— Ну чего ещё… Херня это всё, не бывает таких штук, ни у человека, ни у упыря, тем более, что е… это самое, тебе не надо теперь. Кончай дурью мучаться, ептыть…
Роман невольно усмехался, кивал — и уходил снова.
Ему грезились девушки-вампиры. Звёздный огонь Аннушки. Строгие глаза той, зимней — «Не прикасайся, смертный!» Он вовремя убирался с дороги Вечных Княжон, как подобает благовоспитанному упырю — и долго смотрел вслед уходящим, игнорирующим, занятым другим, более важным, чем его ничтожная особа. Роману было так тяжело отвести взгляд от полуночных странниц, что он решил почти всерьёз, что некоторые упыри подвержены-таки извращённым сексуальным импульсам. Сначала Роман пытался иронизировать. Потом вдруг сообразил, что ему примерно так же грезятся вампиры-мужчины: Парень С Розой, двое в зарослях и даже тот, Чудовище В Косухе, который отметелил Романа потоком силы. Дожили.
Видимо, дело не в сексе.
В чём?
Холодно, холодно. Как упыри не дохнут от холода? Как я сам не издох от этого холода, злее, чем голод? Ведь все внутренности вымерзли… Погрейте меня, а?
Логика упыря.
Погрей тебя. Ты ж потянешь к себе. Пока не хрустнет. Тебе ж сколько ни дай — всё мало.
Какая я, оказывается, гадость… Кто бы мог подумать! Вот жил-жил — и не знал. А помер — и начало открываться такое… Может быть, это какой-то странный аналог Страшного Суда? Или это мой персональный ад? Ведь тоска же, такая тоска…
И ни с кем не поговорить. И от крови прихожан Церкви Гниющей Мертвечины почему-то уже тошнит. А казалось бы…
Немного легче становилось только на улице.
Роман бродил, бродил без конца. Смотрел, как зажигаются фонари, как меркнет небо, вспыхивают окна. Как белесый серпик луны наливается золотым светом, плывёт, плывёт в паутине ночных облаков… Как зелёная звезда медленно поднимается над крышами. В такие минуты Роман очень любил город. Чем тише, безлюднее, таинственнее становились ночные улицы, тем город был милее. И важная ночная тайна манила к себе, манила…
Бродя по пустынным улицам, вслушиваясь в недающуюся ночную мелодию, Роман тщательно избегал общества себе подобных. Ему хватало с избытком. Он понимал шарахающихся вампиров. Не годится загаживать чистейшую ночь вонью тухлятины и видом вечно голодных глаз на трупной морде. Пошли они все…
Но однажды, когда ночь была восхитительно мягка и тиха, и полуночный час давно остался позади, а темнота уже начинала едва заметно бледнеть, ноздри Романа резанула такая странная смесь запахов, что он остановился в крайнем недоумении.
Воняло упырём. Плесенью и падалью, лежалым тряпьём и старой обувью. Кровью разной степени свежести. Мёртвым мясом. Нормально. Прочь бы от источника запаха, но к нему примешивалась невозможная тонкая струя январской свежести и мяты. Вампирского холода и мятного запаха смятения и неуверенности. И страха, что ли…
Что бы это значило?
Роман пошёл на запах, тщательно принюхиваясь. Падаль и мята странным образом стекались в одну общую волну, сбивающую с толку. Больной вампир, если такие бывают? Упырь-идеалист? Если такие бывают…
Ловя струю запаха, Роман вошёл во двор, заросший благоухающими тополями и берёзой. Тополя слегка сбили его со следа, запах путался между деревьев, — но заострялся с каждым шагом, поэтому легко нашёлся снова. В конце концов, обшарив двор глазами, Роман увидел в тени дома семенящую скрюченную фигурку упыря женского пола. Ну явно — упыря, а не вампира. И под мышкой у этого упыря был зажат большой плоский свёрток, излучающий еле видимое, но всё же весьма заметное сияние силы.
Роман нагнал её в два прыжка. Упыриха остановилась и оглянулась. При жизни ей было, вероятно, лет тридцать-сорок, этой замухрышке, закутанной в замызганный серенький шарфик. На белесом подслеповатом, но странно нежном для упыря личике появилось выражение тупого страха и раздражения.
