Слушать в отсеках

После всех этих передряг он стал опасливым, и к нему намертво приклеилось прозвище «дед Щукарь».

— И все-таки я убежден, Юрий Захарович, что командирам надо больше доверять. Ведь они же ваши ученики. Вспомните мудрые слова: «Учитель, воспитай ученика, чтоб было у кого потом учиться». А какой же прок от ученика, которому не веришь?

— Почему ты решил, что я не верю? Тебе, например. Не меньше, чем себе. — И вдруг Шукарев расхохотался. Смеялся он так же басовито, как и ругался, издавая при этом какие-то округлые звуки наподобие «хо-о-о-хо». А весело ему стало от внезапно пришедшей в голову смешной мысли, которую он и выдавил из себя сквозь смех: — Недаром, Коля, тебя все «чалочным капитаном» кличут… Хо-о-о-хо! Все из-за моего доверия к тебе… Хо-о-о-хо!

Логинова на бригаде действительно прозвали «чалочным капитаном». Условия швартовки в гавани были сложными, и Шукарев, доверявший только Логинову, на все перешвартовывающиеся лодки непременно посылал Николая Филипповича. Он чувствовал себя спокойней, если рядом с молодым командиром на мостике стоял многоопытный Логинов.

Логинов подождал, пока отхохочется комбриг, и, стремясь придать голосу извиняющуюся окраску, чтобы, упаси боже, не обидеть Шукарева, проговорил:

— Не смеяться нам, Юрий Захарович, надо, а плакать. У нас на бригаде скоро ни один командир, кроме меня, швартоваться не будет уметь. Еще бы нам на бригаду одного Логинова, чтобы он за всех торпедами стрелял, и тогда других командиров можно было бы разогнать. За ненадобностью. Благо сейчас сокращение Вооруженных Сил идет. Как раз было бы в духе времени.

— Ишь, как ты его! Комбрига-то своего! Так его, так! — Шукарев неожиданно обиделся. — А мне где место определил? В скотниках или овощеводах?!

Логинов смотрел на расходившегося комбрига и тоскливо думал: «Неужто не дошло? Неужто не понял?»

— Я теперь у вас всех вроде кандалов на ногах. Мешаю. Так сказать, вы в прогресс, а я вас за уши обратно. Инициативу глушу, свободы лишаю… Так, что ли? — Голос Шукарева дрожал от обиды.

— Я этого не хотел сказать. Вы меня учили, хорошо учили, строго спрашивали, но и верили. И я вам за это благодарен. Но я что-то не упомню, чтобы вы у меня, молодого штурмана, над душой стояли или за меня прокладку вели. А сейчас…. — Логинов замялся, подбирая слова поделикатнее, чтобы высказать наконец то, что уже давно наболело на душе, и не только у него. — Вы простите меня, Юрий Захарович, но сейчас вы порой бываете… Как бы поделикатнее сказать…

— А чего ты деликатничаешь? Сажай прямо, как думаешь!

— Бываете чересчур уж осторожны. Давите на командиров. Не даете им самим выбрать правильное решение. — Комбриг приподнял было лапищу, намереваясь остановить Логинова своим излюбленным «стоп моторы», но тот, зная, что другого такого случая может больше не представиться и что если сейчас не выскажется, то потом уже вряд ли когда на это решится, настойчиво продолжал: — Откуда же в нашей бригаде, подчеркиваю — в нашей бригаде, командирам умения набираться? Перешвартовываться посылаете за них меня. Штаб чаще всего проверяет не то, что умеет делать командир или вахтенный офицер, а чему надрессирован. Чего стоят такие вводные, как «Человек за бортом» или «Срочное погружение без хода»? Это же все задачи для филатовских медведей. А вот сумеет ли тот же молодой командир правильно действовать при неожиданной встрече с противником под водой? Сумеет ли он в невыгодных для себя условиях упредить противника и первым выйти на него в атаку, использовать оружие? Вы это делать умеете. И флагманские специалисты умеют. Этому надо обучать и молодежь, не бояться доверять ей. Я вот, помню, в войну, будучи молодым вахтенным офицером, вдвоем с сигнальщиком на мостике оставался. И всегда все в порядке было. А сейчас у нас стоит вахтенный офицер, и рядом с ним днем и ночью или командир, или старпом, или кто-нибудь из штаба. И основная обязанность этого бедолаги не командовать кораблем, а не прозевать и правильно отрепетовать команды начальства. Дальше идет цепная реакция: вы не доверяете командиру, он, естественно, — своим офицерам.

Комбриг немного подождал, не скажет ли еще чего Логинов, сцепив пальцы, хрустнул суставами, будто кто-то в кабинете ломал кирпичи, и спросил:

— Ты, надо полагать, все высказал? Хорошо. Теперь, как говорят в Одессе, слушай сюда. Чего ты от меня требуешь? Учить тому, что будет нужно на войне? Учим. И ты это не хуже меня знаешь. Планы боевой подготовки мы выполняем? Выполняем. Приз главкома за торпедные стрельбы вот уже два года у нас. Так ведь? В автономное плавание ходили лодки именно нашей бригады. А почему? Выучка лучше, чем у других. Согласен? Согласен. Так теперь ты мне скажи: какого же тебе еще рожна надо?! Разумного риска? Вот, видел? — Он сунул фигу к носу Логинова. — Меня комбригом никто четвертый раз не назначит. А теперь что касается войны. Ты ведь ее только хвост застал, а я, когда ты к нам пришел, уже в командиры метил. И я-то уж знаю, какой спрос в войну был. Сегодня напортачил, а завтра вышел в море и фрица утопил. Плюс на минус, и все по нулям. А сейчас, к счастью, не война, топить некого. И к тому же, уважаемый Николай Филиппович, помни: осторожность — сестра мудрости. Это не я, трусливый дед Щукарь, выдумал, а предки наши. Они, говорят, не глупее нас были.

Зазвонил телефон. Комбриг снял трубку и пророкотал в нее:

— Шукарев у аппарата… Да, да, Орлов, слушаю тебя… Перешвартовывайся. Только подожди Логинова. Он у меня. Сейчас придет. — Положив трубку на место, комбриг хмуро бросил: — Сходи помоги Орлову.

Выходил Логинов из кабинета комбрига с легкой душой, он даже довольно улыбнулся. Обычно в таких случаях комбриг ему приказывал: «Иди перешвартуй», а сегодня попросил: «Сходи помоги…» Видать, разговор задел нужную струну.

* * *

В кубрике команды подводной лодки «С-274» безлюдье. Только дневальный да двое старшин первой статьи — Ларин и Киселев. Оба — Володи.

Огромный зал с бетонным полом и самыми обычными окнами и дверьми, расположенный на третьем этаже кирпичной казармы, даже при очень богатом воображении кубриком никак назвать было нельзя. И тем не менее именно это по-казенному неуютное помещение, в котором рядами выстроились аккуратно и однообразно заправленные койки, подводники величали кубриком.

Во всех официальных документах это помещение числится казармой. Но ни один из моряков на вопрос: «Где сейчас то-то или тот-то?» — не ответит: «В казарме». Ни за что! Он обязательно скажет: «В кубрике», «В команде» или же «На бербазе» (то есть на береговой базе). Где угодно, но только не в казарме.

Такова уж давняя флотская традиция переносить привычное, прикипевшее к душе за время службы на корабле, на самое что ни на есть земное, житейское. Отслужит моряк свою флотскую службу, уедет далеко от моря, куда-нибудь в сибирскую кедровую глухомань или в бескрайние, иссушенные безжалостным солнцем казахстанские степи, а все равно еще долго будет говорить вместо столовой — камбуз, вместо пола — палуба, вместо компаса — компас.

Есть в этом что-то от флотского форса: знай, мол, наших! Но это хороший форс, если, конечно, бывшего моряка, сменившего бескозырку и бушлат на кепку и пиджак, отличают от других не только эти привычные слова, но и воспитанное в нем флотской службой трудолюбие, честность, умение крепко, по-моряцки работать и преданно дружить.

Ларин в задумчивости стоял у окна. Раздумье его было чуть с грустинкой. Неделю назад, когда зачитали приказ об увольнении отслуживших срочную службу матросов в запас, когда наконец-то исполнилась целые четыре года пестовавшаяся в душе мечта о вольной, как ветер, без подъемов и отбоев жизни, все они, «годки», от затопившего их счастья просто ошалели. Двадцатидвухлетние парни плясали, кричали что-то нечленораздельное, хохотали, как мальчишки. И вряд ли кто из них в первую ночь после этого приказа сумел заснуть: счастливые грезы наяву были слаще любого сна.

Неделя пролетела в заботах: надо было сдать заведование, рассчитаться с боцманом, с библиотекой, сняться с партийного учета… Да и мало ли какими еще корнями обрастает моряк за долгие годы службы? Теперь их надо было рвать. И вот все сдано, со всеми рассчитался, как говорят на флоте, «якорь чист». Остался лишь последний подъем флага завтра утром — и прощай, служба… Катером до Энска, а там — на самолет или в поезд, и айда кто куда по домам…

Но оказалось, что вот так, запросто, сказать службе «Прощай» совсем нелегко. Как и всегда в жизни, все неприятности, неизбежные в службе тяготы, вынужденное самоограничение сразу же забылись, оказались похороненными где-то на дне памяти. Зато затопили воспоминания о штормовых вахтах, о первых победах, одержанных над разгневанным морем, о друге, подменившем на перекур во время тяжких и долгих работ, о больших и сильных людях, с которыми повенчала тебя флотская служба. Можно с легким сердцем рассчитаться с интендантами, с библиотекой, с боцманом, а вот память обо всем этом по акту не спишешь.

Потому-то и грустно было старшине первой статьи Володе Ларину. Потому-то и не было радости в его взгляде, бесцельно скользившем по всему, что было за окном. А там, справа, виднелся кусочек камбузного двора береговой базы с выстроившимися вдоль забора из металлической сетки баками с пищевыми отходами. Над баками вместе с густыми хлопьями снега, тоже белыми огромными хлопьями, кружились с требовательными криками чайки. Широко распластав крылья, они планировали вниз, усаживались на край бака и высокомерно и важно начинали рыться в остатках каши, корках хлеба, костях. Иногда они сбрасывали с себя спесь и начинали по-базарному визгливо галдеть и клевать друг друга. Видимо, попадался очень уж лакомый кусок.

Ларин посмотрел на птиц и вспомнил, как эти же самые чайки подолгу сопровождали их в море, грациозно паря над лодкой и напутствуя их в далекий и долгий путь полными печали гортанными криками. И щемяще жалко стало ему этих гордых благородных птиц. А может, вот эти, пожирающие объедки, совсем не те овеянные романтикой птицы, которые улетают вместе с моряками в голубые дали? Может, эти уже превратились в нахлебников человека, вроде жирных и ленивых городских голубей? Может, они уже и не хотят видеть, как в безбрежии океана молнии рассекают небо и воду?

Это щемящее чувство Ларин постарался подавить в себе простой мыслью, что в природе все устроено мудро, и, значит, так нужно. Но легче от этого почему-то не стало.

Налево из окна виден сквер, вокруг которого выстроились в каре штабные здания и казармы, окрашенные в блекло-синий цвет. Густо исчерченная трещинами штукатурка на стенах напиталась влагой, кое-где зашелушилась, обвалилась, и поэтому дома казались пегими, неухоженными. Высокая некошеная трава в сквере, беспорядочно перепутанная в разных направлениях дождем и ветром, напоминала всклокоченную шерсть намокшей кошки. Из-за черноты неба, сопок, воды она тоже казалась не зеленой, а черной. Деревья от непогоды поникли и тоже почернели, вид у них был сиротский, печальный.

А в погожие дни все здесь было совсем иным. В густом переплетении листьев берез, ольхи, рябин весело играло солнце, оно щедро грело звонкоголосое птичье поселение, обосновавшееся в этой не по-северному щедрой сени, нежило, голубило враз поднявшуюся под его теплой лаской густую траву.

Когда-то здесь были лишь лысые камни да мхи. Это зеленое чудо выросло на земле, принесенной с далеких сопок. И возили, носили на себе эту землю, удобряли ее своим потом, а потом высаживали в нее вырытые в скалах хилые саженцы, оберегали их от стылых февральских заморозков да от июльских шальных ветров моряки-подводники, служившие здесь в годы войны. Возвращаясь из полных смертельного риска боевых походов, они непременно шли в сопки, чтобы принести оттуда в свой скверик кустик или горсть земли. В этом малом добром деле они оттаивали сердцами.

Ларин вдруг внезапно почувствовал себя виноватым: прослужили они здесь долгих четыре года, а никому в голову ни разу не пришло посадить в сквере хоть какую-нибудь самую малость — саженец, кустик, цветок.

— Володь, а Володь, — окликнул он Киселева. Тот на своей койке укладывал чемодан.

— Ну?

— Ты знаешь, о чем я подумал? Люди во время войны, да и до нее тоже, лучше нас, наверное, были. Как-то возвышенней, что ли.

— Почему это ты так решил?

— Сейчас я на наш сквер посмотрел. Ведь война была, никто не знал, останется ли он жив завтра, а все равно находил время, чтобы в сопки сходить за землей, за деревьями. Для комфорта своего? Нет, при них все эти деревца им по колено были. Стало быть, о нас они думали, о тех, кто после них здесь служить будет. Понял?

Киселев подошел к окну, встал рядом с другом и тоже как-то сразу погрустнел.

— В общем-то ты, наверное, прав. Помнишь, года два назад через весь сквер прокладывали канализацию? Перерыли все, перекопали, засыпали кое-как, а сейчас там все провалилось, канава… — И помолчав, вдруг разозлился: — Черт его знает, сто раз в день ходишь мимо, все видишь, а внимания ни на чем не останавливаешь… Ведь сквер-то искалечили, а всем это до лампочки. Слушай-ка, Иваныч, а что, если до отъезда собрать всех демобилизованных парней да устроить в сквере аврал? А?!

— Кого ты соберешь? — усмехнулся Ларин. — Все уже на чемоданах давно сидят. Да и в такую погоду кто пойдет? А вообще-то хорошая традиция могла бы быть. Представляешь, перед увольнением каждый, скажем, по мешку земли приносит или куст там, деревце. Такой тут парк можно было бы соорудить, будь здоров. — И тут же Ларин вроде бы совсем не к месту рассмеялся.

— Ты чего это заржал? — удивился Киселев.

— Да маниловщина все это.

— Что? Что?

— Маниловщина, говорю. Помнишь «Мертвые души» Гоголя?

— Откуда я могу помнить? Не читал я. Ты же знаешь, что у меня семь классов и коридор.

— В «Мертвых душах» есть такой помещик — Манилов. Пустопорожний мечтатель. Он то у себя в усадьбе через пруд мост мечтал построить, чтобы на нем купцы лавки открыли и торговали, то высокий дом с бельведером, с которого даже Москву видно было бы.

— А я-то причем здесь? Тоже мне, Манилова нашел.

— Да это я не о тебе, о нас обоих. Размечтались мы по-маниловски. «Традиция хорошая была бы…» — передразнил он сам себя. — Об этом раньше думать надо было, не сейчас. Теперь, как в преферансе говорят, поезд уже ушел. Игра такая есть — преферанс. Не слышал?..

Еще до службы Ларин закончил индустриальный институт, получил диплом инженера-электрика, поработал немного в своем совхозе, и призвали его служить — кончилась отсрочка. Еще студентом он женился, и теперь его сыну шел уже седьмой год. Самому Ларину недавно исполнилось двадцать восемь. На лодке старше его по возрасту были лишь шесть человек: командир, замполит, старпом, механик да два мичмана-сверхсрочника — боцман Ястребов, ему было уже за пятьдесят, и все на лодке называли его ласково-уважительно Силыч, и старшина команды мотористов Оленин.

Уже на третьем году службы Ларин стал специалистом первого класса и старшиной команды гидроакустиков. Конечно же, сказалось высшее образование — то, что другие усваивали трудно и долго, он хватал с лету. И как-то уж так сложилось, что с этого времени все офицеры и старшины начали величать его не иначе как по имени-отчеству — Владимир Иванович или просто Иваныч.

— Ох и погонял же я пулю в студенческие годы… — мечтательно протянул Ларин.

— Смирна! — прервал его испуганным тоненьким вскриком стоявший у порога кубрика дневальный молодой матросик Федя Зайцев. Робкий по натуре, он каменел от страха при виде любого начальства. А тут в кубрик пожаловал сам старпом! И у Феди душа в одно мгновение провалилась в пятки.

— Вольно… — милостиво пробасил Березин и с улыбкой взглянул на съежившегося онемевшего Федю. — Я же сказал вам «Вольно»…

— Вольно… — еле слышно отрепетовал тот команду.

Должность старпома на корабле самая муторная и неблагодарная. Нет на корабле ничего, за что не отвечал бы старпом. Кто-то нарушил дисциплину — виноват старпом, непорядок в отсеках — старпом недосмотрел, корпус грязный — плохо следит старпом, удалили с развода на вахту матроса — а куда смотрел старпом? Зато если корабль вышел в отличные — молодцы командир и замполит. А старпом вроде бы даже и ни при чем.

Потому все старпомы спят и видят себя командирами. А если кто-то из них надолго засиживается в старпомовской шкуре, то у него на всю жизнь портится характер — становится желчным, придирчивым, брюзгливым.

Березин же понимал шутку, сам любил и умел повеселиться. Вот этим-то несоответствием должности и легкости характера был дорог морякам лодки Березин. Не сказать, чтобы он отличался мягкостью. Нет. Он твердо придерживался принципа, что старпом на корабле — не приживалка в богатом доме, чтобы стараться всем угодить и понравиться. Был строг, не стеснялся прибегать к рекомендациям Дисциплинарного устава. Но делал это всегда разумно и, самое главное, доброжелательно и с юмором. Он мог вспыхнуть, но сердиться долго не умел.

Увидев пригорюнившихся у окна старшин, он в несколько шагов пересек кубрик, хлопнул обоих длиннющими руками по плечам и басовито хохотнул:

— Что вы голову повесили, орелики? Радоваться должны — отслужили, домой к женам, матерям поедете, а у вас вид — будто на собственные похороны собрались…

— Да вот вспомнили сейчас годы службы, товарищ капитан третьего ранга, и вдруг жаль стало. И чего вроде бы хорошего в ней, в службе? Ведь не мед она, а такое ощущение, будто отрываешь от души что-то дорогое. Честное слово! — Киселев выпалил это одним духом и с такой искренней взволнованностью, что пришедший в кубрик вместе со старпомом командир группы движения инженер-лейтенант Казанцев от удивления даже рот приоткрыл. Состояние его объяснялось просто: самого его служба тяготила и ничего хорошего о ней сказать он не мог.

— А вы бы и не отрывали, — весело посоветовал Березин. — Ну Ларина я понимаю: жена, сын ждут. Теща небось уже пироги печет. А куда вы-то, Киселев, с флота уходите? У вас же на всем белом свете ни родных, ни близких. Я не вижу логики в вашем поступке. Коммунист, специалист первого класса, будущий старшина команды. Останетесь служить — вам цены не будет! Пишите рапорт на сверхсрочную — и в темпе все оформим.

— Спасибо, товарищ капитан третьего ранга, но мы с Иванычем договорились ехать в Тюмень. Там сейчас такие великие дела начинаются… Охота себя на них проверить.

— Ну смотрите, Владимир Сергеевич, вам виднее. Но не совершите промашки. Думается мне, что флоту вы нужнее, чем нефтяникам. Там и без вас… — Березин вдруг замолчал. Старпомовский цепкий взгляд заметил кончики носков рабочих ботинок, припрятанных кем-то под одной из тумбочек, и Березин рявкнул: — Дне-е-вальный!

— Есть, дневальный… — ответил осекшимся от страха голосом Федя и опрометью бросился к старпому.

— Эт-та что за кабак?!

Будь Федя не такой затюканный, он сразу понял бы, что ему ничего не грозит, что старпом вовсе не сердится, что его попросту забавляют Федина паническая боязнь начальства и состояние полнейшего отупения, в которое тот впадает.

Федя подлетел к старпому, поднес руку к бескозырке и проследил загипнотизированным взглядом в направлении, куда тыкал своим пальцем Березин. Со страху он не сразу понял, что за «кабак» имел в виду старпом, потом разглядел злополучные ботинки, и уши его запунцовели. Как же это он их проглядел? Ведь осматривал кубрик, все глазами обшарил! Ах чурбак с глазами!.. Ах!..

Пока Федя казнился, старпом достал из кармана огромную связку ключей, поперебирал их в пальцах, нашел нужный и протянул связку Феде:

— Заберите этот кабак и отнесите ко мне в каюту. Вечером найдем хозяина.

— Есть, забрать этот… эти ботинки и отнести к вам в… кабак…

— Чего? Чего?

— К в-вам в к-каюту… — Краска с Фединых ушей хлынула на щеки, лоб, в глазах его блеснули слезы. Старпом, а вслед за ним Казанцев и оба старшины закатились от смеха.

— Ну иди… Иди… — подтолкнул Федю Березин. От хохота его переломило пополам. — Ну и уморил, Федя… Ну и уморил… Это у меня-то кабак?..

Федя действительно развеселил всех: Березин как раз славился на бригаде своей аккуратностью во всем, начиная от каллиграфического почерка и кончая обыкновением приходить на службу ровно за пятнадцать минут до подъема моряков — в пять сорок пять утра. Ежедневно, включая и воскресенья.

Насмеявшись, Березин снова посерьезнел и попросил Киселева:

— Вы все-таки еще подумайте, Владимир Сергеевич, насчет сверхсрочной. Жизнь на гражданке, говоря языком математики, для вас сплошная неопределенность. А останетесь на флоте — здесь все ясно. С жильем у нас сейчас стало полегче, комнату для вас найдем. Жену сами себе подыщите. И будем вместе пахать моря-океаны. Лады?

— Да я уже думал…

— А вы еще разок подумайте. — И, словно боясь, что Киселев прямо сейчас скажет категорическое «нет», Березин круто повернулся к нему спиной, уцепил за руку лейтенанта Казанцева, подтащил его к одной из тумбочек, распахнул ее дверцу и, даже не заглянув внутрь, спросил:

— Вы видите этот кабак?

— Не-ет… Не вижу…

— Э-э, батенька мой, чтобы увидеть, надо наклониться.

Казанцев подогнул колени и чуть присел. В глаза Березину сразу же бросились его остро выпирающие лопатки и тоненькая детская с синими прожилочками шея. И почему-то появилось к нему чувство жалости.

— Да не книксен мне от вас нужен, Игорь Ильич. Не ленитесь наклониться. Не ленитесь… — Березин положил на хрупкий зашеек лейтенанта тяжелую руку и перегнул его пополам. В нос Казанцеву ударил запах грязных носков. Лицо его брезгливо сморщилось.

— Ну теперь видите?

— Не только вижу…

— Обоняете? Это тоже полезно бывает… Вашего подчиненного тумбочка?

— Моего. — Лейтенант распрямился. В его тощей длинной спине что-то хрустнуло. — Вот видите, товарищ капитан третьего ранга, травма, полученная при исполнении…

— Эта травма не от исполнения, а совсем наоборот — от неисполнения. Чаще надобно спину тренировать. Нагибаться и проверять, каким хламом обрастают ваши подчиненные. — Березин развернулся на каблуках и направился к выходу. Через плечо бросил: — Проверьте тумбочки всего экипажа. Лишнее отнесите в мой, как изволил остроумно выразиться Федор Мартынович Зайцев, кабак. Ясно? — Задержался он лишь у самой двери.

— Так точно, ясно, — без малейших признаков энтузиазма, скучно повторил Казанцев.

Когда старпом вышел из кубрика и Федя вслед ему молодым петушком профальцетил «Смирна!», лейтенант пнул ногой дверцу тумбочки и плюхнулся на рядом стоящую койку.

— Видали флотскую романтику? — Он повернул злое бледное лицо к старшинам. Те вмиг согнали со своих губ улыбки. — Муссоны… Пассаты… Стоило ли пять лет учиться на инженера, чтобы потом рыться в матросских тумбочках и выбрасывать из них вонючие носки? А, Ларин? Вы ведь тоже инженер. Ответьте…

Чувствовалось, что Ларина этот неожиданный вопрос застал врасплох. Он замялся.

— Как вам сказать… Станиславский вроде бы говорил, что театр начинается с вешалки. А наш старпом считает, что порядок на корабле начинается с порядка в матросской тумбочке. — Он на мгновение замолчал, а потом упрямо добавил: — Думаю, что он прав.

— «И ты, Брут?..» — слегка опешил Казанцев. — А впрочем, это и неудивительно. Вы же зампарторга. Вам, так сказать, по штату положено… быть оптимистом.

— Вы напрасно иронизируете, товарищ лейтенант. — Киселев вдруг ожесточился. Скулы его, взгляд, плечи стали угловатыми, злыми. — Эта самая флотская служба мне, безотцовщине, мать, отца заменила, специальность дала, в партию привела. А возьмите того же Брынько. Кем он до службы был? Детдомовец, по карманам шарил, чуть в тюрьму не угодил. А сейчас лучший трюмный на бригаде, комсорг. Да разве мы с ним одни такие? Мы перед флотом, перед нашими командирами до гроба в долгу. А вы говорите носки, тумбочки…

Казанцев переводил удивленный взгляд с одного старшины на другого, а когда Киселев кончил говорить, вдруг рассмеялся.

— Вот уж не думал, не гадал, что меня будут воспитывать мои же подчиненные. Ей-богу! Ну там родители, учителя, наконец — командиры. А тут свой собственный старшина мозги вправляет… Ей-ей!.. — И Казанцев вновь залился смехом. Лицо его даже порозовело.

— А чего вы смеетесь, товарищ лейтенант, и удивляетесь? Мы с вами одногодки, а Иваныч вообще старше вас на пять лет. И тоже инженер. Мы ведь тоже кое в чем разбираемся.

— Да я и не удивляюсь. Даже и не обижаюсь. Просто я лишь сейчас понял, что до сих пор на вас только смотрел, но не видел. — Заметив разом вспыхнувшее в глазах старшин недоумение, он добавил: — Непонятно? Разъясню. Какой-то умный человек сказал, что смотрят лишь глазами, а видят и глазами, и умом, и сердцем. Вот теперь до меня дошла эта разница. Спасибо за науку. Учту на будущее. — Он, посмеиваясь, тронулся было к выходу из кубрика.