кати к своей внешности и внешнему виду людей и предметов: одевалась она аккуратно, но строго, без прежнего щегольства и склонности к частым переменам; почти перестала пользоваться косметикой, что ничуть, кстати, не вредило ей, а лишь сделало несомненной естественную свежесть ее кожи и губ, мягкость и пышность светло-русых волос; она утратила интерес к красивым вещам — сумочкам, зонтам, украшениям, драгоценностям, — которыми обычно так увлечены женщины; и внешний облик других людей стал ей довольно безразличен. Не менее заметно обозначились перемены и в интересах Кати, и в ее поведении. Даже манера говорить изменилась: из слегка кокетливой стала подчеркнуто простой и даже резковатой, насколько позволял, по крайней мере, ее мелодичный голосок. Проявив незаурядные способности и желание, она в короткий срок добилась многого: быстро овладела английским, сдала экзамены кандидатского минимума, и как инженер-бионик, блиставшая до того в отделе в основном женским очарованием, она стремительно продвинулась в своей исследовательской работе, проявив талант и мужскую настойчивость, особенно эффективную при женской усидчивости. О ней заговорили в НИИ.
Библиотека и книга почти вытеснили из жизни Кати театры и обожателей. Ну, тут, как вы понимаете, не все зависело от нее. Обожатель ведь вроде преданной собаки (настоящий, понятное дело, обожатель): он способен понять многое, но не всё, и всё — на свой лад. От него так просто — "не хочу — не буду" — не отделаешься, да еще если ты хотя и переменившаяся, но все же красивая женщина. Однако и тут Катя сумела решительно отделить главное от второстепенного.
Сестры-соседки, помнившие Катю еще прехорошенькой тщеславной девушкой, приехавшей с далекой периферии покорять большой город с его знаменитыми институтами и выдающимися мужчинами, диву давались.
Катя поселилась в большой комнате их двухкомнатной коммунальной квартиры с родной теткой, пережившей здесь вместе с сестрами-соседками блокаду. "Ну вот, теперь у нас настоящий женский монастырь", — смеялась веселая, но очень больная тетка. Все три пожилые женщины обрадовались появлению в их квартире милой молоденькой девушки и были убеждены, что до окончания учебы Катя должна свято держаться их «монастыря». Однако уже на втором курсе, позабыв до поры о науке, о которой мечтала, и безоглядно погрузившись в веселую студенческую жизнь, Катя вдруг надумала выйти замуж. Тетка даже вызвала телеграммой мать Кати (очень легкомысленным показался всем трем женщинам Катин жених). Но судьба распорядилась сама: жениха не допустили "за академическую неуспеваемость" к весенней сессии, он укатил к маме не то в Валдай, не то на Алтай, и на том затея кончилась. Но уже через год Кате предложил руку и сердце аспирант из Венгрии. Обычно решительная Катя немного поколебалась и отказала, в основном, как призналась тетке, к тому времени лежавшей уже в больнице, из-за того, что не хотела жить за границей. В последние полтора года в институте Катя подналегла на учебу, ее дипломная работа была особо отмечена, и Катю взяли в престижный НИИ. Там она через год снова немного «расслабилась», по собственному выражению, но в отличие от многих молодых женщин не озадачилась замужеством, что беспокоило и вызывало недовольство сестер-соседок, по-стариковски привязавшихся к ней и полюбивших, но так же по-стариковски недовольных ее легкомыслием.
И вот теперь, когда Катя, пережив автомобильную катастрофу, так посерьезнела, словно поняла вдруг кратковременность человеческого бытия, и засела за диссертацию, они буквально на цыпочках ходили, приглушали вечерами телевизор, чтобы ничто не мешало ей «работать», и все настойчивей поговаривали о "долге женщины" и о "личной жизни", горестно вспоминая, что им-то самим и этот долг, и эту жизнь искромсали война и блокада…
Сущий ли? Как там у Блока: "Никто не умирал. Никто не кончил жить. Но в звонкой тишине блуждали и сходились". Или: "Час придет — исчезнет мысль о теле, станет высь прозрачна и светла". И еще: "Нет, я не отходил. Я только тайны ждал…" Может быть, чтобы стать большим поэтом, тоже нужно испытать "предсмертный опыт"?..