— Девушка, на пару слов? — пригласил Роман, раздувая ноздри.
— Я тороплюсь, — в тоне упыря прозвучал намёк на жеманничанье, совершенно дикий на Романов слух.
— Прекрасная сегодня погода, — понёс Роман, почти не обдумывая слов. От свёртка несло холодом и болью. Это было невозможно и это было нестерпимо. — В такую погоду лучше гулять вдвоём и наслаждаться красотами этого дивного двора вместе, не так ли? Такая привлекательная девушка не может…
Он не успел придумать, что она не может. Упыриха поджала губы и произнесла ещё более жеманно:
— У меня дела, вы не понимаете, что ли? И вообще — я на улице не знакомлюсь.
Роман оторопел. Он никак не ожидал, что
Роман понял, что продолжать светскую беседу в данном случае равнозначно позволению жрать себя дальше. Фигу.
— Что это у тебя? — спросил он грубо и протянул руку к свёртку.
— Не твоё дело! — взвизгнула упыриха, и в тоне вдруг прозвучала откровенная истерика. — Это моё, ясно?!
Она сделала попытку ускользнуть, но Роман удерживал существ и посильнее. Он поймал тварь за плечи и встряхнул так, что она взвизгнула, а потом отвесил оплеуху по всем киношным правилам.
Упыриха сжалась в комок и подобрала трясущуюся нижнюю губу. Её вид был омерзителен до предела.
— Ну не трогай, — заканючила она, хлюпая. — Это правда моё… Это портрет… моего дедушки… в молодости…
Роман больше не слушал. Он отодрал пальчики упыря, которые вцепились в свёрток мёртвой хваткой. Свёрток жёг руки силой и болью. Роман принялся разматывать несколько слоёв газеты.
Тварь сказала правду — в том смысле, что в газету действительно был завернут портрет. Вампира.
Дешёвая мазня века девятнадцатого, насколько Роману позволяли определить его скудные познания в живописи. Но эту мазню что-то одухотворяло, да так, что глаза вампира на портрете казались совершенно живыми — любопытно, отчего бы?
Роман принялся разглядывать портрет очень пристально. Его самого так же пристально стригла глазами упыриха, стоявшая рядом, сложив руки и скривив рот плаксивой гримасой.
— Отдай, — канючила она под руку. — Зачем тебе?.. Это мой Принц… Чего ты ко мне привязался?
Холст как холст. Рамка из чёрного дерева производит впечатление чего-то более качественного, чем сам портрет — искуснейшая тонкая резьба, изображающая лотосы, вплетённые в точный геометрический узор… Оп! Уж не каббалистические ли знаки?
Роман пошарил по карманам, и, не найдя ничего подходящего, осторожно надломил угол рамки руками. И почувствовал, как сила вампира сочится из трещины в старом дереве, как струйка холодной воды — этакий потусторонний сквознячок.
Он нажал сильнее. И ещё сильнее. Рамка треснула пополам и развалилась. Сила хлынула потоком — так, что Роман выпустил картину из рук и отпрянул.
Упыриха радостно вскрикнула и всплеснула руками.
Голубой мерцающий туман собрался на подсохшем асфальте в человеческую фигуру, сначала — призрачно мутную, потом — всё чётче и чётче. И мерцание погасло, как отрезанное.
Персонаж картины, юноша-вампир в истлевшей рубахе, сползающей с плеч, полуистлевших панталонах, стянутых на лодыжках и босой, сидел на земле, скорчившись и прижав руки к груди. Его трясло, как человека, который был заперт в холодильнике; спустя минуту после материализации вампир зашёлся судорожным кашлем.
«Вампиры болеют», — подумал Роман отстранённо.
Никогда раньше ему не приходилось видеть Хозяина Ночей и Вечного Князя в таком жалком и беспомощном виде. У вампира не было сил даже отстраниться, когда тварь в платочке подбежала и наклонилась. Он только снова раскашлялся до рвоты и конвульсий — и тут до Романа дошло…
Он отшвырнул тварь в сторону, проигнорировав обиженный вяк. Опустился на колени рядом с вампиром. Вампир поднял голову и взглянул ему в лицо испытывающим взглядом гордого существа, которое нуждается в помощи, но стыдится её просить.
Роман притормозил на секунду. Человеческие мерки отбрасывались страшно тяжело — целоваться с мужиком взасос?! Но он вспомнил Анну, прижавшуюся к стене — приступ стыда и сострадания помог справиться с человеческой щепетильностью.
Роман придвинулся поближе, притянул вампира к себе и поцеловал с таким чувством, будто делал раненому искусственное дыхание. Ему хотелось отдать, он подумал как можно явственнее: «Бери, старик!» — и приготовился к леденящему холоду и дикой боли, но ни холода, ни боли не было.
Сначала было только чужое порывистое дыхание, пахнущее мятой и морозом, и привкус льда и крови на губах. А потом весь окружающий мир дрогнул и расплылся и…
… конь летел галопом, легко и плавно, и огромная яркая луна стояла над прудом, разбросав по воде пригоршни сияющих червонцев, и тополи Старой Аллеи летели навстречу, а у часовни дожидалась она, моя пани…
… чудная моя, чудная, свет сердца моего, видишь ли, пани моя, я на коленях перед тобой. И одна ты — вселенная моя, и что за дело мне до света… и до тьмы, коли уж на то пошло… шляхтич не побоится чёртовых лап, а целая вечность в объятиях твоих стоит спасения души! Не смейся надо мной, ясочка моя, я пьян тобой, как драгоценным вином, но всё понимаю — ей-ей, понимаю. Хочешь — выпей крови моей! Хочешь — и душу мою возьми в придачу, прекрасная пани моя Ядвига…
… а луна наклонилась над башнями. Прочь от окна. Зал плыл в сиянии свечей, и мазурка гремела, и было жарко от бесчисленных огней, и от рук, и от губ… и её пальцы были горячи, в глазах сияли свечи и луна, и щёки горели, и вороной локон выбился на белый лоб. Это мой родовой герб, «Крепость и Знамя», а что это значит, я не знаю, я не учёный герольд, а вот ещё есть такой герб — «Вша пляшет на барабане» — это значит понятно что: в военных походах шляхту кусали блохи, а им всё было нипочём, моим предкам, а ты смеёшься, ты смеёшься, барвинок мой, и твои руки жгут мою шею — мы ещё будем танцевать, ты не отдала следующего танца? Твой платок…
… сидели в беседке на острове, и наши руки соприкасались, и она не боялась холода, потому что была горяча за двоих, она не чувствовала холода от жара любви, и она ещё не знала, что брат её мёртв, и что он мёртв оттого, что тоже звал меня встретиться — и выпил со мной напоследок…
… небеса — как омут, глубокий и чёрный, а звёзд такое великое множество, будто кто достал их из тайного места и повсюду рассыпал, и звёзды пахнут холодной водой, а внизу — леса, леса — глухая волчья темнота — и волчий вой — и огоньки хуторов — и звёздный туман, и холодная кривая сабля реки в чёрных бархатных ножнах…
… и ты любила играть с волками — как этот щенок валялся пузом кверху у белых ног твоих и лизал твои сахарные пальцы, и его покорность грела тебя, и ты пила из его жёлтых глаз, и ты хотела того же от смертных и от бессмертных — покорности, и ты улыбалась победительно, когда я стоял на коленях перед тобой и клал голову на твои руки — ты улыбалась, как королева…
… коса — тёмно-золотая, как начищенная старая бронза, а очи — самой тёмной синевы, почти чёрные, сливово-синие, а личико — тоже золотое и мерцающий пушок на щеках у висков, и сама — покорная, как ангел божий, и хрупкая, как былинка, и шейка — тоненькая, как у ребёнка, а под тонкой кожей — пожар крови, обжигающей до смертной боли…
… опять с новой подругой?! Адом клянусь, я сожгу эту девку и тебя вместе с нею, порождение чёрта! Забыл ли, кто дал тебе Вечность и силу, неблагодарный мальчишка?! Я ли тебя не грею? Или старая ведьма тебе нехороша и пожелалось юных?! — В том ли дело, Ядя… Просто так уж легли наши карты, что не вышло у меня забыть свою волю и превратиться в холопа. Велика честь быть твоим холопом, но не по мне, что тут ещё скажешь… а тепла у холопа от госпожи и в жменю не наберётся, так только — лунные ночки да слова, что давно уж полны неправды… не взыщи, пани моя… — Не надейся, змеёныш, что я позволю тебе плясать под моей луной с девками, которых ты сам вытащил в Вечность — скорее уж развею твой пепел по ветру!.. — Не грози, пани моя. Злобой любовь не склеишь. Тут уж видно…
… как робкая птичка, и боялась обнять — не холода и силы, а просто не смела коснуться мужчины — и сияла светлыми очами, и обронила веер, и ломала пальчики, и глядела в самую душу — среди ночи — среди смертей — среди безумных надежд — среди…
… Стасенька, милый, уедем в Петербург, я очень тебя прошу! Что нам тут, в волчьей глуши, где летом — пыль, а зимой — волчий вой и снег по самые крыши. Или уж вернёмся в Житомир… Нет, дорогой мой, уедем лучше в Петербург, это всё изменит. Это чудный, чудный город — ты его полюбишь, не пожалеешь, что меня послушал… там летние ночи светлы и туманны, без луны, без теней, как сон безвременья, а зимой дают балы и музыка слышна в садах, засыпанных снегом… И это будет… дальше от неё… от Ядвиги… меня ужас берёт, как думаю о ней. Она нам не позволит…
… белесое, как золото, разведённое молоком. И всё грёза, всё — обещание, все тени — странные колодцы, что ведут в непонятные места, вся вода — странные зеркала, где горят ночные огоньки, а золотые иглы шпилей как иглы в сердце. И поцелуи сладки, и смерть сладка, и боль долгожданна, и всё расплывается в золотистом, молочном, обманном свете…
… совсем просто. Ты забыл, кто твоя госпожа. Портрет дурён, мазня без души — но тем тебе хуже. Уж коли ты не желаешь быть моим во плоти, так будет моим твой замкнутый дух. А рисунок этой рамки — то подарок моего первого возлюбленного — с Карпат. И ты, дитя Тьмы и Вечности, подчинишься — и ничто не освободит тебя, пока я — пани твоя — сама того не пожелаю. Смотри же на меня из рамы и вспоминай свою последнюю девку, пёсье отродье…
… как холодно и больно… и гадко… и не пошевелиться, и не моргнуть, и не отвести взгляд, и не защитить себя, а невидимые цепи врезались в душу, и нет выхода, нет выхода, нет вы…
Роман мотнул головой, и мир вокруг обрёл плоть.
Настоящего времени, скорее всего, прошло не больше минуты, — но картины доброй сотни лет едва умещались в душе — даже голова закружилась. Было очень тепло и как-то чудно — будто…
Вампир, полусидевший на асфальте — Станислав, Роман знал из потока его памяти, что его зовут Станислав, Стась — смотрел снизу вверх и чуть улыбался. За эту минуту между ними произошло нечто трудно описуемое, из-за чего у Романа появилось ощущение давнего-давнего славного знакомства. Приобретения чего-то невероятно ценного. Он улыбнулся в ответ.
— Что, Стаська, очень плохо?
— Нет, Ромек, уже лучше.
— А я упырь.
— О! А я и не вижу. А ежели уж говорить серьёзно, то на упыря ты, Ромек, не слишком-то и походишь. Скорее, на вампира из самых юных. От видишь, я уж и применяюсь к вашим нынешним меркам, — а всё благодаря твоим распрекрасным мыслям.
— Ты встать можешь?
— А кто его знает? Но я попытаюсь.
Роман подал руку, и Станислав встал. Он был очень лёгкий, гораздо легче, чем человек его комплекции, и уж втрое легче, чем упырь, — но самое удивительное, что Роман тоже ощущал странную лёгкость, будто в мире изменилась сила тяжести. Станислав опирался на Романово плечо, струйки силы текли в тело Романа с его пальцев, а тепло Романа просачивалось в его ладонь — и это было закономерно и прекрасно… как будто они были очень старыми товарищами… родичами… братьями…
Если бы вместо сестры у меня был брат, всё пошло бы иначе, подумал Роман. Может, был бы человек, которого бы я просто любил. Нипочему. Просто от желания отдать… тепло…
— Только у меня дома… одни упыри! — сказал Роман и смущённо ухмыльнулся. — Ты как на это?
— То ж твой дом, значит хорошо, — ответил вампир просто. — Ты ж не дашь им меня слопать, а?
Роман кивнул. И вдруг почувствовал, как по руке вампира прошла судорога: упыриха, о которой они оба забыли, всё ещё находилась весьма поблизости и успела опомниться.
И теперь схватила Романа за рукав, изо всех сил таща его в сторону, и визгливо кричала:
— Отойди от моего Принца! Он мой!
— Да пошла ты, — отмахнулся Роман, но тварь вцепилась в него мёртвой хваткой и заглядывала Станиславу в лицо.
— Принц, милый, не уходи! — вопила она, срываясь на истерический скулёж. — Я же тебя люблю! Нам с тобой так хорошо!
Роман фыркнул и захохотал, но взглянув на вампира, осёкся. Его новому другу было худо, по-настоящему худо. Он даже отпустил Романа и снова сел на землю, подтянув колени к груди, свернувшись в клубок. Упыриха немедленно переключилась с Романа на вампира, мгновенно оказалась рядом, обняла за шею — и Станислав взглянул поверх её плеча дикими глазами утопающего.
— Да распыли ты её к чертям, — посоветовал растерявшийся Роман, пребывавший решительно не в состоянии понять суть проблемы. — Что она к тебе липнет?
— Ромек, — давясь, пробормотал вампир, — у меня дыра… вот тут, — и провёл пальцем по щеке. — Я не могу… — и закашлялся.
Роман всё равно ничего не понял, но сообразил, что нужно немедленно действовать. Он схватил тварь, которая мурлыкала что-то нежно и сердито, за воротник, и дёрнул вверх. Упыриха вскочила — и тут Роман увидел у неё в руке длинный широкий нож.
— Ты не можешь его забрать! — завопила упыриха и ринулась к Роману, занеся нож неумело, но очень серьёзно. — Он мой!
Вот ещё не хватало дурных сражений с бешеными упырями.
Роман перехватил руку с ножом и резко вывернул. Кость треснула, упыриха взвыла, нож упал на землю. Роман с силой оттолкнул орущую тварь в сторону и стряхнул с рук какую-то невидимую липкую дрянь, с ужасом вспомнив, как вытирал ладонь Парень С Розой.
И снова помог Станиславу подняться на ноги.
Теперь вампир сильно мёрз. Его руки мелко дрожали, глаза ввалились и горели, он вцепился в Романа, как в последнюю надежду.
Вести его домой было нельзя. А на штаб-квартиру упырей — и тем более. Раненому там делать нечего. Но подходящее место всё-таки имелось.
— Ты обопрись на меня, — сказал Роман так тепло, как сумел. — Мы сейчас через дворы пройдём, быстренько. Это недалеко.
— Почему не по снам? — прошептал вампир.
— Не умею я, Стаська. Придётся так, как есть. Но ничего. Держись, старина, авось доберёмся…
И ещё пнул ногой скулящую тварь, которая отползла к дверце мусоропровода. На прощанье.
За наглухо забитым окном уже давно рассвело, и ощущение дня давило на голову, как свинцовая тяжесть, но Милка не могла спать. Она сидела на растерзанной кровати, скрестив ноги, тупо глядя перед собой, грызла ногти — и мерно раскачивалась взад-вперёд. Она думала.
Как он мог уйти? Ну как он мог уйти? Я его так люблю, он мне так нужен — почему он ушёл с этим парнем? Как он мог? И что же теперь делать?
Что же делать? Как он мог уйти? Что же делать?
Подобранный Милкой портрет в кое-как составленной из обломков раме, тщательно разглаженный, стоял на столе, прислонённый к стене — и смотреть на него было ужасно тяжело. Это была просто какая-то дурацкая мазня белой, чёрной и зелёной краской. Плоская какая-то. И к тому же засиженная мухами. Принца в этом портрете уже не было.
Этот тип просто украл у неё Принца. Как-то пронюхал про портрет, выследил Милку и…
Поделиться книгой: