Слушать в отсеках

— Иди, санкюлот, учись дальше. Повезло тебе: мне на вахту заступать. Хорошо, хоть ты один у меня такой… — Казанцев подумал и разъяснил какой: — Из красного дерева. Твердолобый, в смысле. Еще бы мне парочку таких жанов вольжанов — и в петлю лезь. Позови-ка мне старшину Киселева. — Федя радостно вскинул руку к непокрытой голове, мигом развернулся и пулей вылетел из отсека. Тут же в отсек вошел Киселев.

— Слушайте, Киселев, мне вас ругать вроде бы и нельзя, вы уже демобилизованный… То бишь уволенный в запас. В общем, вольный казак. Но скажите мне по совести: вы этого птеродактиля чему-нибудь учили?

— Почему птеродактиля? — Киселев обиделся за своего ученика. — Федор очень толковый и добросовестный матрос. Устройство лодки и специальность знает хорошо. Просто он панически боится вас. Вы же его ни разу ни по фамилии, ни по имени не назвали. То он у вас Тиль Уленшпигель, то какой-то Барбадос, то Смит и Вессон. Его при одном упоминании о вас начинает трясти.

— Так я же это не со зла, шутя.

— Это вы, товарищ лейтенант, так считаете — шутя. А он — робкий деревенский парнишка. Между прочим, он один во всем районе получил золотую медаль. Мог бы без экзаменов в любой институт поступить, а он добровольно на флот пошел. Характер строить, как он сам говорит.

— Да я… — Казанцев в растерянности даже не знал, что сказать. — Да я…

— Лейтенанта Казанцева командир приглашает в офицерскую кают-компанию, — прогремело из динамика.

— Побегу! — с заметным облегчением бросил лейтенант и подхватился из отсека. Слава богу, хоть оправдываться перед Киселевым не пришлось.

Казанцев пробежал грохочущий, наполненный сквозняками дизельный отсек, отдраил переборку четвертого, и в лицо ему пахнуло теплом и ароматами камбуза. В центральном посту было холодно, строго и буднично, через верхний рубочный люк доносился гул моря. Лодку начинало раскачивать, близился шторм. Казанцев протиснулся еще через один круглый переборочный люк и окунулся в тепло и покой второго отсека, называемого аккумуляторным — под настилом его стоит аккумуляторная батарея, а также офицерским: в отсеке расположены офицерская кают-компания, каюта командира, вдоль бортов за плюшевыми занавесками подвешены в два яруса друг над другом мягкие диваны, на которых, если удастся урвать от дел часик-другой, спят офицеры. Каюта есть только у командира да еще у замполита. Не каюта, а так, нечто вроде деревянной пристройки без дверей. Изнутри на стенах этой пристройки угнездилось множество полок и полочек с литературой для проведения политических занятий, папок с вырезками из газет и журналов, с соцобязательствами, с планами, методическими разработками и прочей документацией, определяющей и регламентирующей духовную и общественно-политическую жизнь экипажа.

В глаза Казанцеву, едва он просунул голову за комингс переборочного люка, бросились не у места поставленный обрез с водой и брошенная возле него на линолеум ветошь. Старшина отсека электрик старший матрос Яшин — его подчиненный, потому Казанцев никак не мог не отреагировать на такое безобразие.

— Яшин!

— Есть, товарищ лейтенант, — откуда-то из-за плюшевых занавесок угрем выскользнул щуплый и юркий Яшин.

— Эт-та что за кабак?! — пророкотал Казанцев, даже интонациями голоса стараясь подражать старпому. — Я тебе, па-де-де с тросточкой, сколько раз говорил, чтобы ты все убирал за собой своевременно?! А-а?!

— Товарищ лейтенант, это я с содой протирал корпус батарейного автомата. Еще не закончил… Сейчас закончу и уберу…

Вид у Казанцева был действительно грозный, да и появился он не ко времени: Яшин за занавеской на койке штурмана надумал побоковать, поэтому и растерялся.

— Эшь ты… — опять промелькнуло что-то старпомовское. — Тоже мне, ки-ли-ман-джа-ра…

Нагнав страху на подчиненного, Казанцев отдернул занавеску в кают-компанию. Отдернул и в замешательстве остановился: он готовился к разговору с командиром, пока шел сюда через отсеки, набрался решимости и упрямства, а здесь, оказывается, находились еще замкомбрига и незнакомый капитан второго ранга. Да. Три кавторанга на одного лейтенанта… Не очень-то поупираешься, рога враз обломают. Казанцев внутренне собрался, чувствуя, как что-то в нем натянулось и тоненько задрожало.

