Зима в Тель-Авиве

Яэль напряжённо думает. Она не знает, кто это был. Боже мой, она не помнит, с кем разговаривала - только что, десять секунд назад! Она не помнит даже, кто был на линии - мужчина или женщина. Яэль хватается за голову и выскакивает из офиса. В коридоре - людно, у автомата по продаже кофе - привычная сутолока. Она занимает очередь и стоит, глядя неподвижными рыбьими глазами в спину знакомого менеджера со второго этажа. Он оборачивается и заговаривает с нею. Жалуется на производственные условия и (кажется) шутит. Она кивает. Какая наглость! Какая непростительная наглость! С кем же она разговаривала? Зачем стала в очередь? Ей не хочется кофе.

Какая наглость! - выкрикивает она.

Сотрудники опускают глаза, стараясь не смотреть в её сторону. Знакомый менеджер со второго этажа сочувственно кивает. Она улыбается ему одними губами, разворачивается на каблуках и решительно протискивается к выходу.

Homo quadrupes

Тель-авивские собаки не знают о том, что они собаки. Они думают о себе как о людях. Есть люди о двух ногах, которые целуют друг друга в губы, и люди о четырёх ногах, которые нюхают друг другу зад: вот исчерпывающая информация о человеческих типах собак.

У тебя под ногами

Однажды утром город просыпается, выходит на улицы и не верит своим глазам: все крышки канализационных люков выкрашены в жёлтый цвет - как в Северном, так и в Южном Тель-Авиве, как в Яффо, так и в районе Алмазной Биржи. Песочные и канареечные, цвета яичного желтка и пасторально-жёлтые, они выглядывают из асфальта как озорные огоньки грядущего бунта. Ясно, что одному человеку совершить подобное было бы не под силу. Налицо хорошо организованный заговор против кошелька, чести и совести законопослушных граждан.

Комиссар полиции проводит чрезвычайное совещание. В мэрии - переполох. На улицах появляются усиленные наряды полиции. В воздух поднимаются вертолёты. По телевизору показывают премьер-министра. Поэты пишут коллективное воззвание. В Тель-Авив прибывает гуманитарная помощь из Иерусалима, Хайфы и Эйлата в виде бригады дипломированных маляров, готовых бесплатно, из одного лишь чувства патриотического долга перекрасить люки в исконный металлический цвет.

Контрразведка предпринимает меры: Тель-Авив переполнен тайными агентами, которые заглядывают в окна и крадутся вдоль городских стен.

Проходит неделя.

За ней - другая.

Слякоть и дорожная пыль, автомобильные шины и каблуки пешеходов к концу месяца превращают праздничную особицу в серый дорожный пейзаж: жёлтые канализационные люки один за другим гаснут, погребённые под слоем регулярных городских выделений. Шумиха мало-помалу стихает. Маляры отправляются восвояси, так и не приступив к исполнению гуманитарного долга. Контрразведчики и детективы неприкаянно бродят по улицам, шарахаясь от собственной тени.

Наконец, город совершенно забывает о случившемся, похоронив мимолётное воспоминание в тайниках и архивах собственной памяти. Зима, как ни в чём не бывало, вяжет варежки и варит фирменное тель-авивское варенье из плодов манго и дикого пустынного кактуса.

Не лучшее утро для Шуберта

Маэстро Шимон - вот как называют его охранники и банковские служащие. Галстук-бабочка. Нелепый, хлопающий на ветру фрак. Когда-то его звали Семён Аркадьевич. На обложках старых граммофонных пластинок Ран видел его - молодым, в окружении улыбающихся коллег-оркестрантов. Лицо зубрилы-отличника. Концерты, запись на радио. По выходным - частные уроки. Он и теперь даёт уроки - вечером, а по утрам играет у банкомата при входе в Дизенгоф-центр: футляр нараспашку. На пропитание. Не самая успешная карьера, но всё лучше, чем мыть жопы.

Что значит «жопы»? - удивляется Ран. - Что ещё за…

Такие, знаешь, дряблые синие жопы, - улыбается Маэстро Шимон. - Даже не спрашивай. Тебе бы они не понравились.

Тонированная стеклянная дверь отворяется, выглядывает девушка и протягивает музыканту дымящийся пластиковый стаканчик (ветер снимает пар и уносит в сторону): Маэстро, г-н Арье просит Шуберта.

Семён Аркадьевич с самым серьёзным видом кивает, но стоит ей отвернуться, подмигивает Рану: сам видишь, они просто без ума от романтиков. А всё потому, что нутром чуют: придёт день, и все до единого, включая милейшего директора Арье, и жену его, Сару, и эту, как её… - Ривку, да, вот эту самую, которая кофе по утрам носит, жалеет она меня, видите ли, - все как один - превратятся в синие дряблые жопы, причём - уже скоро: здесь рано старятся, и приедет кто-нибудь из России, или не из России, а, скажем, из Болгарии или Эфиопии, какой-нибудь музыкант или физик-ядерщик, который там, у себя тихо сидел в кабинете и строчил что-нибудь или играл в оркестре, приедет уже в солидном возрасте, за сорок, понимая, что ему не светит, и - правда, очень скоро выяснится, что дорога ему - либо в дом престарелых, где его поджидают синие жопы (их нужно мыть), либо - на улицу, Шуберта играть - тем, кто ещё не посинел, не спёкся в своих офисах и банках, но уже на пути к этому…

Тебя послушать, лучше сразу удавиться… - смеётся Ран.

Правильно, - отвечает Маэстро Шимон, - можно удавиться, а можно сыграть Шуберта. И знаешь, что самое неприятное? Шуберт эту сонату даже не для виолончели писал - для арпеджиона. Ты вообще знаешь, что такое - арпеджион? Ни хрена ты не знаешь… Где эти сволочи раздобыли старую мою советскую пластинку - с Рихтером, - ума не приложу… Я и Рихтер… Ему бы это не понравилось… ухххх… ненавижу кофе.

Может, по пиву?…

И то дело, - задумчиво произносит Семён Аркадьевич, - зябко сегодня: пальцы немеют. Не лучшее утро для Шуберта…

Г-н Коэн

08.51 Г-н Коэн выходит на автобусную остановку, как Гленн Гульд на сцену - с маленькой деревянной табуреткой под мышкой. Надпись на крышке табуретки: «Это - табуретка г-на Коэна! Пожалуйста, не садитесь на неё!». Подслеповато щурясь, г-н Коэн ставит её рядом с плексигласовыми сиденьями, какие бывают обычно на остановках. Сверху он кладёт новенький кожаный портфель. Г-н Коэн отпирает портфель ключиком, который носит на шее, и достаёт оттуда велосипедную цепь и амбарный замок. Дважды обматывает цепью правую заднюю ножку своей табуретки (на глазах у публики, взирающей на это с немалым душевным волнением), после чего защёлкивает замок, стреножив несчастную деревяшку, лишив её последнего шанса на свободу.

08.55 Г-н Коэн усаживается на табуретку и ждёт автобуса.

09.02 Прибывает автобус.

09.03 Г-н Коэн поднимается с места и начинает хлопать себя по карманам в поисках ключа. Водитель автобуса, которому эта пантомима, как видно, хорошо знакома, терпеливо ждёт. Г-н Коэн кладёт портфель на табуретку, отпирает его ключиком, который носит на шее, и долго шарит в портфеле, недоуменно покачивая головой. Водитель сохраняет спокойствие (но публика начинает нервничать). Наконец, ключ найден и табуретка готова покинуть насиженное местечко. Г-н Коэн медленно поднимается по ступенькам и под восторженные возгласы пассажиров попадает, наконец, в автобус, где заново припарковывает своего норовистого скакуна, на сей раз - приковав цепью к вертикальному поручню в дальнем углу салона.

Расскажите про покупки

Мне нужно новое платье, - говорит Яэль. - Мне срочно нужно платье, или что-нибудь в этом роде…

Будь она альтруисткой, давно бы уже принялась раздавать на улицах - платья, туфли, косметику… Можно просто оставить в подъезде или рядом с мусорным баком, в Тель-Авиве теперь многие так поступают - судя по количеству дорогого тряпья, разложенного на самых видных местах: на лавочках, в парках, у входа в супермаркет…

Переезжая с одной съёмной квартиры на другую, она, как правило, не распаковывает всё сразу, но только - две или три коробки с одеждой, коробку с косметикой - наугад, две или три коробки

обуви (увы, она не знает, сколько у неё обуви). Обычно Яэль снимает квартиру, где имеется хотя бы одна комната и просторный чулан. Комната - чтобы жить. Чулан - чтобы хранить одежду, обувь, косметику, украшения, марки (два месяца филателистического безумия), бельё, студийные фотографии (метила в фотомодели, ха-ха, как же, как же…), диски английских рэпперов - этим увлекалась её бывшая подружка (где она теперь?), ужастики в мягких обложках,

небьющуюся посуду, клюшки для гольфа (хватило одного урока) и японские куклы, которые она неожиданно принялась скупать - как только её бросил Йоав.

Однажды она открыла старый, сильно потрёпанный после переездов картонный ящик, думая, что там - бельё, но там оказался шоколад. Бельгийский, давным-давно просроченный. Пятнадцать упаковок. Штабель шоколада. Маленький шоколадный Эверест. Она, не задумываясь, вскрыла верхнюю упаковку и положила конфету на язык.

Ужасно.

Ей нужно было выбросить всё в мусоропровод, но она жевала конфеты - одну за другой, и не могла остановиться.

После пятой упаковки хватило ума позвонить в скорую.

Неделя постельного режима, прозрачные трубки в животе.

Зато теперь она знает, каково это - отравиться бельгийским шоколадом насмерть.

Ну… почти насмерть…

Кто там?

Он заворачивается в одеяло и, хмурясь спросонья, ковыляет в туалет. Машинально, на ходу заглядывает в зеркало и вдруг останавливается, как вкопанный.

Что-то сдвинулось… Он уверен: этой ночью что-то в нём изменилось… но что именно?…

«Габи, ты ведь не собираешься торчать там вечно?» - голос отца.

Кто, я?

«Ты! Ты!»

Я? - спрашивает Габи, придирчиво изучая собственное отражение.

«Перестань дурить!»

Габи оттопыривает нижнюю губу, пытаясь вылепить подобие отцовского лица. Ничего себе! Раздувать щёки, одновременно оттопырив нижнюю губу, - совсем непросто. Как ему это удаётся?

Как тебе это удаётся? - кричит Габи.

«Что УДАЁТСЯ, бога ради, Габи?…»

Быть таким, как ты! Как ты это делаешь?

«C ума сошёл?! Я сейчас описаюсь!»

Габи нажимает на рычаг слива.

Вода обрушивается на фаянс, окончательно стирая подробности таинственной ночной трансформации.

Должное

Давай-ка лучше про любовь… - вдруг, в разгар упоительной беседы о смысле и назначении шестнадцатой вариации Голдберга, произносит Маэстро Шимон, - в твоём возрасте нужно отдавать любви должное. Скажи мне - как мужчина мужчине: отдаёшь ли ты ей, голубушке, должное?

Ран задумывается и надолго умолкает, посасывая «Гиннес» из горлышка фирменной чёрной бутылочки. Трудно ответить однозначно. Конечно, он без ума от Милы Йовович. Но отдаёт ли он должное этой любви - здесь, увы, нельзя быть уверенным на все сто процентов. Если бы он отдавал должное, ему, наверное, пришлось бы коллекционировать её фотографии, вещи (ха-ха - бельё, чулочки), какие-то древние любительские видеозаписи, вырезки из журналов, альбомы фотографий. Видал он таких фэнов-маньяков, у которых дома - настоящий склад всяких прибамбасов. Стульчак Фрэнка Синатры. Стеклышко, в последний миг выпавшее из очков Джона Леннона. Ничего подобного у него нет - одна-единственная афиша позапрошлогоднего фильма и небольшая стопка DVD - вот и вся любовь.

Маэстро Шимон с сожалением вздыхает, глядя на него, и залпом опрокидывает третью чекушку «Гиннеса».

Привычки

Тель-авивские лавочники частенько торгуют себе в убыток, поэтому нет совершенно ничего удивительного в том, что рано или поздно все они прогорают. И дело тут даже не в стремлении - похвальном при любых других обстоятельствах - непременно угодить покупателю, а в том, что, как ни крути, глупо втридорога арендовать торговую площадь в центре Тель-Авива, чтобы нырнуть с головой в самую что ни на есть гущу столичной жизни, продолжая при этом думать о каких-то жалких грошах, выгадывая за счёт тель-авивских старожилов, людей, которые настолько благородны и добры, что готовы - запросто, без околичностей - зайти и взять сигарет или колы, обсудить погоду или бедственное положение соседнего лавочника, который уже не только дом заложил, но и принадлежащую супруге машину, а супруга его, бедняжка, так раздобрела за последние годы, что - только и останется ей куковать в четырёх стенах, когда машину заберут в счёт уплаты долгов: пешком ходить уже не под силу, да и возраст, увы, не тот, чтобы радикально менять годами нажитые (неправедные и нездоровые) привычки.

Йоав

Раньше он думал, что нет ничего хуже кабинета дантиста, но теперь понимает, что ошибался. Вонь жжёных зубов и этот тусклый химический аромат - вы знаете, о чём я, - запах безымянного вещества или препарата, которым пропахли все до единого стоматологические клиники… эти долота и щипцы, пыточная лампа, плевательница, бормашина, коридор, где жертвы смирно ждут экзекуции… согласен, приятного мало! И - тем не менее: в этом городе имеются места и похуже…

А именно - все до единого отделения банков.

Здесь никто не кричит, когда его режут. Вы ничего не почувствуете, вас четвертуют без боли, используя в качестве анестезии весь антураж, накопленный человечеством за три века негласной финансовой тирании. Здесь работают кондиционеры, к вашим услугам - удобные кресла и журналы на столиках.

Здесь улыбаются, высасывая человеческий мозг через трубочку.

Всякий раз, посещая отделение, к которому приписан по месту жительства, минуя стеклянную вертушку охранника, Йоав жалеет, что не захватил с собой дробовик.

Однажды он въедет сюда в бронированном бульдозере, круша праздничные колонны с рекламными плакатами, информационные экраны, предлагающие ссуду на самых выгодных условиях, стойки с чистыми бланками приговоров, сейфы и банкоматы, давя галстучных клерков - одного за другим, раскалывая гусеницами небьющиеся стёкла, отделяющие палачей от их жертв… однажды он сделает это. Когда-нибудь. Не сегодня. Однажды.

Счастье

Я просто хочу, чтобы вы были счастливы! - сообщает пассажирам автобуса г-н Коэн.

Сядьте на место, - кричит водитель. Автобус делает крутой вираж, и г-н Коэн валится с ног.

Боже мой, сколько в Тель-Авиве сумасшедших! - вполголоса говорит офисная девушка другой офисной девушке. Обе синхронно покачивают головой и цокают языком. За окном вертится, подпрыгивает и бросается из стороны в сторону бульвар Авиаторов со всеми его парками, автостоянками и длинными блочными домами.

Я хочу, чтобы вы были счастливы! - кричит г-н Коэн, пытаясь самостоятельно подняться на ноги. Сердобольный хиппи в латаных джинсах подаёт ему руку, но г-н Коэн сердито отбрасывает её в сторону. Хиппи пожимает плечами и отворачивается.

А почему вы думаете, что мы - несчастливы? - задумчиво спрашивает строгая дама в длинном платье и парике. На коленях у неё - карманный Танах, выражение лица - соответствующее.

И в самом деле! - смеётся жилистый мужичок, судя по затрапезному виду - сантехник или гаражный ремонтник. - Я счастлив. Охохо! Я счастлив, и ещё как!

Дурак! - кричит г-н Коэн. - Тебе только кажется, что ты счастлив!

А в чём разница? - хитро щурится мужичок. - Я счастлив или мне кажется, что я счастлив, - один хрен с маслом!

А в том…- пытается найти подходящие слова г-н Коэн, - что это у тебя - ненастоящее счастье!

Откуда вы знаете? - запевают офисные девушки. Автобус подпрыгивает на колдобине и резко притормаживает на остановке. У г-на Коэна перехватывает дыхание.

Счастье - это просто хорошее настроение, - вмешивается водитель, принимая у вошедшего пассажира пять пятьдесят.

Простите? - поднимает брови пассажир.

Хорошим настроением отличаются имбецилы, - говорит офисная девушка, та, что справа. - Счастье - это когда я точно знаю, почему мне хорошо!

Ну, мы тоже… могли бы предположить… что знаем…- пытается кокетничать сантехник, но наталкивается на ледяной взгляд и никнет.

Двери закрываются. Водитель оборачивается к г-ну Коэну: Если вы сейчас же не сядете на своё место, я буду весьма несчастлив!

Почему? - искренне удивляется г-н Коэн.

Потому что, - отвечает молчавший до сих пор хиппи, - ему смерть как не хочется отскребать вас от пола - как только автобус тронется с места.

Водитель жмёт на газ, и г-н Коэн падает, как подкошенный.

Болтовня