Неизвестно, о чем думала Катя, пробегая серьезными, но и чуть насмешливыми глазами по строкам книги высокочтимого доктора, оставившего в свое время все дела для занятий своими сенсационными интервью. Катины брови были чуть-чуть сурово сведены, но в углу рта угадывалась непонятная — не веселая, но и не горькая — усмешка. Возможно, удивленная? Усмешка озарения? Нельзя исключить в ней и легкую презрительность, но все равно не понять — к кому, к чему. К книге, к написавшему ее доктору или, напротив, к людям с их вопиющим малознанием, консервативностью, неверием и нелюбопытством?.. Здесь мы имеем дело с лицом и улыбкой еще более загадочными, чем у Моны Лизы, потому что эта женщина, в отличие от леонардовской, улыбалась над книгой под загадочным названием (если не принимать его, конечно, как простенькую, незатейливую мистику) — "Жизнь после жизни".
Платон (к размышлению):
Итак, загадочная Катя читала загадочную книгу, а совершенно неизвестный ей немолодой романтик Иван Петрович Левин перебирал папиросные странички из аккуратной папочки — все это было реальностью, которую верно оценить мы пока не в силах. Поэтому, не опережая событий, просто последуем их обманчиво спокойному ходу. А течение этих бессвязных событий породило громкий звон телефона в коридоре Катиной квартиры.
— Катюша! Это тебя…
— Опять он?..
Младшая сестра держала с многозначительным видом трубку, а старшая заговорщицки, шепотом спрашивала, стоя в дверях их комнаты. Обе были в причудливо орогатившихся косынках. Каждый вечер сестры накручивали волосы на бигуди, и весь следующий день нестарые старушки ходили свежезавитыми, как молодые барашки.
— Слушаю.
— Катя?..
Это был действительно он. Рюрик Александрович. Обожатель из «настоящих». Соседки узнавали его по голосу и, ни разу не повидав, ничего о нем не зная, тем не менее возлагали именно на него наибольшие надежды — в них играла непреодолимая сила женской интуиции. Что с ними сталось бы, узнай они хоть кое-что о Рюрике Александровиче! Какое посрамление надежд и хваленой интуиции! Во-первых, Рюрик Александрович был женат, во-вторых, имел двух детей, из коих старший разменял уже третью седьмицу. Отсюда становилось ясным, что и папаша их был не первой молодости, а "второго возраста". В-третьих, он был очень известным и влиятельным в городе человеком, а потому все свои любовные увлечения тщательно скрывал, умело — ненавязчиво и даже вроде бы небрежно — конспирируя, что соседкам-старушкам никак не понравилось бы. Тем более что и в отношениях с Катей было то же. Хотя, вполне вероятно, она была самым серьезным и сильным его увлечением в последние годы. Седина в бороду… Но даже если он и говорил, что готов на все, и, может быть, даже думал так, преодолеть силу привычки (в отношении конспирации) все же не мог.
Познакомился Рюрик Александрович с Катей на представительном совещании, в котором принимали участие самые разные люди, облеченные положением, властью или необходимыми знаниями, — "отцы города", строители, архитекторы, биологи. Речь шла о сложном и крупном проекте. Катя была из обладающих необходимыми знаниями и произвела на Рюрика Александровича неотразимое впечатление сразу, еще на трибуне. Как мужчину сильного и самоуверенного, его привлекали отнюдь не простушки или какие-нибудь "синие чулки". Таких он, по выражению близкого ему до сих пор школьного приятеля, "стрелял из рогатки".
Вообще блестящий Рюрик Александрович был большим знатоком женщин, но не бабником. По крайней мере, сам он был в этом убежден. Он мог распознавать женщин как угодно — по глазам, фигуре, даже по коже. Весело говорил: женщины с кожей сухой и пористой вздорны и злы, с мягкой и гладкой — ласковы, но лживы, с нежной и рыжеватой от веснушек — добры, страстны, но коварны или глупы… Вместе с тем в своей житейской практике сам он исходил из другого — ему нравились женщины самостоятельные, умные, ну и красивые, естественно. Чем труднее задача, тем больше радость решения ее! Рюрик Александрович сделал это принципом, которому следовал давно. И стал Лауреатом, стал… тем, кем он стал.
Если возможно было бы разъять отполированную годами блестящую и керамически прочную его скорлупу — образ очень энергичного и умного, деятельного и спортивно подтянутого, незаурядного мужчины, — то обнаружилось бы ядрышко, стремительно уменьшающееся на манер "черной дыры" и способное только поглощать, поглощать, поглощать. В отличие от "черной дыры" он осознавал себя, называл "сугубым реалистом", однако не понимал, возможно, что жизнь его совсем не подвиг во благо… и т. д. (хотя и сопровождалась она полезными делами), а эгоцентрическое существование, в котором решительно всe служило лишь удовлетворению собственных устремлений, желаний и страстей. Да, и Вселенная и Время поглощались этой черной звездой, но это было не так уж и страшно, потому что и ее мир, и ее время были весьма ограниченными.
