Эволюция войн

Гренландцы-эскимосы не могут позволить себе тратить время на борьбу друг с другом; борьба за выживание здесь тяжелее, чем где-либо еще, и поэтому этот небольшой народ готов вести ее без ненужных разногласий. В данном случае объединение с целью борьбы за выживание абсолютно необходимо. «Главный социальный закон гренландца – помогать соседям. От этого и от привычки держаться вместе в хорошее и плохое время зависит существование маленького гренландского сообщества». Следовательно, гостеприимство воспринимается как долг и здесь, и у эскимосов, живущих у Берингова пролива. Такое поведение было навязано им условиями окружающей среды, так как шторма на море часто уносят рыболовов и промысловиков далеко от своего берега, и они вынуждены искать приюта в ближайшем селении. Из-за трудностей жизни эскимосы должны показывать высокую степень доверия друг другу. Следовательно, их отличительной чертой является высокая честность. Между ними нет воровства или лжи.

«Чувство юмора, миролюбие и уравновешенность – вот наиболее яркие черты его характера», – говорит о гренландце-эскимосе Нансен. «Его миролюбие заходит настолько далеко, что, если у него что-то крадут, что встречается редко, он, как правило, не станет требовать эту вещь обратно, даже если ему известно, кто ее взял... В результате они крайне редко ссорятся между собой или же не ссорятся совсем». Драки и жестокость им неизвестны, а убийства очень редки, говорит великий полярный исследователь. «Они считают ужасным убийство существа, подобного себе, поэтому в их глазах война неразумна и омерзительна. Для этой вещи в их языке нет слова, и они относятся к солдатам и офицерам, обученным искусству войны, как к мясникам». (Однако именно эскимосы Гренландии нанесли последний удар (очевидно, истребив) гренландцам-скандинавам в XV – XVI вв., после чего европейские поселения здесь, испытывавшие кризис из-за похолодания климата и политических причин, исчезли вместе с населением. – Ред.)

Такая же ситуация наблюдается у центральных эскимосов, о которых Боас писал: «Мне кажется, что настоящих войн или драк между поселениями никогда не было, любое соперничество могло быть только между отдельными семьями». Коксоакмиты (по названию реки Коксоак на севере полуострова Лабрадор), населяющие земли вокруг Гудзонова залива, «обычно очень миролюбивы и спокойны. Среди них редко встречаются скандалы и драки».

Однако на Аляске дело обстоит по-другому. «Северные индейцы часто воюют с эскимосами и с южными индейцами, к которым они во все времена испытывали сильную неприязнь». Согласно Нельсону, «до прибытия русских на побережье Аляски в районе Берингова моря эскимосы вели постоянные межплеменные войны, в то же время в глубине континента, по линии соприкосновения с племенами тинне (дене) (самоназвание индейцев-атапасков. – Ред.), шла длительная вражда». Банкрофт говорит об этих северных племенах, что, «несмотря на их миролюбивый характер, завоеватели нескольких островов практически постоянно находились в состоянии войны». В чем причина таких различий между восточными и западными эскимосами? Во-первых, борьба за выживание на Аляске была менее суровой, а население там было более многочисленным. Следовательно, столкновения между группами были более частыми и серьезными, чем между гренландцами. Более того, и индейцы, и эскимосы очень ревностно относились к своим границам, что было незнакомо гренландцам, которые чаще ловили рыбу, чем охотились. Далее, эскимосы Аляски со стороны континента были окружены враждебными индейскими племенами, тогда как у их восточных соплеменников не было соседей. Одних этих факторов уже вполне достаточно, чтобы объяснить эти различия.

Хотя гренландцы представляют собой классический пример, есть и другие образцы невоинственных племен. Банкрофт говорит о населении бассейна реки Колумбия, что эти люди были не склонны к войне. «Применение оружия для урегулирования межплеменных споров было достаточно редким явлением. При этом, – добавляет он, – все они были смелыми воинами в тех случаях, когда бороться становится необходимым для защиты или мести внешним врагам». Миссис Аллисон писала в 1891 году: «Симилкамины (индейцы Британской Колумбии) сегодня – миролюбивый народ; действительно, у них слишком много собственности для того, чтобы желать войны, и они часто говорят, что, если возникнет конфликт между белыми поселенцами и каким-либо из родственных им племен, они уйдут в горы и переживут этот инцидент, но не станут сражаться ни с белыми, ни со своими родственниками». Про колумбийских аурохуанков говорят, что у них нет оружия ни для нападения, ни для защиты. «Если двое ссорятся, они идут к большой скале или к дереву, и каждый своим посохом бьет по скале или по дереву, сопровождая удары оскорблениями. Тот, чей посох разбивается первым, признается победителем; затем они обнимаются и возвращаются домой друзьями». Улаживание частных ссор таким образом тем не менее применимо только внутри группы; для мирного урегулирования таких споров придумывались различные средства, которые могли сохранить группу объединенной в случае войны с чужаками. Приведенный выше пример, однако, только подчеркивает миролюбивый характер этих людей и его проявление в процессе урегулирования своих внутренних споров. Их метод, конечно, был менее жестоким, чем у арауканов, которые при таких же обстоятельствах безжалостно колотили друг друга. Ничего не говорится об отношении аурохуанков к другим племенам. При этом нехватка у них оружия не обязательно свидетельствует о том, что они были не приучены к войне. Возможно, это пример культурного вырождения.

Об индейцах напо (Эквадор) говорят, что у них нет оружия для ведения войны. Тем не менее они используют копья и духовые трубки для охоты, и эти орудия могут также быть использованы для войны, так как во многих первобытных племенах орудия не сильно дифференцированы. Об этих индейцах тоже говорят как о «смиренных по отношению к другим людям» и «не оскорбляющих», хотя их история говорит о том, что они хорошо знакомы с военным делом. Маркхэм утверждает, не приводя при этом более подробной информации, что в долине реки Амазонки существует около тридцати различных племен, которые могут быть признаны мирными.

О лапландцах (саамах) по примерно тем же причинам, которые применимы в случае с гренландцами, говорят как о «чрезвычайно миролюбивых, не обладающих наступательным оружием, не вступающих во внутриплеменные ссоры, добрых, обладающих хорошим характером людях и, кроме тех, которые живут в России, очень честных и достойных доверия». Среди племен, населявших Канарские острова, племя йерро было исключением, так как его люди не знали войн и не обладали оружием, хотя их длинные палки могли в случае необходимости использоваться в таком качестве.

Об африканском народе фида говорят, что эти люди «настолько привязаны к торговле и сельскому хозяйству, что никогда не думают о войне». Нилоты кавирондо являются сравнительно мирным, неагрессивным народом, но бесспорно не трусливым, так как тогда, когда их к этому принуждают, они являются лучшими бойцами, чем многие их более воинственные соседи. О народности багирми также говорят как о мирной. «Они редко идут войной на другие племена; главным желанием для них является спокойная жизнь со своим скотом. Тем не менее им приходилось защищаться, так как другие племена всегда с завистью смотрели на их обширные пастбища для скота». Их стремление к миру имело под собой ту же основу, что и у индейцев Британской Колумбии, упомянутых выше, – изобилие ресурсов. У человеческих сообществ всегда было два пути для выживания: работать и добывать таким образом средства пропитания или отнимать у других плоды их труда (а также орудия труда). Первый путь выбирали те, кто занимался сельским хозяйством, и их часто уничтожали более воинственные кочевые племена, которые выбирали второй путь. Макалаки, которые считались лучшими земледельцами Южной Африки, были очень миролюбивыми; они были завоеваны кочевниками-зулусами. Подобная участь постигла многие другие сельскохозяйственные народы. Манансы также были великолепными землепашцами, и мир был предметом их гордости. «Они ненавидели сражаться, и они убивали дичь, расставляя ловушки или выкапывая норы в земле. Когда матабеле (которые разводили скот и были очень воинственными) пришли в их страну, манансы бросили свои ассегаи (зулусское копье с широким наконечником. – Ред.) на землю и сказали: «Мы не хотим сражаться, войдите в наши дома». Матабеле сказали: «Здесь что-то не так, они говорят так, чтобы у них появилось время собрать больше сил», и в тот же день они бросили короля манансов на землю, разорвали ему кишки и положили его сердце ему на губы, сказав: «Ты лживый человек, у тебя два сердца». Сейчас, когда матабеле приходят в их земли, мананса бегут как можно дальше на запад и говорят: «Мы подданные бамангвато» (одно из племен народа тсвана. – Ред.), а когда на них наступают бамангвато, они идут на восток и говорят: «Мы принадлежим королю матабеле». Они делают так потому, что не хотят сражаться. Другие племена Южной Африки смотрят на них с величайшим презрением и считают трусами». Утверждение Ливингстона о том, что политика мира любой ценой ведет к потере достоинства и хаосу и обрекает людей на бесполезные усилия и раны, кажется, полностью соответствует приведенному примеру. Народ манганджа (район озера Ньяса) похожим образом является совершенно не воинственным племенем – они говорят сами о себе с абсолютной беспечностью, что «у каждого манганджа сердце цыпленка». Следствием недостатка военного духа явилось то, что за пятьдесят лет или около того, прежде чем британцы навели порядок и мир в стране в 1891 – 1892 годах, они были разорены и обращены в рабство своими соседями. «Их язык стал разновидностью общего наречия всего южного Ньясаленда (ныне Малави. – Ред.), потому что на нем говорили рабы каждого племени».

Племя тода (Южная Индия) описывается как совершенно не обладающее военной организацией и как племя очень миролюбивых, спокойных и дружелюбных людей. Риверс, являющийся авторитетом у этих людей, не знает ни одного случая оскорбления, нанесенного одним тода другому, за исключением инцидентов, возникающих при умыкании жен, и никогда не слышал о преступлениях против собственности, за исключением тех, которые связаны с производством молока – главного занятия тода. Более того, он пишет: «Я не слышал ни об одном споре между членами разных кланов или жителями разных деревень по поводу прав на пастбища». Несмотря на то что в настоящее время тода не знакомы с войной и не используют оружие, они тем не менее сохранили в своих обрядах палицу, лук и стрелы – оружие, которое прежде, несомненно, использовалось. В невысоких горах Гаро-Кхасия-Джайнтия, Индия (Ассам), война также не существует, но по совершенно другой причине. Гаро и кхаси, живущие в этом районе, не воюют друг с другом из-за обоюдного страха.

Цейлонское (остров Шри-Ланка) племя ведды (веддахи, ведда) (относящиеся к австралоидной расе. – Ред.) также не знает войны. В XVII веке Ван Гоенс писал: «Они так мирно живут вместе, что редко можно услышать о ссорах между ними и никогда – о войне». Братья Саразен (1893) утверждали, что убийство, грабеж, детоубийство и жестокость совершенно не свойственны веддам, которые живут вместе без раздоров и которые по своей природе смиренны и молчаливы по отношению к чужакам. Вирхов (Вирхов Рудольф, 1821 – 1902, видный немецкий ученый. – Ред.) объясняет нехватку воинственности в их обществе тем, что они еще не сделали шага от охотника к воину. Саразены соглашаются с этим утверждением. Ведды – одни из самых примитивных народов, сохранившихся до наших дней; они добывают средства к проживанию простейшим способом – собирательством и иногда охотой – и практически не имеют представления о собственности. У них до сих пор нет хорошо определенных границ охотничьих угодий, наличие которых может вести к спорам и войнам. Тем не менее нельзя сказать, что им полностью неведомы споры из-за прав собственности. Однажды человек из племени веддов собирал урожай с хлебного дерева, которое считал своим, другой ведд из соседнего района увидел его и заявил, что это дерево принадлежит ему. Они поспорили, потом начали бить друг друга, и в итоге один убил другого. Тогда собралось много людей, и между ними началась такая оживленная битва с применением луков и стрел, что было убито от двадцати до тридцати человек. Другие авторы утверждают, что ведды убивали правонарушителей, смерть одного человека вела к активизации всего клана и к межклановым столкновениям. Таково единственное проявление воинственности у этого народа. Согласно Саразенам, этот зародыш не превращался в настоящую войну, так как после смерти нескольких человек все останавливалось. Результатом боестолкновений никогда не было завоевание; все оканчивалось лишь определением примерных границ между племенами охотников.

Кубу с острова Суматра являются другим мирно настроенным народом, о котором говорят, что они не любят наступательные войны. Они напоминают веддов также тем, что очень робки по отношению к чужакам. Форбс говорит: «Они настолько смиренны и робки, что их чрезвычайно редко можно увидеть, особенно белому человеку. На самом деле я очень сильно сомневаюсь, видел ли вообще белый человек настоящего представителя кубу, ну только если бегущего прочь... Они настолько пугаются, когда видят кого-то, не принадлежащего к их роду, что если сталкиваются с кем-то в лесу, то бросают все и убегают». Это, конечно, не воинственные характеристики. Форбс на самом деле был поражен «их чрезвычайной покорностью, отсутствием стремления к независимости и свободной воле; они казались чересчур слабыми даже для того, чтобы отвечать на оскорбления». Обитатели Тимора (Индонезия) подобно кубу очень смиренны и настроены против войны, хотя «они очень храбры духом и мало боятся смерти, вне зависимости от того, случается ли она в бою или естественным путем. Обычно они сражаются из-за деревьев, и значительное число их щитов сделано для того, чтобы защитить их. В случае ранения они сразу отступают. Они не жаждут славы, если только не находятся в крайней степени возбуждения». Тот факт, что они становятся настоящими демонами, когда в их руки попадает враг, абсолютно согласуется с их трусливым характером. Они «проявляют самую ужасную жестокость по отношению к еще живой жертве перед тем, как прикрепить ее расчлененные части на видных местах».

В Новой Гвинее ситуация похожа на то, что происходит на Канарских островах. В то время как все племена вокруг них ведут постоянные войны, обитатели бухты Гумбольдт (Йос-Сударсо) наслаждаются мирным существованием. Причина этого феномена кроется в том, что им неизвестно огнестрельное оружие, они не практикуют похищения и угоны в рабство, как жители других районов Новой Гвинеи, и не являются ни охотниками за скальпами, ни каннибалами. Об арафурах, населяющих Папуа, говорят, что они живут «в мире и братской любви друг с другом», но никакой более полной информации не дается. Население «не имеет понятия о военном деле или расовых спорах и открыто признает свою склонность к жизни в мире и удовольствии».

Австралийские аборигены далеки от того, чтобы быть воинственным народом, несмотря на их частые распри. Они возникают чаще всего из-за женщин и улаживаются без кровопролития. Кулины часто позволяли бакли ходить между ними перед битвой и собирать их копья, палицы и бумеранги. Аборигенов Виктории никто никогда не мог назвать кровожадным народом, склонным к предательству. Настоящей войны австралийцы не знают, потому что «у них нет собственности, которую можно украсть; ни у одного племени нет ничего, что могло бы вызвать зависть другого. У них нет никакой политической организации, поэтому войны за власть также невозможны». Маори с островов Чатем (Новая Зеландия) тоже не были воинственным народом. «Они иногда ссорились между собой, но их споры чаще всего улаживаются с помощью скандалов, и во время их скандалов запрещено пользоваться любым оружием, кроме дубин с железными наконечниками. Самое страшное увечье, которое можно было получить, – это разбитую голову, и вне зависимости от того, насколько легким на самом деле было увечье, если пострадавший говорил: «Моя голова разбита», на этом спор заканчивался. Однако местные маори хранили воспоминания о более серьезных сражениях и использовали каменные палицы, деревянные копья, каменные топоры и т. п. для погребальных церемоний». Их главным занятием было рыболовство, которое, так же как и сельское хозяйство, способствует оседлости и мирной жизни.

Леторно считает монголоидную расу наименее воинственной (странный вывод – после хотя бы Чингисхана и его потомков. А агрессивные войны Китая и Японии? – Ред.). У тибетцев нет армии, они полагают, что духовного влияния их земного бога, далай-ламы, будет достаточно для защиты их территории (из истории тибетцев следует, что они в IV в. завоевывали весь Северный Китай. То, что Леторно описывает, – результат религии, в данном случае ламаизма. – Ред.). Их вера тем не менее не абсолютна, так как в случае атаки или бунта они используют милицию, хорошо вооруженную и для защиты, и для нападения. Китай, по мнению Леторно, «несомненно, является единственной страной в мире, где над военной славой насмехаются и где профессия военного не пользуется большим уважением», хотя историю этой страны не назовешь мирной, и религиозные войны были там особенно частыми и кровавыми. Население некоторых островов Южно-Китайского моря, кажется, сознательно отказывается от любых проявлений воинственных чувств. «У них нет оружия, ни для обороны, ни для наступления. Они заявили путешественнику Холлу, что они не знают, на что похожа война, ни по опыту, ни из истории, и что они с огромным удивлением смотрели на оружие, используемое малайцами».