— Товарищ командир, лейтенант Казанцев прибыл по вашему приказанию.

И вдруг Золотухин, едва лейтенант закончил доклад, громко, на весь отсек, скомандовал ему:

— Ну-ка, ты, колоратура с зонтиком, проходи, садись!

Казанцеву будто в лицо плеснуло жаром. Он какое-то время стоял окаменевший, не понимая, шутят с ним или… или Золотухин говорит это всерьез…

— Чего колом торчишь, Мадагаскар бесхвостый?

Позорище! Ведь все это слышит Яшин! И Казанцев обиделся, даже мелко затряслись губы.

— У м-меня, т-товарищ кап-питан второго ранга, есть з-звание и фамилия…

— Да ну? — вроде бы удивился Золотухин. — Ишь ты, и звание, значит, есть, и фамилия… Ну и удивил, барсук с ходулями.

Казанцев насупился, на глаза навернулись слезы.

— Обиделись, лейтенант, на меня? Вижу, что обиделись. И правильно сделали. — Золотухин встал, подошел к Казанцеву, снизу вверх заглянул ему в повлажневшие глаза, на совсем по-детски надутые губы и, улыбнувшись, опять громко, на весь отсек, четко произнес: — Простите, пожалуйста, товарищ лейтенант, за мое хамство. — И вновь взглянул в сразу же просветлевшее лицо Казанцева. — Ну теперь вы удовлетворены?

Казанцев закивал головой:

— Да…

Золотухин снизил голос почти до шепота:

— А теперь последуйте моему примеру и извинитесь перед Яшиным. Но сделайте это так, чтобы слышали и мы. Хорошо? Идите.

Казанцев побагровел. Ноги будто приросли к палубе.

— Идите, идите. Это не просьба, а приказание.

Когда лейтенант, круто развернувшись, вылетел из кают-компании, все трое переглянулись и заулыбались.

— Совсем пацан еще, — шепнул Золотухин.

Из отсека донесся громкий голос Казанцева — он извинялся, повторяя слово в слово Золотухина. Он закончил — и тут же забубнил виноватый говорок Яшина. Похоже, что теперь извинялся или оправдывался матрос. Только было непонятно: за что. Видимо, от неожиданности, с испугу.

Казанцев вернулся и хмуро доложил Золотухину, что выполнил его приказание.

— Слышал. Все слышали, — поправился Золотухин. — Присаживайтесь, разговор долгий будет. Так вы просите, чтобы вас уволили в запас, хотите применить свои знания в народном хозяйстве? Так вас надо понимать?

— Так.

— Теперь объясните, почему вы не хотите служить.

— Я этого не писал и не говорил. Может быть, я и хочу служить, но… Как бы это вам сказать… Я исхожу из принципа максимальной целесообразности; хочу быть там, где я нужней. Наше правительство производит сокращение Вооруженных Сил, значит, оно считает, что люди сейчас нужнее для мирного труда, чем в армии. Вот я и хочу быть среди тех, кто стране нужнее.

— Долг военного человека служить там, куда послала его Родина, а не там, где ему больше нравится, — вмешался Логинов.

— Согласен с вами, товарищ командир. Я потому и прошу меня демобили… Простите, уволить в запас, чтобы не быть военным человеком и получить право распоряжаться собой так, как я сам этого хочу.

— Вот, вот, вот… — уцепился Золотухин за последнее слово Казанцева. — Вот здесь-то собака и зарыта, Игорь Ильич. Именно в «хочу» и «не хочу»! Все соображения высшего порядка, о которых вы только что так красноречиво говорили, это всего лишь маскировка. И не больше. Корень же вопроса заключается в том, что вы не хотите служить. И не пытайтесь убеждать нас в обратном.