Как видите, карты открыты сразу. А объяснение просто: Рюрика Александровича в этом рассказе не обойти, и, хотя рассказ совсем не о нем, нужно постараться хорошо представить его, чтобы не потерялся важный штрих.
Так вот, на том совещании, перед обеденным перерывом, молодой человек в темном костюме из «конторы» Рюрика подошел к Кате и сказал, что генеральный директор хотел бы побеседовать с нею, что его очень заинтересовало… и прочее, и он приглашает ее пообедать вместе.
За обедом, отдав должное в большей степени приличию, чем теме совещания, и потому лишь немного поговорив о том, Рюрик Александрович признался, что его сильно заинтересовала сама Катя. По первому впечатлению — сильная, независимая женщина, а в сочетании с почти неотразимой красотой — явление нечастое. Он был деловым человеком, ценившим время. Но и Катя теперь не отличалась говорливостью и с легкой улыбкой деловито заметила:
— Да вы скорее не Рюрик Александрович, а Александр Македоныч.
— Как? — Смутить его всегда было совсем непросто, но тут… Он рассмеялся. — Не отталкивайте меня походя. Я ведь все могу!
— Да? — Теперь она даже не улыбалась, — Как поет Карабас Барабас в известном фильме, "я готов на гадости"?
— Или на подвиги! — Он же теперь смеялся от души, радостно. Само присутствие рядом этой женщины уже делало его почти счастливым.
Так началось его неудержимое движение к ней. Ему нужно было видеть ее как можно чаще, он хотел быть необходимым ей, стремился осуществить все ее желания, а так как действительно мог почти все, то вскоре многого и добился. Он помог ей купить машину и за год значительно увеличил ее библиотеку. А нужны были Кате не просто какие-нибудь книги, а только те, которые казались ей действительно нужными. В том числе и такие, например, как эта книга издательства «Стэкпоул», которую она неохотно отложила, поднимаясь к телефону, чтобы холодно сказать ему:
— Добрый вечер. Мне казалось, что точки над i поставлены.
— А мне показалось, что наш последний разговор был несерьезным.
— Это не так.
Он рассмеялся негромко и добродушно.
— Ну, хорошо. Допустим. Друзьями-то мы можем остаться? А, Катюша?
Он привык к ее непредсказуемости, нередко — по его мнению — к непоследовательности, но, как доверительно и весело говорил как-то своему школьному приятелю, в "этой экстравагантности очень много пикантности". Однако главное заключалось в том, что Рюрик любил, его особенно привлекала именно ее непредсказуемость. Может ли быть что-нибудь более оглушительное, чем страстность после холодности?.. Конечно, в его отношении к ней физическое было ведущим, но обрамление, фон, создаваемые ее умом и нравом, подхлестывали его, порождали ощущение неоконченности и непознаваемости, атмосферу обожания, столь непривычную для него, когда не он был объектом.
— Я не верю в вашу дружбу, — спокойно сказала она.
— Ах, даже так? — Его неприятно поразила не ее интуиция, которую он до конца не мог прочувствовать, а то, что она перешла на «вы». — Хорошо, и тут я не стану вам перечить. Но согласитесь, что выдергивать плот из-под недавно спасенного по меньшей мере невеликодушно. Пусть даже непоследовательность — одна из ваших прелестных особенностей.
— Не надо меня обволакивать.
Он снова тихо рассмеялся.
— Хорошо. Видите, какой я покладистый? Но аудиенцию для делового разговора вы мне можете предоставить? Ей-богу, Катя, делового. Для того я и звоню, собственно. — Он играл с нею, как кот с мышью. — Я мог бы прислать за вами машину завтра часов в семь?
Вечер на следующий день у нее был занят. Ей предстояло дело за городом, очень для нее важное сейчас, но, чтобы отделаться от Рюрика, она сказала:
— Хорошо.
План родился сразу. Она решила извиниться завтра перед тем, кто за нею приедет, и перенести свидание на какой-нибудь другой день, хоть на послезавтра… А потом… Она знала, что им не скоро удастся встретиться.
В этот день дорожки многих из нашего рассказа пересеклись.
Иван Петрович Левин, как, возможно, помнит читатель по восклицанию, адресованному тетушке, дежурил эти сутки по "скорой помощи", а с утра, в перерывах между поступлениями экстренных больных, занимался своими обычными делами: смотрел с ординаторами оперированных в предыдущие дни, обсуждал что-то, беседовал с провинившейся медсестрой и ненавязчиво (не дай бог, бросит швабру и вовсе уйдет) воспитывал санитарку, то есть делал то, что и положено заведующему хирургическим отделением.
Рюрик Александрович с утра тоже занимался тем, чем положено генеральному директору объединения, и дела эти были много значительнее, конечно, левинских, масштабнее и ответственней (хотя тут точки зрения разных людей могут не сойтись). Но если Левин был поглощен своими, то Рюрик Александрович лишь погружен в них и, выныривая, думал с удовольствием о предстоящем вечером свидании с Катей. Оно освещало и облегчало его день.
А Катя с утра оформляла свой диссертационный отпуск, а потом ушла к себе в отдел.
День тянулся долго, как может тянуться дождливый серый день осени, когда только-только тихо отшуршала в расслабленно-голубом небе "бабьего лета" ароматная присыхающая листва.
В семь было уже темно. Густые серо-ватные тучи, едва угадывающиеся невысоко над крышами, подсвеченные заревом городских огней, казались тяжелыми и неподвижными.
Интуитивно Катя решила почему-то встретить машину на улице, сидя в своих «Жигулях». Зная точность Рюрика и его людей, торопливо, но точно в без пяти семь захлопнула дверцу и приспустила стекло. Интуиция не обманула ее. В подкатившей «Волге» на заднем диване сидел сам Рюрик Александрович. Яркая люстра через три незашторенных окна в первом этаже хорошо освещала его лицо в машине. Катины «Жигули» стояли у противоположного тротуара — она всегда ставила их там, чтобы хорошо видеть через узкую улицу из своего окна в четвертом этаже.
Катя нахмурилась и включила мотор. Потом врубила сцепление и дала газ. Краем глаза она увидела, как быстро обернулся в ее сторону Рюрик.
На набережной она поняла, что ее преследуют. Нагоняют или просто следят? И что за этим последовало — игра, азарт, безумие? Что там включается в нас иногда помимо желания, вопреки разуму, но более сильное, чем и то и другое? Или все наоборот: то, что известно и постижимо нами в себе и в других, — только часть желаний и разума, малая и немощная часть, а включается непознаваемое огромное?..
Похоже, удалось оторваться.
На загородном шоссе стоял абсолютный мрак. Толстый слой давивших на землю туч совсем не пропускал света из Вселенной. Только на лобовом стекле, оседая, светились мельчайшими звездочками капельки влаги. Темень отступала перед светом автомобильных фар упруго, словно резиновая. Мокрая лента шоссе разворачивалась впереди всего на какую-нибудь сотню метров.
Поглядывая в зеркальце заднего вида, она ждала: у тяжелой «Волги» все же было преимущество. Да, два мутных световых пятна приближались. Стрелка спидометра плавно ползла по кругу, перечеркивая цифры «80», "90", «100», "110". Пост ГАИ промелькнул освещенным аквариумом. Она видела, как засуетились там фигурки людей, но зато два световых пятна сзади исчезли. Черные деревья за обочиной, строения, лишь кое-где тронутые желтизной освещенных окон, бетонные столбы линии электропередач стремительно неслись навстречу, раздвигаясь светом фар и смыкаясь сразу же у самого капота машины. Катино лицо ничего, казалось, сейчас не выражало, матово белея в скудных люменах приборной доски.
Крутой поворот вынырнул под колеса мгновенно, но она все же среагировала на промелькнувший предупреждающий знак — сбросила газ, передвинула ногу на педаль тормоза, привалилась к рулевому колесу, выворачивая влево.
Машину раскрутило на мокром асфальте и бросило на бетонный столб.
Черная «Волга» была у места аварии через несколько секунд. Разбитые «Жигули» заметили за поворотом в стороне от дороги сразу — там светилась фара, пуская в укутанное тучами небо призывный луч.
Рюрик Александрович выпрыгнул из «Волги» и побежал к разбитой машине, не замечая грязи, которая быстро покрывала его начищенные туфли и дорогой костюм. Вслед неторопливой рысцой побежал шофер «Волги». Вдвоем они с трудом открыли дверцу «Жигулей», выволокли из машины Катю и снесли на шоссе. В свете фар «Волги» шофер сноровисто наложил ей на бедро у самого паха жгут из своей аптечки. Кровь из раны перестала хлестать. Рюрик Александрович бестолково помогал ему, растерянно бубня:
— Бог ты мой, Катя… Что же это, бог ты мой!..
В это время появилась милиция.
— Вот эти "Жигули"! — крикнул один милиционер другому, выпрыгивая из коляски мотоцикла. — Ну, что тут? — спросил, подбегая к возившимся на асфальте людям, и присвистнул:- Фью!.. Доездилась… Давайте ее быстро в больницу!
Поделиться книгой: