Добывайки на реке

Мы не были грубы с мистером Зловредингом? — спросила миссис Мей. — Мы не прогнали его?

— Что вы, конечно нет! Вы так красиво поблагодарили его. Но посмотрите сюда, — продолжала Кейт, — пожалуйста.

Опустив руку миссис Мей, она кинулась вперед и, пыхтя от напряжения, оттащила от стены дровяной ларь, стоявший рядом с очагом; глазам открылось отверстие с остроугольным верхом в плинтусе под панелью.

— Вот где они жили!.. — вскричала Кейт.

Миссис Мей, помимо воли, почувствовала странное волнение; глядя вниз, на крысиную дыру, она сказала неуверенно:

— Не следует быть легковерными, Кейт. Я хочу сказать: нельзя верить абсолютно всему, что мы слышим. Ты же знаешь, что говорят о старом Томе.

— Где, в деревне? Да, знаю я, что они говорят: «Самый отъявленный лгун в пяти графствах». Но ведь говорить так стали из–за добываек; понимаете, вначале он всем рассказывал о них. Это было ошибкой. Он думал: людям будет интересно. Но. им вовсе не было интересно…. ни капельки, они просто не верили ему.

Кейт стала на колени и, тяжело дыша, заглянула в дыру.

— По–моему, был только один человек, кроме Тома, который верил в добываек.

— Ты имеешь в виду миссис Драйвер, кухарку из Фирбэнка?

Кейт нахмурилась и, выпрямившись, села на пятки..

— Нет, вряд ли миссис Драйвер по–настоящему верила в них. Я знаю, что она их видела, но думаю, что она не поверила своим глазам. Нет, я говорю о другом человеке, о цыгане по прозвищу Кривой Глаз. Он вытряхнул их из ботинка на пол своего фургона. Он увидел их прямо у себя под носом. Какие уж туг сомнения? Он попробовал схватить их, говорит Том, но они ускользнули. Он хотел посадить наших добываек в клетку и показывать на ярмарке за деньги. Но Том их спас. Конечно, с помощью Спиллера.

— А кто этот Спиллер? — спросила миссис Мей. Она все еще, словно завороженная, смотрела на крысиную дыру.

Кейт удивленно взглянула на нее.

— Вы не слышали о Спиллере?

— Нет, — сказала миссис Мей.

— О! — вскричала Кейт, откидывая голову и полузакрыв глаза. — Спиллер — настоящее чудо!

— Не сомневаюсь, — сказала миссис Мей; она подтащила к себе стул с плетеным сидением и с трудом опустилась на него, — но не забывай — вы с Томом разговариваете целыми днями… я не совсем в курсе событий… Кем он считался, этот Спиллер? Добывайкой?

— Он и был добывайкой, — поправила ее Кейт, — но — как бы вам сказать? — диким: жил под живыми изгородями, одевался в старые кротовые шкуры и, если честно, никогда не мылся…

— Он не кажется мне таким уж потрясающим.

— Ой, что вы! Он сбегал за Томом, и Том кинулся туда и спас их; схватил их с пола прямо из–под носа у цыган и спрятал у себя в кармане, а потом принес всех добываек сюда — всех четверых: Спиллера, Пода, Хомили и Арриэтту. И опустил их очень осторожно, одного за другим, — Кейт притопнула ногой по теплым каменным плитам пола, — на это самое место. И они, бедняжки, убежали за стену через эту крысиную дыру, — Кейт снова наклонила голову, пытаясь заглянуть вовнутрь, — и забрались по крошечной лестнице наверх, туда, где жили их родичи…

Неожиданно Кейт поднялась на ноги и, вытянув вверх руку во всю длину, постучала по штукатурке возле очага.

— Их дом, этих родичей, был где–то здесь. Довольно высоко. Они жили, на двух этажах между стенкой прачечной и этой стенкой. Том говорит, они пользовались водой из трубы, что идет от бака на крыше в прачечную; сделали в ней дырки с затычками. Арриэтте не нравилось там, наверху, и она каждый вечер спускалась потихоньку сюда и болтала с Томом. Но наша семья — Куранты — недолго тут оставалась. Понимаете, произошла ужасная вещь…

— Рассказывай же, — заторопилась миссис Мей.

— Нам не успеть. Мистер Зловрединг вот–вот начнет гудеть… Да и рассказывать про это должен старый Том; похоже, он все про них знает — даже то, что они говорили и делали, когда их никто не видел.

— Да, он прирожденный рассказчик, — сказала, смеясь миссис Мей. — И разбирается в людях. Когда приходится бороться за жизнь, люди ведут себя одинаково — конечно, согласно своему характеру и темпераменту, — независимо от роста и общественного положения. — Миссис Мей наклонилась вперед, словно желая получше рассмотреть плинтус. — Даже я, — добавила она, — могу представить себе, что чувствовала Хомили, лишенная домашнего крова и всего своего добра, стоя перед этой темной дырой… А наверху чужие ей родственники, которые вовсе ее не ждут и которых она не видела уже тысячу лет.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Но миссис Мей ошиблась: она не представляла, какую радость испытывают добывайки, оказавшись в надежном убежище, где им ничто не грозит. Спору нет, проходя друг за другом через дыру в плинтусе, они немного волновались, им было не по себе, но потому лишь, что похожее на пещеру, пустое и темное пространство, в котором они очутились, на первый взгляд казалось необитаемым: здесь пахло пылью и мышами, все звуки отдавались гулким эхом…

— О боже! — Словно не веря сама себе, разочарованно пробормотала Хомили, — неужто они тут живут?

Постепенно ее глаза привыкли к полумраку, и неожиданно она наклонилась и что–то подняла.

— Батюшки! — взволнованно шепнула она, оборачиваясь к Поду. — Ты знаешь, что это?

— Да, — ответил Под, — это кусок пера для чистки трубок. Брось его Хомили, и пойдем. Спиллер нас ждет.

— Это носик от нашего чайника из желудя, не отступалась Хомили, — вот что это такое. Я бы узнала его где угодно, и не спорь со мной… Значит, они на самом деле здесь, — удивленно бормотала она, идя следом за Подом в темноту, — и сумели как–то заполучить наши собственные вещи.

— Нам надо подняться, — сказал Спиллер, и Хомили увидела, что он стоит, держась рукой за приставную лестницу, которая уходила в высоту и терялась во тьме. Сделана она была из двух половин расщепленной вдоль тростинки с перекладинами из спичек, аккуратно приклеенными по бокам, и напоминала те подставки, что продаются в цветочных магазинах для вьющихся растений. Посмотрев наверх, Хомили содрогнулась.

— Я полезу первым, — сказал Под. — Лучше будем подниматься по одному.

Хомили со страхом смотрела вверх, пока не услышала его голос.

— Все в порядке, — шепнул он откуда–то сверху, видеть его она не могла. — Поднимайся.

Хомили стала карабкаться следом, хотя колени ее тряслись, и наконец очутилась рядом с Подом на тускло освещенной площадке, похожей на воздушный причал. Когда Хомили на нее ступила, она тихонько заскрипела и даже, казалось, качнулась. Внизу была пустота и мрак, перед ними — открытая дверь.

— Ах, батюшки, — бормотала Хомили, — надеюсь, здесь не опасно… Не гляди вниз, — остерегла она дочь, поднимающуюся третьей.

Но Арриэтта и не собиралась глядеть вниз: ее глаза были устремлены к освещенному дверному проему и движущимся теням за ним. До нее донеслись еле слышные голоса и внезапный срыв пронзительного смеха.

— Пошли, — сказал Спиллер, проскальзывая мимо них к двери.

Арриэтта на всю жизнь запомнила эту комнату: тепло, непривычную ей теперь чистоту, мерцающий свет свечи и запах горячей домашней пиши.

И так много голосов… так много добываек…

Постепенно, словно из тумана, перед ней стали всплывать отдельные лица: верно, это — тетя Люпи… та, что обнимает ее мать. Тетя Люпи, какая кругленькая и румяная; ее мать, такая тощая и чумазая. Странно, с чего это они обнимаются и плачут, подумала Арриэтта. Они никогда не любили друг друга, кто этого не знает? Хомили считала, Люпи заносчивой, потому что раньше, в большом доме, Люпи жила в гостиной и переодевалась к обеду (Арриэтта слышала, как об этом судачили). А Люпи презирала Хомили за то, что та жила под кухней и неправильно произносила слово «паркет».

А там, конечно, сам дядя Хендрири — этот мужчина с реденькой бородкой, который спрашивает у отца: «Неужто это Арриэтта? Быть того не может!» И отец гордо отвечает: «Она самая, собственной персоной». И эти три мальчика, должно быть, и есть ее двоюродные братцы — имен их она не расслышала. Они выросли, но по–прежнему были все на одно лицо. А эта высокая, худенькая, не то девочка, не то девушка, похожая на фею, что застенчиво стоит со смущенной улыбкой на губах, — она кто? Неужели Эглтина? Да, верно, это она.

Сама комната, обставленная мебелью из кукольного домика самой разной формы, размера и цвета, казалась какой–то ненастоящей. Там были кресла, обитые бархатом и репсом: одни — слишком маленькие, чтобы в них уместиться, другие — слишком большие. Там были высоченные шифоньеры и низкие–пренизкие журнальные столики. Там был игрушечный камин с раскрашенными гипсовыми углями и каминными щипцами, вырезанными вместе с решеткой. Там были два нарисованных окна с резными ламбрекенами и красными атласными занавесями. Из них открывался прекрасный, но также нарисованный вид: из одного — на швейцарские горы, из другого — на лесистое ущелье в Шотландии («Это Эглтина, ее работа, — похвасталась тетя Люпи светским тоном. — Когда достанем еще занавеси, нарисуем третье — с видом на озеро Комо»). Там были торшеры и настольные лампы, отделанные оборками, фестонами и кистями, но Арриэтта заметила, что освещали комнату скромные самодельные свечи, которыми они пользовались у себя дома.

Все выглядело таким чистым и аккуратным, что Арриэтта еще больше сконфузилась. Она кинула быстрый взгляд на мать и отца и чуть было не сгорела со стыда. Они не стирали одежду уже несколько недель и уже несколько дней как не мыли руки и не умывались. У Пода была дыра на колене, волосы Хомили торчали в разные стороны. А пухленькая тетя Люпи любезно просит Хомили снять свои вещи («будь добра, раздевайся») так, словно речь идет о боа из перьев, мантилье и свежевычищенных лайковых перчатках.

И тут Арриэтта услышала утомленный голос матери:

Бедняжка Люпи, — говорила она, — как здесь заставлено… Кто тебе помогает убирать?

И, покачнувшись, Хомили упала в кресло.

Все кинулись ей на помощь — чего она и ожидала. Принесли воды и побрызгали в лицо. У Хендрири на глазах были слезы.

— Молодчина, она так геройски держалась, — пробормотал он, качая головой. — Страшно подумать, что ей пришлось пережить…

Затем Куранты помылись и почистились на скорую руку, остальные быстренько осушили слезы и все уселись за ужин. Ужинали они на кухне, которая была куда скромнее гостиной, зато тут горел настоящий огонь в прекрасной плите, сделанной из большого дверного замка. Угли можно было мешать через замочную скважину, — как красиво она светилась! — а дым (сказали им) через целую систему труб выходил в дымоход.

Длинный белый стол ломился от угощения. Сам он представлял собой накладку от старинного замка, снятого с двери гостиной, — покрытая белой эмалью и разрисованную незабудками медная пластинку, укрепленную на четырех огрызках карандашей, всунутых в отверстия от винтов. Острия грифелей чуть высовывались над поверхностью стола. Один из карандашей был чернильный, и Курантов предупредили, чтобы они не дотрагивались до него, а то вымажут руки.

Какой только еды не было на столе: свежая и консервированная, настоящая и искусственная; пироги, пудинги, варенья и соленья, приготовленные руками Люпи, а также баранья нога и пирожные из гипса, заимствованные в кукольном домике. Там стояли три настоящих стакана, чашки из желудя и два графина зеленого стекла.

Вопросы — ответы, расспросы — рассказы…

У Арриэтты закружилась голова.

— А где Спиллер? — вдруг спросила она.

— Ушел, — неопределенно ответил Хендрири; он нахмурился, и чтобы скрыть неловкость, принялся постукивать по столу оловянной ложкой. («Одной из моей полудюжины, — сердито подумала Хомили. — Интересно, много ли их осталось?»)

— Куда ушел? — спросила Арриэтта.

— Домой, наверно, — ответил Хендрири.

— Но мы же не поблагодарили его! — вскричала Арриэтта. — Спиллер спас нам жизнь.

Хендрири снова повеселел.

— Выпей капельку ежевичного ликера, — предложил он Поду. — Люпи сама его делала. Это нас подбодрит…

— Я — нет, — твердо сказала Хомили, прежде чем Под успел ответить. — К добру это не приведет, мы убедились на собственном опыте.

— Но что Спиллер о нас подумает? — не отступалась Арриэтта, чуть не плача. — Мы даже не поблагодарили его.

Хендрири удивленно взглянул на нее.

— Спиллеру не нужны благодарности. Не волнуйся, все в порядке… — и он похлопал Арриэтту по руке.

— А почему он не остался к ужину?

— Никогда не остается, — сказал Хендрири. — Не любит большую компанию. Приготовит что–нибудь себе сам.

— Где?

— В той плите.

— Но это же так далеко отсюда!

— Для Спиллера такое расстояние — пустяк!.. Он привык. Часть пути проплывает.

— И ведь уже, наверное, темнеет, — горестно продолжала Арриэтта.

— Полно, о Спиллере тревожиться нечего, — сказал ей дядя. — Кончай свой пирог…

Арриэтта опустила глаза на тарелку (из розовой пластмассы, она помнила этот сервиз); у нее почему–то пропал аппетит. Она взглянула на Хендрири.

— А когда он вернется? — спросила она тревожно.

— Он не часто сюда приходит. Раз–два в год — за новой одеждой. Или по специальному поручению Тома.

Арриэтта? задумалась.

— Ему, должно быть, тоскливо одному, — наконец заметила она робко.

— Спиллеру? Нет, я бы этого не сказал. Некоторые добывайки такие с рождения. Одиночки. Иногда они попадаются среди нас. — Он взглянул через комнату — туда, где, выйдя из–за стола, сидела у огня Эглтина. — Эглтина тоже из них… Жаль, но что поделаешь? Им никого не надо — подавай лишь человеков. Прямо с ума по ним сходят, как поглядишь…

Как темно было в этом чужом доме — почти так же темно, как под полом кухни в Фирбэнке, ведь освещали его лишь самодельные восковые свечи, наколотые на острия кнопок (сколько человечьих жилищ вдруг подумала Арриэтта, сгорело из–за беспечности добываек, снующих взад и вперед с горящими свечами в руках). Как ни старалась Люпи навести чистоту, пахло сажей и тянуло из углов прогорклым сыром.

Братцы спали в кухне — ради тепла, объяснила Люпи; нарядной гостиной пользовались лишь по особым случаям. Снаружи от нее была неосвещенная площадка, с которой спускалась вниз шаткая лестница.

Над площадкой, скрытые в полумраке, были две комнаты, которые им отвела Люпи. Лестницу к этим комнатам смастерить еще не успели, и добраться до жесткого настила, сделанного Хендрири из крышки обувной коробки, можно было только цепляясь пальцами за дранку и вслепую нащупывая место для ноги.

— Ну, ты приведешь здесь все в жилой вид, — сказала Люпи (она знала, что у Пода золотые руки), — мы для начала одолжим вам кое–что из мебели.

— «Для начала…», — бормотала Хомили в то первое утро, поднимаясь нога за ногу, вслед за Подом по дранкам (в отличие от большинства добываек Она боялась высоты и не увлекалась лазаньем). — А потом что?

Ей было страшно взглянуть вниз. Она знала, что там была неустойчивая площадка, а от нее уходила еще дальше спичечная лестница, поблескивающая, как рыбья кость.

— Ладно, — утешала она себя, неуклюже нащупывая место, куда поставить ногу, — пусть подъем и крутой, зато вход отдельный…

— Как тебе тут, Под? — спросила Хомили, просовывая, наконец, голову в открытый люк, прорезанный в полу; ну и странно же это выглядело — словно ее голову отделили от плеч.

— Здесь сухо, — ответил Под уклончиво и топнул несколько раз по полу, точно желая проверить его крепость.

— Ой, не топай так сильно, Под, — взмолилась Хомили, еле удерживаясь на ногах. — Это только картон.

— Знаю, — сказал Под. — Но дареному коню в зубы не смотрят, — добавил он, когда Хомили добралась до него.

— Дома, под кухней, — сказала Хомили, осматриваясь, — мы, по крайней мере, были на твердой земле.

— С тех пор тебе пришлось жить в ботинке, — напомнил ей Под, — и в пещере и на берегу, И ты чуть не умерла с голоду. И чуть не замерзла насмерть. И чуть не попала в руки к цыганам. Дареному коню в зубы не смотрят, — снова сказал он.

Хомили еще раз огляделась по сторонам. Две комнаты? Назвать их так можно было лишь с трудом. Кусок картона между двумя решетками дранки, разделенный книжным переплетом, где на темно–красном холсте тускло поблескивало вытесненное золотом название «Разведение свиней. Ежегодник». В этой стене Хендрири вырезал дверь. Потолков вообще не было, и откуда–то сверху падал тусклый свет. Верно, через щель между половицами и стеной в спальне лесника, подумала Хомили.

— Кто там спит? — спросила она Пода. — Отец этого мальчика?

— Дед, — ответил Под.

— Не удивлюсь, если он захочет нас поймать, — сказала Хомили, — наставит мышеловок и тому подобное.

— Спору нет, — сказал Под, — когда имеешь дело с лесниками, надо сидеть тишком. Правда, он на целый день уходит из дому, и мальчик с ним… Да, здесь сухо, — добавил он, осматриваясь вокруг, — и тепло.