Казанцев исподлобья обвел взглядом командира, Золотухина, Радько, подумал и решился, как в прорубь прыгнул:

— Ну допустим, это действительно так. Не хочу! Зачем же меня держать? Ведь раз я не хочу, то неизвестно, чего от меня на флоте больше — пользы или вреда. Отпустите меня. Пусть служат те, кому хочется, кому это в радость. А потом, раз идет сокращение, то все равно кого-то и с лодок надо увольнять. Так увольте вместе с другими и меня…

— Нет, дорогой товарищ Казанцев. Подводников это сокращение не касается, — вмешался в разговор Радько. — Вы знаете, какова роль подводных лодок в современной войне, и напрасно принижаете свое значение. — Через Радько прошло уже немало таких лейтенантов и старших лейтенантов, разочаровавшихся в службе. Одни, хлебнув сполна подводницкого лиха, просто не выдержали бессонных ночей, напряжения вахт, ответственности, да и просто неустроенности жизни в море. Других сломала необходимость каждодневного общения с подчиненными и работа с ними. Это только на первый взгляд кажется все легко и просто: построил, скомандовал «Налево» или «Направо» — и все пошли дружно в ногу. Нет, эти восемнадцатилетние — что ни парень, то характер. В одном только похожи — все ершистые.

У третьих розовые мечты о пассатах и кокосовых пальмах оказались задавленными неукоснительностью распорядка дня, скучными инструкциями и наставлениями; а в море — кругом только вода, удручающе много воды, и никакой тебе экзотики. И они, эти третьи, потеряли вкус к флотской жизни. Четвертые… Пятые… Десятые… И у всех у них остыло сердце к службе.

Благо если молодой офицер за этой каждодневной и земной прозой видел высокую цель, перспективу, тогда он служил легко и ровно. Иначе наступало разочарование, неудовлетворенность, срывы и, в конечном итоге, рождались вот такие рапорты.

— Подводные лодки… — Казанцев вдруг потерял свою напористость. — Вот вы, товарищ капитан второго ранга, хотите убедить меня в необходимости нашей службы, а я что-то не верю в эту необходимость. И потом я вообще не могу спокойно смотреть на свою службу. Хоть зажмурься и не открывай глаза. Все равно ничего не изменится: каждый день одно и то же, одно и то же. Я жизнь каждую пятницу на неделю вперед планирую: знаю, кто, что и когда на следующей неделе делать будет. И ведь всегда будет так. Только с разницей в том, что сейчас я планирую за свою группу, а потом буду расписывать заранее жизнь боевой части, корабля, бригады и так далее. А в общем, это все одно и то же, только масштабы разные. И всю жизнь — в субботу большая приборка, с утра в понедельник политзанятия, командирская учеба… Вы возьмите нашего мичмана Ястребова, боцмана. Он тридцать лет служит и все тридцать лет одни и те же рекомендованные работы изучает. Он их наизусть уже вызубрил. Попросите его — и он вам с любой по заказу строки на память шпарить будет. — Казанцев перевел дух. — Товарищ командир, разрешите задать вам вопрос?

— Пожалуйста.

— Я вас очень уважаю, вы умный и по-настоящему интеллигентный человек. Это не только мое мнение. Скажите, неужто вас никогда от такой жизни тоска не брала?

— Нет, Казанцев, никогда. Вот вы говорите: каждый день одно и то же. А что одно и то же? Боевая подготовка? Позвольте с вами не согласиться. Ведь она каждый день наполнена новым содержанием. Сначала мы обучаем наших подчиненных первичным навыкам владения техникой, затем постепенно совершенствуем их знания и умение и, наконец, доводим их до мастерства. Так я говорю. Игорь Ильич? Правильно?

— Ну в общем-то, наверное, правильно.

— Вот это и есть наша с вами каждодневная черная работа — научить людей воевать. Но ваша беда, а моя вина, что вы за этой повседневщиной не видите или не хотите видеть конечного результата нашего с вами труда. Ответьте мне на вопрос: уверены ли вы в том, что нас не вынудят воевать?

— Да нет, не уверен. Даже наоборот… Ну а если будет война, — спохватился Казанцев, — тогда другое дело. Все будем воевать, и не хуже других.

— Хм, — усмехнулся Золотухин. — То, что вы говорите, товарищ Казанцев, носит вполне определенное и точное название: нравственное иждивенчество. Завтра, послезавтра, через пять лет, если потребует Родина, я буду совершать подвиги, жизнь за нее отдам. Но это через пять лет. А сегодня, позвольте, я поживу налегке, не утруждая себя ни физически, ни нравственно. Извините меня за прямоту, но это психология потребленца, она безнравственна.

Казанцев хотел было что-то возразить, но, видимо, все же решил, что промолчать будет полезней.

— Вот вы говорите, что будете воевать, — продолжил свою мысль Логинов, — надо полагать, предпочтете на новой технике? Но для этого ее надо знать, ею владеть и подчиненных своих ей обучить. И заниматься всем этим надо сегодня. А когда грянет война, учиться будет поздно. Вы сейчас поработайте так, чтобы соль на погонах выступила. Вот тогда вам и скучать некогда будет.

Командир замолчал, в кают-компании воцарилась тишина, и сразу же стало слышно, как по корпусу лодки монотонно долбят волны.

Молчание нарушил Золотухин.

— Вы какого года рождения?

— Тридцать восьмого.

— Видите, вы и войну-то знаете только по книгам и фильмам… Так вот, в начальный период войны немцы имели временный успех. И одной из причин его, кроме элемента неожиданности, перевеса сил и так далее, было еще и то, что у нас недоставало подготовленных в военном отношении кадров. Это не было чьим-то упущением, просто страна не успела их еще подготовить. А мы с вами сейчас именно этим и занимаемся. Посмотрите, сколько каждый год уходит с флота высококлассных специалистов, знающих, обученных. Это вы, лично вы, ваш командир, ваш штурман, ваш минер, ваш механик учите их, готовите к тому, что потребуется им в будущей войне. Вы, Игорь Ильич, просто недооцениваете всю важность и необходимость своего труда. Вы почему-то вбили себе в голову, что трудится лишь тот, кто что-то строит, кто непосредственно производит материальные ценности. Это неверно. А учитель? А музыкант? А писатель? Что же, по-вашему, они бездельники?

— Я так совсем не думаю.

— Не думайте так и о своей службе, не принижайте себя и свой труд!

Казанцев молча осмысливал все сказанное. В раздумчивом усердии он собрал лоб в мелкую гармошку.

— Ну так что, Игорь Ильич? — спросил нетерпеливо Логинов.

Казанцев поднялся, принял стойку «смирно». Лицо его, до сих пор какое-то по-детски растерянное, вдруг снова стало жестко упрямым.

— Не знаю, товарищ командир. Скучно мне…

— Ну хорошо. Подумайте еще. До возвращения в базу время есть. Только помните: специальности у нас с вами разные — вы инженер-механик, я штурман, но профессия у нас одна — защитник Родины. Почетная профессия.

* * *

А жизнь в лодке идет своим чередом. От базы до точки погружения только на штурманской карте недалеко: прошагал циркулем разок-другой — и у цели, а в действительности — топаешь и топаешь, топаешь и топаешь. Впереди лодки, справа, слева траулеры, процеживающие сквозь капроновое полотно сетей и тралов море. То над одним из них, то над другим вдруг собираются густой тучей чайки — значит, на этом судне сейчас выбирают трал. Там идет горластый птичий пир. Траулеры, большие и малые, летом и зимой, днем и ночью черпают и черпают рыбу, и совершенно непонятно, откуда же берется ее такая прорва. Бездонное, что ли, оно море?

Северо-западный мокрый ветер нагнал волну, лодку раскачало. Федя Зайцев, не выдержав, рухнул на палубу шестого отсека, сомлел в зыбучем забытьи в обнимку с ведром. Это был его первый в жизни выход в море. Еще утром, когда только подали команду о приготовлении лодки к походу, у Феди куда-то глубоко внутрь ухнуло сердце, он позеленел, и его начало подташнивать. Наслушавшись россказней о качке, об ужасах морской болезни, Федя испугался, сник. Поначалу он, правда, крепился часок-другой, его даже хватило на занятия с Казанцевым. А теперь вот совсем сник.

Кок Иван Козлов, нескладный голенастый малый, запихнул в бак сразу все, что полагалось по меню-раскладке для супа с макаронами, и вот уже четвертый час не вылезал из трюма моторного отсека. Что-то чистил, копошился, словом, помогал мотористам. В бак с супом он больше не заглядывал, суп его нисколько не интересовал.

До призыва на военную службу Иван работал в колхозе трактористом и до самозабвения любил свою «лошадку». Но по чьему-то головотяпству его послали переучиваться на кока. Придя из учебного отряда на лодку, Козлов категорически заявил, что готовить харч не выучился. С тех пор вот уже третий год мучился он и мучилась команда. В море большую часть суток он проводил в моторном отсеке, а варево его можно было есть только после многодневной голодухи. Оно всегда было на один вид и вкус — густой клейстер, немного пересоленный, немного с горчинкой, немного с запахом селедки. Уговоры и взыскания не помогали.

Когда лодка идет в надводном положении, воздух к дизелям подается через верхний рубочный люк. И поэтому сейчас в центральном посту стоит жуткий сквозняк. Командир группы рулевых лейтенант Вадим Белиловский, приятель Казанцева, снует вверх-вниз от штурманского прокладочного стола в центральном посту до мостика и обратно. Он то берет пеленги, то высоту выползающего иногда из туч солнца, то ведет метеорологические наблюдения. Он молодой, не уставший от всего этого, и ему пока еще в удовольствие такая вот гонка по вертикали.

Белиловский всегда аккуратен, почтителен, видимо, потому и приклеилось к нему уменьшительно-ласкательное имя — Вадюня. Он это знает и не обижается. Зато когда его величают Вадимом Леонидовичем, он прямо-таки расцветает. У него даже веснушки розовеют от удовольствия.

Казанцев, закутавшись в меховую куртку-канадку, стоит вахту в центральном посту. Точнее, он не стоит, а сидит на складном стуле почти под самым люком. Знобкий сквозняк прежде всего окатывает его. Лейтенант сидит, съежившись от холода. Дела у него вроде бы сейчас никакого: раз в полчаса обойти и осмотреть лодку, проверить, как моряки несут вахту, а в остальное время сиди себе, принимай доклады из отсеков — что в них делается и что не делается, какой насос или компрессор пустили, какой остановили. И все. Холодно и скучно Казанцеву. А душа у него вся в занозах от обиды на начальство.

Очередной рейс сверху вниз совершил Вадюня. Деловито поколдовав над картой, он чинно подошел к переговорной трубе, солидно прокашлялся и крикнул:

— На мостике! — Голос его сорвался. Вадюня дал петуха и смущенно зыркнул по сторонам: не смеются ли над ним? Убедившись, что никто не обратил внимания на его колоратуру, он потише и баском раздельно, по слогам вызвал:

— Мос-тик! — Когда мостик откликнулся, Вадюня доложил: — Время поворота на курс двести семьдесят градусов!

Легли на новый курс, и лодку резко накренило — волны теперь били точно в борт. Что-то гулко грохнуло в трюме центрального поста. Казанцев, не вынимая подбородка из теплого воротника канадки, громко спросил:

— Эй, там, в погребе! Вы чего, чебуреки-бублики, ушами хлопаете? — обозвал и тут же спохватился, оглянулся: не услышал ли замкомбрига?

— Это кингстонный ключ упал, — сообщили снизу, прямо из-под ног Казанцева.

— Ну, слава богу, хоть живы все… — умиротворенно прокомментировал доклад Казанцев.

Лодку раскачивало все больше и больше. Перехватываясь за трубопроводы, к Казанцеву подобрался Вадюня и спросил:

— Ты чего в миноре? Отказали?

— Отказали.

— И правильно сделали, — тихо, но убежденно произнес Вадюня. — Блажь это.

— Блажь? — вскинулся Казанцев. От возмущения его голова на длинной тонкой шее вылезла из широкого ворота куртки. — Блажь?! А если я не хочу вот так часами сидеть и пялить глаза на все эти железки?! А если… Если мне все это уже в печенках, в селезенках?!

— Что «все это»?

— Ну все! Хотя бы эти дурацкие вахты, подчиненные, вся эта так называемая воспитательная работа — чтобы никто не напился и не наломал дров из нашей боевой техники… Понимаешь, я советский человек, комсомолец, патриот своей Родины. Надо будет — пойду в бой и жизнь отдам без сожаления. Но сейчас вот, в мирное время, я под танки бросаться не желаю. Увольте меня на гражданку — и я буду полностью удовлетворен…

— Неубедительно.

Казанцев зло посмотрел на приятеля и, решив его побольнее задеть, умышленно громко протянул:

— Вадюня ты и есть Вадюня. Вадю-у-нчик…

Лицо Белиловского ярко вспыхнуло, он покосился вправо, влево и зашипел:

— Тише, ты, жердь дубовая, матросы же слышат…

Казанцев довольно хохотнул:

— Ха, сенжюст запорожский, за командирский авторитет свой дрожишь? Вот так всю жизнь трепыхаться будешь, волноваться.