Похороны месье Буве

— Вы кого-нибудь ищете?

— Простите меня. Я узнала…

Она заискивающе улыбнулась. Ей, такой толстой, что она могла бы закрыть своим телом весь вестибюль, явно хотелось стать совсем крохотной, и, может быть, именно эта ее униженность побудила мадам Жанну открыть дверь каморки.

Ей было не стыдно пускать к себе людей: у нее тут всегда чистота. Пол тщательно навощен, как и мебель эпохи Генриха II с львиными головами на углах. На столе кружевная скатерочка, бело-розовая ваза.

— Вы знаете месье Буве?

В тоне консьержки не было той подозрительности, с которой чуть позже она встретила чужую даму, осматривавшую дом так, словно он был ее собственностью.

— Мне кажется, да.

— Вы с ним раньше встречались?

— Мне кажется. Значит, он не мучился?

Она протянула ей газету, показывая статью.

— Ничуть. Он даже не заметил, как умер.

— Я вот принесла букетик.

— Хотите подняться посмотреть на него?

— Боюсь, не смогу подняться — у меня больные ноги.

На ней были черные войлочные тапочки, потому что никакая другая обувь не подходила, кожа на опухших, затянутых в шерстяные чулки лодыжках нависала складками.

— Я отнесу ваши цветы. Могу вам сказать, что он прибран, лежит спокойно и как будто улыбается. Вы давно видели его в последний раз?

Кажется, старуха собиралась что-то ответить. Или нет? Губы и пальцы ее беспрестанно шевелились, будто она бормотала про себя молитву, перебирая четки. Но тут перед домом остановилось такси.

— К вам люди. Я пойду.

— Заходите ко мне еще. Заходите, не бойтесь.

Вот так миссис Марш и столкнулась с ней в вестибюле.

Между тем иностранка уже выходила из такси на бульваре Осман, прямо у дверей своего адвоката, которого звали Ригаль. Проскочив под палящими солнечными лучами, она оказалась в тени под козырьком парадного, вошла в лифт, поднялась, позвонила в дверь. Ей открыли. В коридоре, у самого выхода, стояли собранные чемоданы.

— Мэтр Ригаль еще не уехал?

Служанка колебалась. Заметив в глубине длинной анфилады мелькнувшую мужскую спину, миссис Марш бросилась вперед.

— Как я рада, что застала вас!

— У меня через час поезд в Аркашон.

— Мне надо срочно переговорить с вами. Я нашла своего мужа.

Жена адвоката, слышавшая все из-за двери, поняла, что он никуда не поедет и ей придется уезжать одной с детьми.

Погас пламенный закат, в свете которого лица прохожих имели необычно возбужденный вид. Тень поддеревьями загустела. Было слышно, как течет Сена. Звуки словно отдалились. Лежащие в постелях жильцы слышали, как и каждую ночь, как дрожит земля под колесами проезжающих автобусов.

Четырежды входила мадам Жанна к покойному, по-прежнему безмятежно лежавшему в запертой комнате. И каждый раз чувствовала удовлетворение, ибо была уверена: она все сделала так, как хотел бы сам месье Буве. Завтра утром она снова вытрет пыль, пройдется пару раз тряпкой по красным плиткам пола и приоткроет окно, но только на минутку.

Выходя, она всегда впускала кого-то из жильцов, но тот низенький старик больше не переходил улицу, а она так и не осмелилась выйти и спросить, чего ему надо.

Первый раз она заметила его часов в девять, когда еще не совсем стемнело. Он стоял на той стороне дороги, на набережной, опираясь на парапет, и смотрел на дом.

Он был такого же небольшого роста, как месье Буве, чуть пошире в кости, чуть поплотнее, с изжелта-белой бородой во все лицо, красноватыми глазками и в бесформенной шляпе, которую, должно быть, подобрал на помойке.

Он похож на клошара. Наверное, клошар и есть. Этих бродяг часто видели в квартале, они подтягивались к вечеру, чтобы переночевать в трущобах вокруг площади Мобер.

Но этот не случайно забрел именно сюда. Из кармана у него торчала уже превратившаяся в тряпку газета, и он не сводил глаз с закрытых ставен на третьем этаже.

Она вышла на порог и встала, как знак вопроса, глядя прямо ему в лицо, ожидая, что он скажет что-нибудь, но он только отвернулся и смотрел теперь на стоящие вдоль берега баржи.

Уже визит толстой старухи заставил консьержку призадуматься. Не так, как о миссис Марш. Та была явным врагом, от которого еще придется защищаться. А эта, с лицом круглым, как луна, видно, хорошо знала месье Буве и вела себя так смиренно, словно боялась что-то сделать не так.

Так же вел себя и клошар. Он подождал, пока она снова войдет в дом, и опять повернул голову, и опять стал смотреть на те окна. Тьма сгустилась, небо стало сине-черным, на нем высыпали звезды.

Фердинанд все не возвращался. Она выглянула наружу и увидела, что старик нехотя уходит, волоча правую ногу и время от времени оборачиваясь.

Она задернула занавески. Притушила свет, пошла к кровати, разделась и убрала на ночь волосы. Перед тем как лечь, она снова отдернула занавески, чтобы последний раз выглянуть во двор. Взошедшая луна осветила весь пейзаж ярко, как днем, заливая молочной белизной головы чудовищ на стенах собора Нотр-Дам.

Старик снова был там, он сидел на парапете, с литровым жбаном вина в руке, а рядом, на камнях, лежала бумага, на которой, наверное, была разложена еда.

Ей не хватило духу опять одеться, чтобы выйти и спросить, зачем он пришел. Все жильцы вернулись давно, кроме месье Франсиса. Огни гасли один за другим. Все стихло, мадам Жанна тоже погасила свет, заснула и ночью поднялась только для того, чтобы дернуть за шнурок, в три часа ночи открывая дверь аккордеонисту, возвращавшемуся с работы и почти неслышно пожелавшему ей добрых снов.

Потом солнце снова взошло со стороны Шарантона; вернулся с опухшими веками Фердинанд, вместе со своей всегдашней жестяной коробочкой, в которой прихватывал с собой что-нибудь закусить.

Она выкатила мусорные баки на тротуар, рассказала о смерти месье Буве молочнику, и, не дожидаясь, пока вскипит кофе, пошла взглянуть на покойного, который по-прежнему лежал без движения и улыбался той же улыбкой.

В десять утра у дома, где жил адвокат, на бульваре Осман, остановилось такси. Он тут же спустился и сел рядом с поджидавшей его миссис Марш.

— На набережную Орфевр!

Полицейское управление в двух шагах от набережной Турнель. И совсем близко от белого дома.

Мэтр Ригаль был заметной фигурой, не самым лучшим адвокатом, но лицом известным.

— У нас встреча с начальником полиции.

Им предложили немного подождать. Миссис Марш была в черном с ног до головы, но сильно пахла духами и навесила на себя много драгоценностей.

— Входите, дорогой мэтр. Входите, мадам. Садитесь.

Окна были открыты прямо на Сену, на мост Сен-Мишель, где, как в фильмах немого кино, сновали крохотные прохожие.

— Моя клиентка, миссис Марш, только что нашла мужа, который исчез около двадцати лет назад.

— Мои поздравления, мадам.

— Он умер.

Полицейский начальник широким жестом выразил сочувствие.

— Умер под чужим именем, и поэтому нам нужна ваша помощь.

— Это произошло в Париже?

Если бы месье Буве умер за пределами департамента Сены, его делом занималось бы не полиция, а жандармерия и можно было бы сразу завернуть эту дамочку, еще не успевшую рта раскрыть, но уже причинившую столько неудобств. Ригаль тоже был не подарок.

— Кончина случилась в двух шагах отсюда, на набережной Турнель, где, кажется, муж моей клиентки жил уже четырнадцать лет под именем Рене Буве.

— Трудновато в этом случае говорить о потере памяти.

— Почему он исчез, не оставив никаких следов, как и почему взял имя Буве, это предстоит выяснить. Но самое срочное то, чтобы в акте о смерти стояло его настоящее имя и чтобы моя клиентка вступила в законное обладание своими правами.

— Он богат?

— Был богат.

— А какой образ жизни вел на набережной Турнель?

— Насколько я знаю, он жил как скромный пенсионер. Вчера, в вечернем выпуске газеты, вы, вероятно, видели фотографию. Именно по ней моя клиентка…

— А ошибиться она не могла?

— Она побывала на месте в сопровождении инспектора Пятого округа. По указанию миссис Марш, он осмотрел правую лодыжку покойного и нашел шрам, особую примету, точно описанную моей клиенткой.

Уже становилось очень жарко. Адвокат отдувался. Начальник шумно вздыхал.

— Необходимо, чтобы официальное опознание состоялось как можно быстрее, и, разумеется, мы напоминаем о наших правах…

— Не угодно ли вам, мадам, предоставить мне какие-нибудь сведения о вашем муже? Он был француз?

— Американец. Я познакомилась с ним в Панаме, в восемнадцатом году. Я тогда была совсем молода.

— Чем он занимался?

— Он был богат. Я тоже. Мои родители владели плантациями какао в Колумбии.

— А потом?

— Мы поженились. Год путешествовали по Южной Америке, и у меня родилась дочь.

— Она сейчас жива?

— Сейчас она, должно быть, во Франции.

— Вы с ней не встречаетесь?

— Очень редко.

Начальник делал записи или делал вид, что записывает.

— Каким был в то время ваш муж?

— Это был ослепительный мужчина. В него влюблялись все женщины.

— Сколько ему было лет?

— Сорок пять. Он объездил весь мир, говорил на трех или четырех языках.

— И на французском тоже?

— Без акцента. Я и сама наполовину француженка, по матери. А отец у меня был колумбиец.

— И вам ничего не известно о деятельности вашего мужа до вашего знакомства?

— Я вам сказала: он много путешествовал. Знаю, что долго жил в Сан-Франциско. Очень хорошо знал Восток. Мыс ним ездили в Луизиану, там я и родила дочь.

— И тогда он исчез?

— Не сразу. Он встретил одного человека, бельгийца, имя которого я забыла, и тот рассказал ему о Конго и о возможностях, которые могли там представиться. Тогда мой муж решил съездить туда сам, посмотреть, нельзя ли открыть собственное дело.

— Он уехал один?

— Да. Он регулярно писал мне. Он обосновался на границе Кении и Судана, в местности, которая называлась Уэле, и разрабатывал там золотой прииск.

— И с тех пор вы не виделись?

— Ну как же. Два-три раза я приезжала к нему.

— Два или три?

— Минуточку. Два. Второй раз это было в тысяча девятьсот тридцать втором, с дочерью, ей тогда уже исполнилось четырнадцать. Мы летели туда на самолете.

— И он хорошо вас принял?

— Он поселил нас в единственном отеле, который был в этой ужасной дыре, где нет спасения от комаров и с утра до вечера нельзя снять с головы шлем. Ночью под окнами рыскали леопарды, сожрали мою собачку.