Примеры племен, которым война была не известна или не важна, были рассмотрены детально, потому что они абсолютно исключительны. Есть также другие случаи, где война имела место, но наносила столь незначительный урон, что это событие вряд ли могло быть охарактеризовано таким термином. Можно сказать, что элемент силы в данном случае дремлет. Умеренность проявления войны в подобных случаях и небольшие потери являются следствием отсутствия осадной войны и обеспечения продовольствием малого числа воинов в соперничающих племенах, их усталостью от боевых действий, а также относительной неэффективностью их оружия и методов ведения боя. Не вооруженные ничем лучшим, чем палицами, копьями, луками и стрелами и т. п., воины вынуждены были сражаться на близком расстоянии. В подобном способе ведения боя главным было подкрасться, «удивить» (ошеломить), убить нескольких человек, а затем отступить. Если доходило до открытого противостояния, исход боя часто решался поединком избранных бойцов (своего рода чемпионов). В любом случае разрушительная сила оружия была ограниченна. Это тем не менее достаточно относительно, так как потеря даже небольшого количества воинов могла быть столь же серьезным ударом для небольшого племени, как и убийство гораздо большего числа у племени, имеющего значительную численность. Около пятидесяти примеров небольших военных потерь приведены в приложении В.

Мы обозначили ряд ситуаций, когда война была не известна или очень умеренна в своих проявлениях. При этом не следует думать, что Монтескье был прав, говоря, что мир был первым законом природы. Факты этнографии больше свидетельствуют в пользу того, что прав Гоббс, утверждавший, что война – это естественное состояние человечества. Приведенные выше примеры являются скорее исключением, чем правилом. Их объяснение кроется в том, что в некоторых районах племенам не нужно было соревноваться между собой для того, чтобы выжить. Эти племена являются одними из самых изолированных, и поэтому у них мало или вообще нет соперников. Но изоляция очень редко бывает полной для того, чтобы исключить любое межгрупповое соперничество. В случаях, когда на племя не оказывалось давление количеством его собственных членов, а средства к существованию, по обыкновению, ограниченны, борьба за жизнь не менее сурова. Война являлась для первобытных людей единственным способом урегулирования конфликтов, возникающих вследствие межгрупповой борьбы. Как мы увидим далее, в определенный момент начинают также использоваться другие, менее жестокие по сравнению с войной средства. Тем не менее обзор существующих и по сей день первобытных племен показывает, что количество тех, кто живет в состоянии постоянной войны, значительно превышает количество тех, кто предпочитает мирную жизнь. Небольшая часть огромного количества свидетельств по данному вопросу приведена ниже, более подробно этот момент освещается в приложениях Д, Г и Е.

Состояние непрекращающейся войны было обычным для эскимосов и индейцев Аляски и островов на дальнем северо-востоке Северной Америки. То же самое справедливо в отношении индейцев микмаков и беотуков, живших в районе Ньюфаундленда и др., в отношениях между которыми «царила настолько смертельная вражда, что они никогда не встречались, кроме как в ходе кровавых конфликтов». О племенах, населяющих остров Ситка (о. Баранова, на котором находится основанный в 1799 г. русскими город, с 1804 г. называвшийся Ново-Архангельск, а с 1867 г., когда Аляска была продана США, Ситка (Ситха). – Ред.), говорят, что они «постоянно находятся в состоянии войны», и миролюбие индейских салишских племен, населяющих Британскую Колумбию, является исключением. Организация и разделение индейцев в США являлись причиной постоянных войн. На деле каждое племя находилось в состоянии войны с любым другим, если только у них не был заключен договор о сотрудничестве. Племя жило в состоянии постоянной боеготовности, даже если не вело в данный момент никаких военных действий, и часто возводило оборонительные сооружения. Война стала более интенсивной с появлением огнестрельного оружия и началом использования лошадей, а также оттого, что белые стали натравливать одно племя на другое.

У уроженцев Мексики доминировала общая враждебность. Банкрофт писал о племенах, живших в долине Мехико: «Война была обычным делом для этих людей». Когда испанцы впервые прибыли в район Табаско (Южная Мексика), «они обнаружили людей, хорошо обученных искусству войны и превосходно знающих военную тактику, которые храбро защищали свою страну; их города и селения были укреплены рвами и/или частоколом, а в местах, наиболее удобных для отражения атак, были построены сильные башни и крепости». У одного из наиболее развитых племен, ацтеков (из языковой группы науа), искусство войны было практически так же хорошо развито, как и в Европе. Говорят, что у них была постоянная армия, фортификации, своего рода военный орден, военный совет, военные законы и т. п. Ацтеки вели постоянные войны и таким образом смогли построить сильную монархию. Похожей была и военная организация древних перуанцев, у которых была постоянная армия, возглавляемая знатными инками, обязательная военная служба для простых людей и все атрибуты современной армии, за исключением огнестрельного оружия. Инки получили репутацию завоевателей, ведя постоянные войны. Битвы между дикими племенами Центральной Америки «были частыми и кровавыми», а смелые и воинственные западные индейцы причинили значительный урон испанцам перед тем, как были ими завоеваны.

Если монголоидная раса считается наиболее мирной (повторимся – весьма странное утверждение. – Ред.), то негроиды, бесспорно, являются наиболее воинственными и привычными к кровопролитию не только в битве, но и в повседневной жизни. Безразличие к человеческим страданиям – одна из ведущих черт в характеристике африканцев. О племени макололо Ливингстон однажды сказал так: «Тяжело заставить их почувствовать, что пролитие человеческой крови – огромное преступление; может, они и понимают, что это неправильно, но, будучи приученными к кровопролитию с детства, они абсолютно равнодушно относятся к чудовищности и преступности уничтожения человеческой жизни». Дикарь не считает это «неправильным», так как его безразличие к кровопролитию формируется в большинстве своем из-за религии. Согласно Эллису, «племя дагонов превращает человеческое жертвоприношение в настоящий спектакль; аналогичным образом поступают и ашанти. Так формируется безразличие к человеческим страданиям, и симпатия к человеку не приветствуется». «Постоянное столкновение со сценами убийства во время погребальных церемоний и человеческих жертвоприношений богам сделало говорящие на языке чи племена жадными до зрелищ и равнодушными к человеческим страданиям, что, возможно, взаимосвязано... Самые жуткие сцены жестокости и кровопролития обычно воспринимаются народом с удовольствием, и, как только слышится звук связанного со смертью ритуального барабана, возбужденная толпа, жаждущая спектакля, спешит на лобное место и отравляет последние минуты жизни жертв насмешками и колкостями. Для того чтобы угодить толпе или удовлетворить собственную страсть к жестокости, совершаются самые шокирующие варварства – например, затупляются мечи, чтобы причинить своим жертвам больше страданий, или отрезаются куски плоти с шеи, прежде чем обезглавить человека. На самом деле самые изощренные пытки, которые смогли изобрести люди, всегда подразумевают смерть человека, и человеческие страдания, как и человеческая жизнь, одинаково не ценятся». В жертву богам чаще всего приносились военнопленные, а войны часто предпринимались исключительно для того, чтобы обеспечить богов необходимым количеством жертв.

Африканцам так нравится воевать, что многие из них с готовностью переходили на службу к европейцам. Кочевники кавирондо, суахили и большая часть племен Ньясаленда, за исключением нескольких, оказались вполне пригодны для того, чтобы сформировать национальные полки под командованием английских офицеров. Африканские части оказывали оплачиваемую помощь союзным войскам во время мировой войны. Ратцель считал африканцев прирожденными солдатами. Он говорил, что под командованием белых «негры проявляют ценные военные качества в США, Алжире, Египте, Германской Восточной Африке (после поражения Германии из нее сделали Британскую Танганьику и Бельгийскую Руанду-Урунди. – Ред.) и Британской Западной Африке. Обладая большой физической силой и способностью переносить утомление, они к тому же легко обучаемы, умеют повиноваться и вместе с этим ценить то, что они являются солдатами. Им нравится их яркая форма и оружие».

Примеры воинственных племен Африки, основанных там путем завоевания королевств, целых районов, которые были опустошены из-за обращения в рабство или насильственного переселения побежденных, настолько бесчисленны, что были помещены в приложение. Лейтмотивом всей истории Африки является война. Тем не менее одно племя заслуживает особого упоминания, так как оно является источником исторического обычая использования наемников. Пигмеи, в особенности пигмеи Бельгийского Конго, являются профессиональными солдатами. «Не обладая собственной территорией, они живут на земле своего сюзерена, и подразумевалось, что они спокойно могут жить там при условии, что они будут оказывать военную помощь в случае, если сюзерен будет участвовать в войне». К ним обычно относятся с уважением и страхом, так как они искусны в военном деле и доблестны, а также потому, что известно, что они никогда не забывают оскорбления, пока полностью не отомстят за него. Их помощь также очень ценна во время межплеменных ссор. «Так как все постоянно находились в состоянии междоусобной войны, помощь пигмеев немаловажна для войска того, кому они служат, одно их присутствие является немаловажным фактором в его домашней дипломатии. Вождь племени обычно очень рад заботиться о мальчике-пигмее для того, чтобы воспитать его для роли собственного телохранителя. Так вождь племени может узнать образ мыслей своих маленьких соседей, поскольку этот мальчик может приходить в свое родное племя, что запрещено посторонним. Таким образом вождь может предвосхищать желания своих союзников или получать новости о запланированных ими действиях, что иногда очень важно для него».

В некоторых районах Индии мы обнаруживаем то же состояние постоянной войны, которое так сильно характеризует Африку. Многие урожденные индийцы с готовностью поступали на службу к англичанам, будучи, подобно ангами, «солдатами и по натуре, и по собственному желанию». Нага в Северо-Восточной Индии делятся на бесчисленное количество независимых племен, постоянно воюющих друг с другом. Их описывают как «свирепых и несговорчивых людей, живущих в состоянии постоянной межплеменной войны» и совершающих бесконечные набеги. Племя разделено на кхелы, или роды, и кхелы, живущие бок о бок в одной деревне, часто были настолько враждебны по отношению друг к другу, что один род не предпринимал никаких усилий для того, чтобы прекратить резню на территории другого. Более того, «нередки случаи кровавых распрей между кхелами, и как следствие – кровавых соревнований между поселенцами одной деревни, пусть и связанных между собой узами родства и брака. В переписи Ассама за 1891 год приводится пример, показывающий, до какой степени доходила независимость разных кхелов. Представитель племени нага дает весьма показательное описание атаки на его деревню, в результате которой в одном кхеле были убиты мужчина, пять женщин и двадцать детей, а представители союзного кхела стояли рядом и не протянули своим соседям руку помощи. Рассказчик заявлял, что редко можно увидеть такой спорт, как убийство детей; он добавлял, что это было похоже на убийство цыплят».

Условия жизни некоторых из этих племен раскрываются следующим образом: «Деревни ангами располагались на укрепленных холмах, а в деревнях по ночам стояла стража, улицы регулярно патрулировались; в 1873 году каждая деревня племени нага находилась в состоянии постоянной готовности к каким-либо сюрпризам, и группы стражи постоянно стояли в карауле у ворот деревни». Полковник Вудторп обнаружил, что все деревни ангами были построены на господствующих позициях, а из-за практически постоянного состояния войны они были также хорошо укреплены. Подобным же образом племена нага Восточного Ассама строили свои деревни на вершинах холмов, откуда открывался великолепный вид на окружающие земли, и поэтому совершить внезапное нападение на такую деревню было практически невозможно, так как все подходы к ней просматривались.

В основном вследствие постоянных войн в этих районах появился институт под названием «моронг» – бараки для молодежи. Изначально это были караульные помещения, но там также хранились трофеи; такие строения выполняли функцию гостевых домов, являлись местами для проведения совещаний и т. п. Там спали все неженатые мужчины и, как в Манипуре, также и самые молодые женатые мужчины. Оружие всегда хранилось в состоянии полной готовности. В Восточном Ассаме стражи в моронге день и ночь вели счет людей, которые покидали деревню и возвращались обратно. Такие караульные помещения всегда размещались у стратегически важных входов в деревню. Перед моронгом строилась возвышенная платформа, используемая в качестве наблюдательной площадки, которая давала возможность просматривать все подходы к деревне. У каждого моронга стояло пустотелое дерево, которое использовалось как барабан для оповещения в случае тревоги, когда приближался враг. Черепа, добытые в битве, обычно служили украшением для стен. Моронги также находят у нага и других племен Северо-Восточной Индии, в Манипуре, Восточном Ассаме и повсеместно.

У племени юсуфзай (афганское племя. – Ред.) (Северная Индия) набеги являются настолько естественной частью национального существования, что «каждая деревня обладает своим барабаном для оповещения, который собирает всех мужчин для защиты деревни после того, как разведчики приносят известия о подходе неприятеля, и удивительно, насколько быстро вся округа может быть призвана к оружию таким способом». Доминирующая роль войны в жизни аборигенов Океании и древних цивилизованных народов представлена в приложении Г.

Более того, война среди первобытных народов не всегда была спокойной и бескровной, как может показаться из примеров, процитированных выше, и на те несколько случаев, когда война приносила сравнительно небольшой ущерб, приходится множество тех, когда война была жестокой и разрушительной. Мы не можем принять без определенных ограничений утверждение Робертсона о том, что «в первобытном военном деле у побежденной стороны редко оставались излишки населения», тем не менее является фактом то, что войны замедляли рост населения среди первобытных племен и влекли за собой относительно большие потери человеческих жизней, помимо того что целые племена заставляли мигрировать и менять независимость на рабство. Примеры, широко представленные в приложении Е, свидетельствуют о том, что тысячи человек были убиты в отдельных битвах между африканскими племенами, что в Америке и повсеместно целые народы были стерты с лица земли и что, например, на островах южных морей груды черепов-трофеев покрывали пляжи.

Древние цивилизованные народы вели войны большего масштаба и совершали эффективные завоевания. В Египте последствия завоеваний и захватнических войн проявляются в различных типах рас, представленных в скульптуре и изобразительном искусстве. И ассирийцы, и египтяне вели против своих менее развитых в военном отношении соседей войны, которые приводили к «уничтожению неразвитого народа или, по меньшей мере, к вырезанию всего взрослого мужского населения и к поглощению женщин и детей победившей нацией, чтобы на практике таким образом истребить покоренные племена... Но так случалось не всегда. (И египтяне, и ассирийцы неоднократно бывали биты достойными соперниками – хеттами, киммерийцами, скифами, мидянами и др. – Ред.) Обычной практикой вавилонян, ассирийцев, мидян и персов было переселение значительных частей одного завоеванного народа на территорию другого подчиненного народа. Главной целью такого перемещения было уничтожение национальных связей и соединение всего населения империи в одно подчиненное целое». Древние арабы вели войну с дикой беспощадностью; военнопленных съедали или продавали в рабство. Евреи Ветхого Завета, считая, что выполняют волю своего Бога, вели войны на истребление своих врагов. Тексты Библии полны крови и убийств, убивали даже женщин и детей. Бесконечные войны берберов влекли за собой тяжелые последствия. Бедуины, несмотря на обычно небольшие потери в их кровавых войнах и грабительских экспедициях, знают, что на самом деле означает слово «убийство», так как «часто случается, особенно среди арабов-горцев, когда одно племя приговаривает к смерти всех врагов-мужчин, которых они могут достать».

Сделало ли появление современного оружия войну среди первобытных племен более кровавой? Ратцель убежден, что «огнестрельное оружие ослабило войну, но увеличило потери» среди диких племен. Факты не подтверждают данное предположение. Первым следствием появления огнестрельного оружия явилось изменение тактики войны. Маори до того, как стали пользоваться огнестрельным оружием, сражались лицом к лицу, теперь они сражаются на расстоянии. Другие полинезийцы, после того как получили огнестрельное оружие, привыкли «сражаться на расстоянии и целыми днями беспорядочно стрелять из засады», в результате они научились лучше маскироваться, но не сражаться. Способ ведения войны целиком, так же как и весь образ жизни американских индейцев, изменился с появлением лошади и ружья: и то и другое было адаптировано к их нуждам и искусно использовалось. Как правило, огнестрельное оружие вытесняет также национальное оружие, как это произошло у племен гор Ракхайн (Араканских) (современный запад Мьянмы (Бирмы). – Ред.) и обитателей острова Малекула (острова Новые Гебриды). В последнем случае тем не менее иногда в качестве исключения используют палицы и томагавки, так как они очень любимы за свою точность и бесшумность. Введение огнестрельного оружия в разных случаях приводит к различным результатам. Оно сделало бечуанов более воинственными и увеличило количество войн среди племен маканга (в районе озера Ньяса). В других случаях оно сделало войну более жестокой, дав преимущество тому, кто первый получил доступ к оружию белого человека. Именно поэтому индейские племена черноногих практически полностью истребили своих противников. Только в нескольких случаях дикие племена научились эффективно использовать огнестрельное оружие. Американские индейцы представляют собой выдающийся пример среди менее развитых народов; среди более развитых это марокканские берберы, хорошо вооруженные ружьями Ремингтона и амуницией, полученной от контрабандистов из Испании и Гибралтара, и которые стали настоящими экспертами в использовании этого оружия. Это особенно справедливо в отношении племен рифов в районе Танжера, которые сейчас занимаются охраной домов и собственности, и «горе грабителю, на которого направлено дуло ружья рифа». Первобытные народы в целом поначалу неверно поняли назначение огнестрельного оружия, но многие так и не научились правильно пользоваться им. Уроженцы Канарских островов, открыв для себя разрушительную силу европейского оружия, «посчитали, что чем сильнее шум выстрела, которым сопровождается ранение, тем более смертельной будет рана, и поэтому во время битвы они имитировали голосом звуки, производимые арбалетами и аркебузами испанцев». Тасманийцы так и не поняли, что представляют собой ружья; они верили, что, когда европейцы стреляли из них, они оставались безоружными. Они также не поняли устройства оружия, и во время осады Вераты держали коврики в надежде, что это защитит их от пуль.

Знакомство с огнестрельным оружием ослабило войну в Фиджи, потому что оно впервые сделало возможным создание больших конфедераций. Более того, это не привело к увеличению смертности, так как мушкеты, которыми обладали аборигены, были очень плохого качества. «Мушкеты, которые были в ранние годы завезены в огромном количестве торговцами, были кремневыми ружьями или фитильными мушкетами, и если они были разъедены ржавчиной, то часто становились более опасными для человека, держащего курок, чем для того, на кого целились. Стрелки-аборигены не знали обычая, распространенного на острове Вити-Леву и в других частях архипелага, который заключался в том, что там отпиливали большую часть ствола и стреляли, держа ружье на весу на вытянутой руке». Население Соломоновых островов обладало огнестрельным оружием, но Элтон слышал всего о нескольких случаях, когда люди умирали от огнестрельных ран. «Хотя аборигены, – писал он, – являются очень хорошими стрелками, когда спокойны и собранны, они, что достаточно удивительно, стреляют из ружей не целясь. Некоторое время назад абориген выстрелил в меня с расстояния десяти шагов, намереваясь убить, но промахнулся». Гиллан говорит о сражении, которое произошло в Порт-Стэнли (Новые Гебриды) вскоре после его прибытия туда. Пятьдесят человек с одного острова вступили в противоборство с более чем двустами воинами с соседнего острова, и обе стороны применяли ружья. К тому моменту, как он прибыл туда, спустя несколько минут после начала битвы весь порох был израсходован и, как следствие, сражение замерло. Но вместо того, чтобы найти груды изувеченных тел, Гиллан с удивлением обнаружил, что никто ни с одной, ни с другой стороны не был задет пулей, хотя стрельба велась с расстояния не более чем в триста ярдов. «Мир был правильно и счастливо восстановлен, и дело было закрыто, к огромному облегчению обеих сторон».

Народ чин (Британская Индия) (куки-чин и качин, ныне на западе и севере Мьянмы (Бирмы). – Ред.) изобрел свой собственный порох, возможно переняв технологию у китайцев через бирманцев. Их ружья, однако, не очень эффективны из-за низкого качества их пуль. «Несомненно, свинец является их любимым металлом, но он едва ли подходит для пуль, и чинам пришлось использовать латунь, колокольную бронзу, железо, круглые камни и даже шарики». О них также известно, что они использовали в качестве пуль куски телеграфного провода. Хотя у горцев Бирмы были мушкеты, они не стали более опасными противниками, чем раньше, так как «порох был самодельным и не очень сильным». Обладание огнестрельным оружием уменьшило потери в войнах маори (Новая Зеландия), так как они теперь сражались на расстоянии. Бангала (Центральная Африка) (современный Конго со столицей в Киншасе (бывший Заир). – Ред.) являются гораздо менее успешными воинами, когда у них в руках оружие белых, а не свое собственное. Сражаясь с ружьем, воин бангала очень скованный, нервный и, очевидно, становится очень трусливым, потому что не понимает тайны пороха, но, если вы дадите ему щит и копье, его смелость становится очевидной, так же как и его безразличие к ранам и смерти».

Обладание оружием и соответствующей амуницией изменило способы ведения боевых действий и ввело новые обычаи войны среди баконго. Уикс писал: «Иногда сражающиеся города израсходовали запас пороха до того, как какая-либо из сторон получала преимущество над другой. Делается перерыв на два или три месяца, чтобы противники могли пополнить свои запасы, и в назначенный день они опять начнут стрелять друг в друга. Я знаю, что это случалось не единожды, и в этих областях порох растет в цене. В другой раз они договорились отложить начало битвы, пока каждая из сторон не будет обладать достаточным запасом пороха, и это также поднимало его цену в районе». Их ружья до смешного неэффективны, следовательно, смертоносность войны значительно уменьшается. Но им тем не менее нравится новое оружие, потому что оно производит много шума. Их оружием до этого были луки и стрелы, топоры, копья и мечи, но они были заменены «жалкими дешевыми кремневыми ружьями, предлагавшимися торговцами, большое число этих ружей во многих случаях было устаревшим и часто приносило больше вреда человеку, который стрелял из него, а не тому, в кого стреляли. Использовавшийся порох часто был испорченным и производил больше шума и дыма, чем наносил реального вреда, – такой порох обладал меньшей метательной силой и был менее взрывоопасен. Пулями были кусочки скрученного провода, разбитая железная руда, камни или кусочки разрубленного металла, которые могли поместиться в ствол». Когда оружие заряжено для стрельбы, «стрелок не упирает приклад себе в правое плечо и не смотрит вдоль ствола, когда берет цель, напротив, он держит приклад ружья напротив кисти его наполовину согнутой правой руки и, не прицеливаясь, нажимает на курок пальцем левой. Таким способом он защищает свои глаза от искр пороха, когда тот горит, и свою голову в том случае, если казенная часть ствола взорвется от слишком большого числа пороха, забитого в него; но цель становится неточной и неясной, и человек, в которого стреляют, находится в большей безопасности, чем люди в непосредственной близости от стреляющего. Ружья конго (баконго) не бьют на расстояние, превышающее 50 ярдов (45,8 м), а сражающиеся во время битвы находятся на расстоянии примерно 100 ярдов (91,4 м), в результате чего война становится бескровной. Я знаю случай, когда более двухсот мужчин сражались против тридцати двух, и после того, как две неравные стороны стреляли друг в друга на протяжении двух с половиной дней, один человек был ранен в лодыжку долетевшей пулей, которая настолько легко повредила его мышцы, что я смог извлечь ее перочинным ножиком». Это напоминает французскую дуэль, описанную Марком Твеном в книге «Пешком по Европе».

Первобытные племена в целом – суммируя вышесказанное – скорее более воинственны, чем миролюбивы, и их войны бывали жестокими и кровопролитными гораздо чаще, чем относительно мирными и бескровными. Кочевники, как правило, более воинственны, чем оседлые племена, которые занимаются земледелием, поэтому чаще воюют; их постоянные странствия в поисках воды и пастбищ или охотничьих угодий ведут к постоянным конфликтам с другими племенами. Горцы практически повсеместно более воинственны, чем племена равнин и долин. Последние чаще занимаются земледелием, так как их земля более плодородна, тогда как среда обитания горцев больше располагает к охоте и скотоводству. Сельскохозяйственные цивилизации тем не менее не обязательно расположены к миру. Напротив, с ростом населения и централизации войны становятся более распространенными и разрушительными. Так, мексиканские ацтеки, перуанские инки, африканские королевства Дагомея и Бенин, а также древние цивилизации Египта, Месопотамии (Шумер и его наследники, включая Вавилонию и Ассирию), а также Ирана были созданы более воинственными племенами, чем те, которые жили вокруг них. Столкновений было множество, и успешные завоевания стали осуществляться.

Древние войны забирали множество человеческих жизней и приносили большие разрушения. Записи говорят о целых племенах и народах, стертых с лица земли. Мы никогда не узнаем, скольких постигла подобная участь до того, как в эпоху Великих географических открытий первобытные племена стали частью общечеловеческой истории, но это число должно быть огромным. Принципом примитивной войны было убить всех мужчин и захватить женщин и детей. Многие племена не брали пленных, а если брали, то немедленно их убивали. Самой ранней формой ослабления жестокости войны было разделение женщин и детей. Факты, изложенные ниже – охота за головами, кровная месть, каннибализм и человеческие жертвоприношения, – будут далее свидетельствовать об общей жестокости и разрушительности примитивной войны.

Глава 5

КАННИБАЛИЗМ И ВОЙНА

Каковы основные причины, заставляющие человека сражаться? Все войны по своей сути бывают либо оборонительными, либо наступательными, так же как и способы их ведения. Любая группа людей может развязать войну, чтобы защитить себя; агрессия практически всегда встречает сопротивление. Исследование глубинных причин войны тем не менее более всего связано с мотивами, которые ведут к агрессии. Защищающееся племя могло придумать другое достаточное количество поводов для ответных мер, а нападающие могли захватывать достояние и людей защищающихся, чтобы завоевать добычу, большую площадь земель и т. п. Следовательно, утверждение, что племя защищается или нападает, несет очень мало информации об истинных причинах войны. Причины конфликта повсеместно могут быть скрыты. Похожим образом возмездие или ответные меры могут вести к войне, но настоящей причиной является ситуация, сложившаяся в результате нападения, которое теперь должно быть отомщено. Это может объяснить вспышку насилия, но не объясняет мотива, почему некоторые племена достаточно агрессивны для того, чтобы нападать. Поводы также должны быть отделены от настоящих мотивов; они говорят лишь о том, что агрессор жаждет войны. Хотя, например, если вождь племени на острове Ротума хотел сражаться, но у него не было никакой явной причины, он крал женщину и затем, не дожидаясь требования о ее возвращении, сам объявлял войну. Кража женщины в данном случае не являлась настоящей причиной войны.

Войны могут начинаться по различным причинам, хотя все глубинные причины обычно группируются по нескольким категориям. Они могут быть классифицированы под следующими названиями: война по экономическим мотивам, война из-за женщин, из-за славы и по религиозным мотивам. Выражаясь проще, эти мотивы – голод, любовь, тщеславие и страх перед призраками. Все обычаи могут быть также сгруппированы вокруг этих мотивов поведения, тем более война, чье влияние распространялось на всю социальную структуру и все социальные интересы. Поскольку общество является органическим целым, четыре главные причины войны могут быть разделены только на бумаге; в реальной жизни они всегда тесно сплетены. Так, хотя в охоте за скальпами доминируют религиозные мотивы, другие причины там также взаимосвязаны; мужчина считался недостойным своего имени, а также не мог жениться, пока не добудет свою первую голову; кроме того, практически всегда в войне присутствовало желание наживы.

Религия поощряла войну, требуя человеческих жертвоприношений, санкционируя охоту за скальпами и настаивая на кровной мести. Мечта о славе реализуется в желании добыть трофеи, знаки отличия воина, и в войне из-за славы. Серьезным мотивом является также приобретение женщин в качестве рабынь, наложниц или жен. Но самой фундаментальной причиной войны является голод и другие экономические мотивы, и это прямо связано с борьбой за жизнь. Группы (племена) людей вступали в прямой конфликт в процессе борьбы за выживание; они боролись за охотничьи земли и пастбища, за еду, за места для водопоя, за добычу. Самым простым экономическим мотивом является поиск еды. На самых низких уровнях социальной революции люди сами по себе воспринимались как объект пополнения запасов продовольствия. Человеческая плоть – это животное мясо, и каннибализм в подобных случаях является способом выживания. Каннибализм был очень широко распространен, как мы можем судить по большому числу племен-антропофагов, известных этнографам, и даже среди сохранившихся племен. Свидетельства о примитивных племенах, народах показывают, что каннибализм, особенно если он практиковался членами враждебного племени, обычно усиливался либо явным голодом, либо уже сформировавшимся пристрастием к человеческому мясу (при его регулярном употреблении).

История человечества полна войн, целью которых было заставить врага служить для удовлетворения собственных нужд. На самых нижних стадиях социальной организации единственным способом, которым одна орда могла сделать это по отношению к членам другой орды, – это убить и съесть их. Первобытное людское формирование еще не могло обратить врагов в рабов, так как было недостаточно организовано для того, чтобы содержать невольников, и не могло организовать для них специальной работы. Нибур многими примерами показал, что рабство в любом ощутимом количестве или степени не может существовать, пока не достигнут определенный уровень развития сельского хозяйства. Племена, которые добывали пропитание охотой или скотоводством, не имели реальной нужды в рабах. Некоторые рыболовецкие племена, однако, были известны тем, что держали рабов, поскольку оседлая природа их жизни делала возможным их использование и охрану. Там, где рабства не существовало, если победители сохраняли жизнь плененного врага, они обычно усыновляли его. Есть несколько свидетельств усыновления, но в большинстве случаев врага убивали – либо в битве, либо после пленения. В другом случае он мог быть съеден. Пленники использовались в качестве еды, а не в качестве ее производителей. Поэтому каннибализм становился причиной войны.

Охота на людей очень похожа на охоту на животных. Такая форма войны «является крайней формой преследования дичи». Используются то же оружие и аналогичная тактика. У аборигенов Нигерии «преследование может легко превратиться в битву, даже между самими охотниками, где у обоих одинаковое оружие, и поиски животных могут превратиться в охоту на людей».

У племени каннибалов карапачи (Южная Америка) принято, что «если один из них ведет преследование в лесу и слышит, что другой охотник имитирует крик животного, он сразу же издает такой же крик, чтобы привлечь того ближе, и, если тот охотник оказывается из другого племени, он убивает его, а если может, то и съедает в соответствии с обычаем». Фробениус собрал множество примеров таких элементарных столкновений, которые он называл охотой людей, так как они очень напоминали охоту животных.

Каннибализм в качестве причины войны особенно часто встречается в Меланезии. О жителях Новой Каледонии говорится, что «желание поесть человеческого мяса было причиной частых войн между различными племенами. Вождь иногда говорил своим людям: «Мы давно не ели мяса; пойдем и добудем его». Борьба заканчивалась, когда они добивались желаемого, убив несколько человек». Человеческое мясо было деликатесом, и меланезийцы ели его потому, что оно им нравилось, и стремление добыть человечину, несомненно, часто становилось причиной войны. Одно племя «жило за счет войны на стороне любого племени, которое могло нанять их, и единственной платой, которую они просили, были тела убитых». Фон Пфейл писал в 1899 году, что каннибализм на архипелаге Бисмарка был настолько безудержным в своей агрессивности, что ни один канака не мог путешествовать за пределами своего района без угрозы быть убитым или съеденным. Каннибалы островов Нью-Джорджия (в архипелаге Соломоновы острова) «часто совершали набеги из засад, чтобы удовлетворить свой аппетит». Жители островов Фиджи были очень привязаны к людоедству, и «набеги совершались исключительно для того, чтобы добыть человеческого мяса». Желание получить такую еду было часто главной причиной войны между деревнями. На Маркизских островах, где практически все племена являлись каннибалами, множество небольших войн и стычек было развязано по той же самой причине. Леторно называет каннибализм причиной войны в Новой Зеландии; племена маори «пройдут сотни миль, чтобы сражаться, только потому, что они смогут накормить себя человеческим мясом или получить рабов, которые должны будут выступить в качестве главного блюда на большом празднике, который маори устраивали для своих родителей или друзей, либо непосредственно перед началом кампании, либо в каком-либо другом случае особого веселья. Жители Новой Зеландии были очень избирательны, предпочитая нежное мясо женщин и детей».

Отдельные племена антропофагов Австралии, согласно Таплину, охотились на людей, сидя в засадах и пожирая членов других племен после того, как им удавалось внезапно наброситься на них и убить. Нарриньери (жили в районе устья р. Муррей и южнее – от современной Аделаиды до примерно Маунт-Гамбира и Портленда. – Ред.) ненавидели меркани потому, что те имели привычку красть толстых людей и съедать их. Если у мужчины была полная жена, он старался быть особенно внимательным и не оставлять ее без защиты, иначе ее украли бы прожорливые меркани.

Ба-гуана (Африка) «испытывают совершенно искреннюю страсть к человеческому мясу... Тела врагов расчленяют и помещают в кладовые». Племена фанг (Центральная Африка) подстерегали представителей других племен, чтобы убить и съесть их. Население Верхнего Нила, монбуту, является закоренелыми каннибалами; они редко едят другое мясо, кроме мяса пленных. «Они находятся в состоянии постоянной войны с племенами, живущими вокруг них, чтобы обеспечить себя человеческим мясом. Они разделывают тела мертвых на поле битвы, а двигаясь домой, гонят перед собой, как овец, пленников, которых они планируют использовать для пополнения будущих запасов».

Мексиканские ацтеки вели войны преимущественно для того, чтобы собрать жертв для своих религиозных жертвоприношений, и убитые пленные позднее съедались во время празднеств, и Пейн отмечает, что война велась в равной степени и по первой, и по второй причине. В Южной Америке аборигены северо-западных провинций «постоянно воевали друг с другом, и такие войны скорее велись с целью пополнения запасов, а не ради восстановления своих границ, поскольку почти все они были каннибалами». Подобным образом индейцы Риу-Негру «шли войной на другие племена, чтобы получить пленников для еды», а кочевники макуши (Северная Бразилия) атаковали оседлых индейцев, чтобы убить и съесть их.

Каннибализм также является результатом войны. Убитый может быть съеден после битвы только потому, что победившему хочется человеческого мяса, а пленников позже может ждать та же участь. Павшие и пленные съедаются, чтобы хорошее мясо не пропадало, человек сам по себе на этом этапе является военной добычей.

Кригер утверждает, что аборигены Новой Гвинеи разделывали и ели своих убитых врагов. На архипелаге Папуа, в случае если пленный не используется в качестве раба, он съедается победителями. Аборигены Фиджи прибегали к подобной же практике. Они часто разделывали тела убитых и жарили их на поле битвы. Иногда они даже не задумывались о том, чтобы убить свою жертву, прежде чем готовить ее; Макдональд видел, как в большой котел бросили живого пленника. Пленных также брали для того, чтобы съесть их позже, обычно после того, как те наберут вес. Когда племя с острова Уки-Ни-Маси (Соломоновы острова) участвовало в войне с соседними племенами, то его люди «всегда съедали любого неудачливого врага, которого они брали в плен и убивали». Когда они не были достаточно обеспечены пленниками, поскольку были «чрезвычайно трусливыми и плохими бойцами», они покупали людей для человеческих жертв на своих праздниках. Преимущественно это были женщины, которых «регулярно откармливали их обладатели», пока не приходило время праздников. Затем их намеренно убивали и съедали, как если бы это были откормленные свиньи. Повсеместно на Соломоновых островах военнопленных продавали в качестве еды.

В Северном Квинсленде (Австралия) убитых в битве не съедали, но убитых членов племени пожирали с готовностью. Племя лоритья (Центральная Австралия, север штата Южная Австралия) тем не менее поедало своих павших врагов, как делало большинство австралийских племен. Только крайне редко австралийские племена поедали своих врагов из-за нехватки еды. Маори, напротив, подготавливали огромное количество человеческих тел, чтобы обеспечить все племя и их друзей едой во время празднеств. Каждый враг, павший в битве, служил победителю едой. Охота за мясом и необходимость в обеспеченности едой во время осад были причинами такой практики. Другие появятся позднее. Иногда маори станут разрывать пленного или раненого врага на куски прямо на поле боя, даже не дожидаясь, пока он умрет, и не утруждая себя его убийством. Их каннибалистские празднества часто длились по несколько дней после битвы и становились темой многих их песен. В 1826 году, согласно официальным данным, племя хоуги съело триста человек. В 1823 году, во время войны за Роторуа (остров Северный, Новая Зеландия), тела шестидесяти воинов, убитых в битве, были разделаны, приготовлены и съедены за два дня. Треджер упоминает случаи, когда за один раз съедались сто пятьдесят и даже двести пятьдесят пленных. Другие полинезийские племена также пожирали своих врагов. Японские айны иногда ели пленных, захваченных во время ночных набегов на деревни друг друга. Африканские монбуту «запасали для будущего использования тела павших в битве и гнали пленных перед собой, как мясники гонят овец на скотобойню, и они просто должны были позднее стать жертвами их ужасной и болезненной жадности». Племя ниам-ниам из верховьев Нила похожим образом убивало и ело военнопленных. Зимба превзошли маори в своей степени каннибализма, как это видно из осады португало-арабского города Килва в Восточной Африке. «Город был в итоге взят и разорен, и они съели тысячи своих пленников». Багешу поедали не только пленников, но и собственных мертвецов, поэтому их страну называли землей без могил. Ба-мбала, которые ели «все, что живет и движется, от людей до кузнечиков и муравьев, считали человеческое мясо особым деликатесом и поедали всех врагов, убитых на войне, а зачастую и иностранных рабов». Подобным же образом ба-гуана являются каннибалами сознательно, они наслаждаются человеческим мясом. «Они убивают и съедают любого, кто попадает в их руки». Тела всех врагов уничтожают, мясо готовится и жарится, как любое другое.

Каннибализм широко распространен в регионе Конго, особенно среди воинственных племен, которые поедают и пленных, и рабов. Племена Верхнего Конго, помимо того что поедали пленников войны, основали настоящую систему перевозок человеческого мяса: «Мужчины, женщины и дети постоянно приобретались и продавались для целей каннибалов». Болоки (бобанги) «ели человеческое мясо потому, что оно им нравилось», считая его великолепным деликатесом. Даже мертвые тела, которые плыли по реке, вытаскивали на берег и пожирались. «Сражаясь, они [болоки] не ели павших со своей стороны, но если они захватывали тело врага, то пожирали его с аппетитом». Бангала ели человечину потому, что, как они говорили, «она им нравится больше, чем иное мясо». Они относятся к каннибализму не с большим интересом, чем к съедению, например, козла. Считается обычаем поедать тех, кто погиб в битве, а также покупать для тех же целей рабов.

Законы мабуду запрещают им есть тела родственников, павших в битве, поэтому они разделывают тела и продают подготовленное мясо другим.

Огромная часть Западной Африки, включая Французское Конго и часть Камеруна, занято племенами антропофагов, ярким примером которых являются фанг. Мисс Кингсли в своей характерной манере говорит о фангах: «У них нет ни рабов, ни пленников, ни кладбищ, на основании этого вы можете сделать собственные выводы». Беннетт утверждает, что причиной каннибализма является животное желание. «Жертвы – преимущественно мужчины, либо пойманные во время войны, либо члены других племен, подкарауленные и убитые из засады». После того как европейцы проникли в страну, аборигены отреклись от каннибализма, но до начала европейского влияния они поедали человеческое мясо без малейших угрызений совести, воспринимая его также, как мясо животных. Урку Западной Африки были известны своим каннибализмом. Они поедали пленников, захваченных в войнах с соседними племенами. Если они захватывали больше пленных, чем было необходимо для немедленного потребления, то откармливали их для будущего использования.

В Америке каннибализм севернее Мексики встречался достаточно редко. Стрендж утверждает, что племена, жившие в районе острова и бухты Нутка, разделывали тела убитых в битве и торговали мясом вразнос. К нему самому подходил такой «торговец» с корзиной подобных трофеев. Когда Стрендж выразил сомнение в том, что мясо пригодно для еды, воин отрезал кусок человечины и съел его с «видимым удовольствием».

Южная Америка – классический рассадник антропофагии. Жители Карибских островов убивали и съедали своих пленников. Большинство племен Бразилии регулярно практиковали каннибализм. Ботокуды (боруны) (Восточная Бразилия) не только съедали убитых врагов, но и совершали набеги на соседние племена с целью захвата аналогичной добычи. Миранхи считали человеческую плоть «редкой изысканной едой». Во время испанского вторжения арауканы продолжали оставаться каннибалами. Захват пленников становился причиной для народного праздника. Пленных пытали, разрезали на куски и съедали – иногда жареными, но чаще в сыром виде. После сражения победители из племени фуджинов «убивают и едят тех, кого они смогли захватить, если те еще не мертвы».

Среди более цивилизованных народов антропофагами были древние арабы, которые поедали тела своих врагов. Греки эпохи Гомера перешагнули через эту ступень, в отличие от некоторых своих соседей. Арабские путешественники в VII веке обвиняли китайцев в поедании всех врагов, убитых во время войны. Примеры каннибализма среди более или менее цивилизованных племен тем не менее чаще всего обусловлены необходимостью выжить.

Но каннибализм, без сомнения, всегда вызван желанием есть. Он часто также начинает практиковаться из-за ненависти или мести. Как эти чувства приводят к желанию съесть тело или его часть? Практически повсеместно нецивилизованные народы считали, что душа человека находится в его теле или в какой-либо его части. Следовательно, тот, кто уничтожает тело, одновременно уничтожает душу. Следовательно, каннибализм ведет к полному уничтожению жертвы – и его тела, и его души – и представляет собой высшую степень превосходства, которая может быть получена над врагом, а также является идеальной формой мести.

На острове Танна (Новые Гебриды) съесть врага считалось величайшим унижением для павшего и приравнивалось к тому, как если бросить его тело собакам или свиньям или осквернить его. Африканский вождь из Французского Конго сказал, что «было очень приятно наслаждаться плотью человека, которого ты ненавидел и убил в битве или на дуэли». Мотивы ненависти и мести еще более сильны в случае с маори, которые проявляли крайнюю жестокость по отношению к побежденному, прежде чем убить и съесть его. Желание добыть еду часто было мотивом, особенно когда за один раз съедалось такое большое количество врагов, но желание полной мести, кажется, часто перевешивало первое. Разделка трупов, приготовление и употребление в пищу воспринимались как худшее оскорбление. «Самым большим унижением, которому можно было подвергнуть врага, – это съесть его». Однако тем не менее пленников иногда не съедали, а оставляли в качестве рабов. Они были известны как toenga kainga – «остатки пиршества», которым презрительно говорили: «Вы не годитесь даже в качестве еды».

Австралийцы поедали павших врагов главным образом из мести. Во время «корроббори» (шумное сборище) они иногда обгладывают кость врага, «и кажется, что в этот момент они совершенно сходят с ума». Стремление к полному реваншу, кажется, является основной причиной каннибализма среди населения Фиджи. Месть могла быть даже растянутой, так как «печень и руки врага иногда коптили в доме того, кто убил врага; и если что-либо терзало сердце, воин всегда мог снять узелок с полки над очагом и съесть копченую часть тела своего врага – и горе забывалось. Так он продолжал мстить своему убитому врагу на протяжении года или двух, пока вражеское тело не было полностью уничтожено». Но высшей степенью мести было приготовить тело и затем оставить его в печи, как будто оно не подходит для еды. «Даже сейчас самым большим оскорблением для жителя Фиджи считается назвать человека «мбакола» (мясом для каннибала), а самой ужасной угрозой – воскликнуть: «Если бы не правительство, я бы съел тебя».

Ветвь африканского племени ба-квезе, которые не были каннибалами, переняла эту практику недавно в качестве ответной меры в борьбе с каннибалами ба-пинди, с которыми они воевали. Уроженцы Новой Британии (архипелаг Бисмарка), как говорят, сохранили этот обычай для запугивания своих врагов. У арауканов Южной Америки каннибализм – это главным образом проявление ненависти и ярости по отношению к поверженному врагу. Они привязывают пленника к дереву и часами издеваются и насмехаются над ним. Когда они доводят себя до бешенства, то обрекают пленного на тысячи мучений, пока поймавший его не бросается вперед и не отрезает пленнику какой-либо член или кусок плоти ножом. «Это было сигналом для остальных, которые подходили по одному и отрезали каждый по куску плоти, пока кости пленника полностью не обнажались и жизнь не покидала тело». Бразильские миранги похожим образом мстили, съедая врага, но не проявляя изощренной жестокости.

В более развитых обществах, когда дикие и жестокие эмоции вызываются к жизни войнами и ссорами, также иногда проявляется каннибалистское начало. В «Много шума из ничего» Беатриче восклицает: «Боже, если бы я была мужчиной! Я бы съела его сердце на рыночной площади». Греки Гомера не были каннибалами, но в случае особенной ярости они испытывали дикое желание съесть своего врага. Скандинавские мифы содержат примеры того, как победители съедали сердца павших, вырезали их глаза или выпивали их кровь. Об одном ирландском вожде XII века говорили, что, когда его воины приносили ему голову человека, которого он ненавидел, «он вырывал зубами ноздри и губы павшего самым диким и бесчеловечным способом».

В 1564 году, когда турки казнили князя Вишневецкого, храброго польского воина, доставившего им много хлопот, они съели его сердце. (Князь Дмитрий Иванович Вишневецкий – из древнего русского рода, один из руководителей запорожского казачества, был на русской службе у Ивана IV Грозного, в 1561 г. бежал в Литву, в 1563 г. принял участие в походе в Молдавию, был предан молдавскими боярами, захвачен в плен, подвергнут пыткам и казнен в Константинополе. – Ред.)

Если съесть врага значило оскорбить и унизить его, то, по мнению дикарей, тот, кто съел его, удостаивался чести. Поэтому показная храбрость является составной частью мщения, и тщеславие часто раззадоривало вершителя подвига. Поедание человека было поводом для хвастовства. Вожди маори обычно гордились репутацией каннибалов. «Среди уроженцев Фиджи олицетворением триумфа и унижения является в первом случае человек, съевший своего врага, и во втором – человек, которого собираются съесть». Вокруг дома вождя были установлены камни, обозначающие число людей, которых он съел, а тем, кто продемонстрировал свои способности в убийстве и пожирании врагов, доставались престиж и уважение. У дома Ра-Ундри-Ундри, одного из прославленных вождей, стояло около девяноста девяти подобных камней, а после его смерти сын этого вождя признал, что и сам он съел такое же число людей. Временами людей также ели из-за религиозных обычаев или церемоний. Таким образом, каннибализм обычно ассоциировался с человеческими жертвоприношениями, когда несчастных приносили в жертву богам, а затем съедали. Это единственная форма каннибализма, которая была известна североамериканским индейцам. Она доминировала во многих племенах. Ирокезы, которые приносили пленников в жертву богам войны, позднее съедали их во время религиозной церемонии, а не для того, чтобы утолить голод. Подразумевается, что даже если люди не являлись каннибалами, то таковыми были их боги. Каннибализм, таким образом, выживал в культе, и человеческие жертвоприношения свидетельствуют об их прежнем влиянии. Подобно ирокезам, ацтеки съедали пленных на религиозных празднествах, после того как их богам приносили жертвы. В Гватемале органы павшего пленника отдавали старой прорицательнице, и, съев их, она молилась богам, чтобы они принесли побольше пленных. У соседних племен были распространены «торжественные банкеты, на которых они съедали плоть своих пленных». Бразильские гуарани съедали своих пленников «в церемонной манере», так как они делали это по религиозным причинам, а не для того, чтобы утолить голод. Религия также была мотивом каннибализма для мирангов. У племени ба-мбала (Африка) каннибализм сохранялся по другим причинам, отличным от любви к человеческой плоти. Часто он ассоциировался с религиозными мотивами. До того как съесть тела, жертвы часто закапывались на два дня в землю, и в течение этого периода на могиле поддерживался огонь. В том же регионе каннибализм сопровождал церемонию заключения союза между вождями. На Соломоновых островах жертв убивали и съедали чаще всего по религиозным мотивам, когда была необходима жертва. У уроженцев Фиджи каннибализм в некоторых случаях являлся полностью церемониальным, частью их религиозных ритуалов.

В Австралии человеческое мясо наиболее часто едят потому, что это необходимо для правильного проведения определенных церемониалов. Уничтожению подлежат только определенные части тела врага. Уроженцы Виктории, к примеру, едят только почечный жир или кожу побежденного врага. Вотьобалуки Юго-Восточной Австралии отрезают и едят руки, ноги и иногда кожу своих павших врагов, но не используют никакие другие части тела. Кулины поступают таким же образом. Бунуронги помимо этого выпивают кровь. Курнаи едят только мускулы рук и ног и кожу бедренной кости и боков. В Африке ангони и басуто едят только сердце и печень врага, тогда как бавенда (венда) в честь победы перемешивают части тел убитых с говядиной и едят приготовленное таким образом блюдо.

Эти примеры в определенном смысле являются шагом вперед от каннибализма. Та же самая тенденция проявляется в обряде выпивания крови. Так, никагиваны Маркизских островов выпивали кровь врага, как только он погибал. Это также было обычной практикой у древних арабов. «Воин скифов, согласно Геродоту, выпивал кровь первого врага, которого он сражал в битве... Череп использовался в качестве чаши». Подобная же практика доминировала у германских племен, особенно у скордисков. Другие примеры сохранения каннибализма так тесно связаны с отдельными религиозными практиками войны, что их обсуждение должно быть отложено на более позднее время. Каннибализм перестал быть причиной и составной частью войны. Необходимость в нем отпала, когда приручение животных обеспечило постоянное количество мяса и начала создаваться рабовладельческая система и другие более экономически целесообразные методы использования пленных.

Глава 6

ВОЙНА ЗА ЗЕМЛЮ И ДОБЫЧУ

Самнер говорит: «Если собрать вместе все, что мы знаем из антропологии и этнографии о примитивных людях и примитивных обществах, мы поймем, что главной задачей человека было выживание». