— Ты совсем сбрендил?! — взвизгнула девица, пытаясь зажать рану.

— Прах у Его ног, благодари, что я тебя не убил, — бросил Роман презрительно.

— Ты чего, а? — спросил незнакомый рыжий и волосатый с кровати, путаясь в джинсах.

— Он считает, что вы, уроды, вместо служения только коптите небо и ублажаете свои ничтожные тела, — изрёк Роман так весомо, как только смог. — Я умолял Его дать вам шанс — и Он снизошёл. Вы должны измениться, иначе умрёте.

— Кто — он? — пробормотала толстуха с кровати севшим голосом.

— А то ты не знаешь!

Стало очень тихо. Заткнулась даже раненая девица. Они догадались — кто, хотя Роман и не называл никаких имён.

Они были — его старая сатанистская компания. Он отлично знал, куда пойти, и что там сказать.

Потом Роман сидел на единственном в квартире стуле со спинкой. Его белая рубашка сияла в сумраке страшной кухни, как прожектор. Перед ним на столе стоял гранёный стакан с кровью тощей девицы, из которого он неторопливо отхлёбывал, будто в стакане было дорогое вино.

Тусовщики стояли вокруг, прижимаясь спинами к стенам. Укушенная девица сидела на полу в углу и мотала головой — её мутило. Две неукушенных девки лепили разнокалиберные свечные огарки на крышки банок из-под пива.

Роман вещал. Он чувствовал себя Вечным Князем в родовом замке и был в ударе. Его глаза светились красным так, что на стакане с кровью виднелся явственный багровый отсвет. Это свечение вкупе с отсутствием отражения уже привели всю ошалевшую компанию в благоговейный ступор. Чудовищная чушь, которую Роман принялся нести, воспринималась в этой связи, как чистейшая истина.

— Демон-посыльный материализовался из тумана у меня на глазах, — надменно и медленно говорил Роман, созерцая закопчённый потолок. — Он имел вид бледной девы с рысьими клыками и крыльями летучей мыши за спиной, но голос… Представьте себе некий потусторонний шелест…

— Нездешний шелест… — прошептала толстуха в экстазе.

Роман снисходительно кивнул.

— Да, нездешний. Демон опустился на землю, и вокруг него появилась арка синего огня, а за ней клубился кровавый дым…

— Нездешний? — спросил рыжий.

— Да разумеется, нездешний! Прекратите уже меня перебивать! Так вот. На асфальте появился кровавый ручей, и я перешагнул его, и демон протянул ко мне руки. У него, в смысле — у неё, вместо пальцев были когти, сияющие, как опалы… А потом она поцеловала меня, и у её губ был привкус крови, а дышала она ледяным ветром. И шелест внутри моего сознания сообщил, что я избран силами Мрака и Хаоса их вечным голосом в нашем мире…

Роману заворожено внимали. Слово «Вечность» поразило компанию примерно так же, как и самого Романа — при жизни. Чудеса — сильная вещь, даже если тот, кто творит чудеса, откровенно врёт. Но ведь это надо доказать…

Толстуха зажгла последнюю свечу и выключила электричество, кухня погрузилась в таинственный полумрак — и врать стало ещё проще…

Под утро, в теплаке, Роман, согретый кровью и верой, развалясь на драном диване, инструктировал свою свиту.

— Начнём, пожалуй, с тебя, Васенька. Тебя я покажу сразу. Ты будешь демон-телохранитель. Больно уж у тебя рожа подходящая… пока. Короче: никаких «ептыть», понял? Ко мне обращаться только в крайнем случае и «мессир». Запомнишь?

— Да чего я, совсем? Запомню, еп…

— Вася, ещё раз — и попрощайся с карьерой.

— Ладно, ладно…

— Не «ладно», а что-нибудь типа «я это исполню, мессир». И без самодеятельности. Хочешь жрать свежую кровь каждую ночь — изволь делать всё красиво и точно. Понятно?

— Да понял, понял, не дурак…

— А я? — обиженно спросила Ира.

— С тобой — хуже. Инфернальности в тебе — как на еже гагачьего пуха. Демоном ты не будешь.

— Но почему?!

— По кочану. Рожей не вышла. Пока я буду тебя кормить. Ты должна начать выглядеть, как живая девица, понимаешь? Вот когда придёшь в соответствие, тогда я тебя и представлю. Ты будешь — посвящённая, моя преданная поклонница, которую я за хорошее поведение взял в Инобытие. Поняла?

— Нет…

— Будешь ходить за мной, заглядывать мне в рот и отвечать на вопросы в том роде, что я тебя сделал вечной, сильной, счастливой — и всё в таком духе.

— А… понятно.

— Чудненько. Завтра будут живые кролики и человеческая кровь. Свеженькая, от живых людей. Молитесь, молитесь на меня, предводитель!

И Роман с удовольствием пронаблюдал, как на рожах упырей появилось то же самое выражение благоговения и восторга, с каким на него час назад любовались смертные…

Милка рассматривала свои руки.

Руки никогда не были её сильным местом. Она постоянно грызла ногти, обгрызая заодно плёночки и кусочки кожи вокруг, сдирая всё, что можно было содрать зубами — может быть, поэтому ногти были покрыты какими-то буграми и трещинами, выпуклые и скрюченные, как птичьи когти. Отсюда у Милки имелась неистребимая привычка сжимать руки в кулаки, пряча от взгляда кончики пальцев. Но даже если бы ногти были хороши — на жалких пальчиках, коротких и кривых, при широкой красной ладони, при синих венах, выпиравших из весноватых запястий, как верёвки…

Теперь руки выглядели иначе. Просто удивительно, насколько иначе. Ногти будто отполировали и покрыли дорогущим французским лаком в пять слоёв, бугры исчезли, пальцы вытянулись и выпрямились — а этого уж никакими ухищрениями нельзя добиться — и голубые жилки просвечивали через побелевшую кожу, как у аристократки.

К таким рукам пошли бы золотые кольца с бриллиантами.

Милка вздохнула. Украшения она очень любила. Золотое, блестящее, радужное сияние вокруг… Но на её руке было только одно кольцо. Технического серебра, в виде довольно-таки нелепой змеи, обвивавшейся вокруг пальца и оттопырившей кривую голову. В последнее время кожа на пальце, в том месте, где к ней прикасалось кольцо, горела, как от горчичника — но пустяки.

Есть смысл потерпеть.

Кольцо Милка надела для Принца. И то: вечерних туалетов у неё нет, косметика — жуть, особенно тушь, вечно все ресницы в каких-то комках, украшений — только это… а для любимого… Принцесса…

А на самом деле это нужно было сделать уже давно.

Она ведь даже не заметила, как это кольцо повернулось змеиной кривой головой вниз. Она просто гладила своего Принца по лицу и царапнула. И из оцарапанной щеки портрета пошла кровь.

Это был такой шок. Милка несколько секунд тупо смотрела, как тёмно-красная капля медленно ползёт по белой нарисованной скуле, не понимая, как это могло произойти. Потом сообразила — Принц волшебный и портрет волшебный абсолютно во всём, живой — охнула, схватила, было, платок, сообразила, что платок уже не первой свежести — поднесла портрет к губам, слизнула…

И пришло откровение.

В Милкино нутро ударил поток огня такой силы, что она, не справившись с собой, выпустила портрет из рук и зажала ладони между колен. Горячий, сияющий, бешено вращающийся смерч, как бал, как фейерверк, лишил её дыхания, её тело выгнулось то ли в экстазе, то ли в агонии — это было неописуемо прекрасно. Некоторое бесконечное время Милка стонала, пытаясь вдохнуть воздух ртом. Потом поток эйфории схлынул.

И тогда Милка уже решительно и зная, что делает, сняла кольцо с пальца и с силой провела по нарисованной щеке жалом серебряной змеи. Серебро мягко вошло в поверхность портрета — как в живую плоть. Кровь потекла струйкой — и Милка припала к ней губами, сосала, целовала — и кровь Принца горела внутри неё бриллиантовым звёздным огнём…

А после этого Милка изменилась, вернее, начала меняться. У неё распрямилась сама собой вечно сутулая спина, похорошели руки, зрение стало острее, перестали выпадать волосы — и с каждой выпитой каплей крови Принца она становилась всё легче и легче. Все болячки исчезли, вся тяжесть, вся ломота, вся тошная скука исчезла — и Милка почувствовала, что становится восхитительно неживой, нарисованной, как рекламные модели. Лёгкой и прелестной.

Это был подарок Принца. Принц любил её, как никто, никогда и никого.

Правда, в Милкиных переменах были некоторые неудобства. Например, её отражение в зеркале с каждым днём всё расплывалось, расплывалось — пока не стёрлось совсем, а полюбоваться на свой сказочный лик очень хотелось. Но это было не так уж плохо. Чёрт с ним, с отражением. Милка уже стала сказочной героиней, совсем сказочной, нереальной, бесплотной — почти летала, а не ходила. Хуже было то, что её священный талисман, её змеиное кольцо, жалил и жёг ей руку с каждым днём всё больнее. Милка снимала его — и видела ожог на пальце, узкую красную полосу, которая горела огнём. С сожалением думала, что через некоторое время придётся носить кольцо на шее, на цепочке, а прикасаться к нему через тряпочку. Но в сущности, это тоже были мелочи, мелочи.

Теперь Милка спала весь день, легко, сладко, как в детстве — а к вечеру выходила убирать лестницы и чистить мусорники. Работа уже не доставляла ей неудобств; двигаться было легко и приятно, и весенний вечерний воздух великолепно пах свежестью и гнилью. И люди сделались слабыми и ничтожными — Милка иногда с удовольствием думала, что теперь у неё много силы, и она сможет убить кого захочет. Даже свою начальницу.

Потому что её Принц любит свою Принцессу.

После талантливой дизайнерской обработки Романа квартиру в доме, предназначенном на снос, было не узнать.

Ободранные обои задрапировали чёрной материей. Напротив большого зеркала в металлическом тазике рваным пламенем горела смола. В зеркале отражался огонь, чёрные драпировки, толпа бледных, возбуждённых до предела людей с горящими свечами в руках, импровизированный алтарь, на котором стоял огромный стеклянный бокал — зато три гротескные фигуры в чёрных туниках, стоящие прямо перед ним, не отражались и не отбрасывали теней, что делало их совершенно нереальными. В действе было что-то средневековое — и достаточно ужасное.

Роман, держа на вытянутых руках нож с бритвенно-острым, тщательнейшим образом заточенным лезвием, вдохновенно декламировал нараспев:

— …а также древние силы, выдыхающие мрак, и те, кто движет туман, и те, кто несёт облака! А также носящие одежду из человеческих кож и свистящие во флейты из человеческих костей! Те, кто ждёт и жаждет вашего заступничества, готовы поить вас кровью и кормить плотью!

Толпа слегка содрогнулась. Роман выкинул вперёд руку с ножом, указав остриём на ближайшую фигуру:

— Ты готов к жертве?

Ошалелый парень с плоским туповатым лицом и зрачками наркомана испуганно огляделся, встретился с очарованными взглядами участников церемонии — и шагнул вперёд.

Василий схватил его за руку — парень вздрогнул от его ледяного прикосновения — задрал на ней рукав и подтащил к бокалу. Роман с непроницаемым лицом нанёс скользящий удар, неглубоко распоровший мышцы. В бокал хлынула кровь. Парень заорал не то от боли, не то от восторга. Роман нагнулся к его ране и тренированным вампирским движением полуоблизал-полупоцеловал. Толпа взревела.

Ира оттащила жертву в сторону, сунула полотенце, смоченное перекисью водорода.

— Кто ещё готов породниться с сильнейшими мира?! — вопросил Роман, облизнув окровавленные губы.

Добрых полдюжины рук с засученными рукавами протянулось к нему. От прикосновений лезвия ножа, рук Романа и его рта посвящённые в экстазе визжали и вопили, как сборище сумасшедших. От воплей металось пламя; кровь хлестала в бокал и мимо бокала. Крашенная девица в истерике драла собственные запястья длинными наманикюренными ногтями.

— Вы — дети ночей! — орал Роман в тон толпе, и она отвечала безумным рёвом:

— Да!!!

— Вы чувствуете древнюю мощь!

— Да!!!

— Вы могущественны и свободны!

— Да!!! — орали посвящённые, срываясь на визг и пьянея от вида крови.

— Вам дарована любовь! — завопил Роман изо всех сил. — Наслаждайтесь ночью!

Толпа участников обряда, сдирая окровавленную одежду, ломанулась в соседнюю комнату, где были водка, наркота и матрасы на полу. «Ритуальный зал» опустел.

Роман облизал лезвие ножа и отпил из бокала. Упыри жадно и умильно глядели на него.

— Жрите, — усмехнулся он, отходя.

Бокал опустел через минуту.

— Гений ты всё-таки, — искренне восхитился Василий. — В смысле — вы, мессир.

— Вот то-то, — хмыкнул Роман. — Ещё не то будет, малыш.

— А что это за богиня — Балкис-Македа? — спросила Ира, облизываясь.

— Так египтяне царицу Савскую звали, — сказал Роман и потянулся.

— А кто это?

— Не твоё дело.

И отправился переодеваться, прислушиваясь к стонам и воплям за стеной.

А в мире тем временем наступала весна.

Серо-голубыми вечерами в город из лесов и полей приходил дождь. Мир тёк и мерцал, как ртуть, каждое дерево тихонько светилось собственным нежным свечением, светились стекла и стены, светился мокрый асфальт — и во всём этом мокром теплом сиянии была нежная сила, крепкая, как старое вино. Воздух благоухал бисквитным, ромовым духом новых рождений. От земли пахло халвой и ещё не выросшими травами. Тот, кто бродил этими вечерами по улицам, ощущал себя плывущим в теплом, тёмном, мягком и влажном пространстве, просто-таки — в орошённом дождём чреве мира, вынашивающего будущее лето…

И Романа со странной силой тянуло на улицу. Не охотиться — пара хорошо продуманных обрядов его нового клуба снабжали его свежей кровью с лихвой — и не размышлять. Непонятно, зачем. И появляясь на тусовке с мокрыми волосами и полуторачасовым опозданием, Роман врал, что общался с духами земли, ловя восторженные взгляды людей и совершенно недоумённые — упырей из свиты.

Ну и что. Предположим, это у меня… а что это в действительности? Сытые упыри дома сидят. Телевизор смотрят. Подвластные людишки сняли свите квартирку со всеми удобствами — так свита и не чирикает. Появляется оттуда только на ритуалы — для представительства и чтобы пожрать, а так у них счастливая жизнь настала — сплошные мыльные оперы…

Странно было проламываться в Инобытие за этим…

А мы, Роман из Темноты, присвоившие себе после большого кровопития в новолуние имя «Виссарион», потому что оно звучит хорошо и загадочно — мы-то чего хотим? Стройные ряды наших смертных сподвижников — они же потенциальная еда — растут. Нас показывают неофитам с благоговением. У нас потихоньку появляются деньги и возможности. Но это почему-то невесело. Совсем невесело…

А, фигня — война, главное — манёвры. Королевой становятся не для того, чтобы быть счастливой, милашка.

Но весна всё равно действовала на нервы. Люди шлялись по улицам парочками, излучая, в основном, сдержанную похоть. В местах большого скопления гуляющих всюду валялись пустые бутылки, а ночь пахла пивом и сигаретным дымом. Обоняние Романа за последнее время обострилось до весьма высокой степени — теперь он ощущал даже такие тонкие вещи, как запах сексуального желания, страха и падали, буде он исходил от смертного. Высший пилотаж…

Внешность, похоже, изрядно изменилась к лучшему. Смертные девицы периодически просили закурить или осведомлялись, который час, распространяя тонкий запах определённого интереса. Если бы Роман жил охотой, это было бы весьма удобно, но при существующем положении вещей он воспринимал симпатии живых как своего рода индикатор производимого впечатления.

Раз заигрывают, значит, морда инстинктивно не отворачивается.

Ещё можно наблюдать за собственными реакциями. Нулевыми.

Упыри не ловят сексуальных импульсов. Да и что бы это была за некрофилия, в самом-то деле?! Леди из джипа — водителю легче. Так мы и записывали — мёртвые не потеют, пока кое-чего не вышло…

Роман старался обходить стороной те места, откуда доносились запахи ладана и холода. Не дело, чтобы упыри мозолили Хозяевам глаза. Слишком уж те неприятно сердятся… И потом, оскорбительно, когда на тебя реагируют, как на дохлую крысу. Унижает.

Но в ту чудную ночь, когда луна, огромная и оранжевая, словно отдраенная медная тарелка, висела между высотками, и было очень тепло, и пахло мокрыми берёзами и только что оттаявшей землёй, понёс же чёрт на чужую дорогу! Просто как-то само по себе получилось. По ветру долетел такой славный аромат, что ноги сами вынесли к его источнику.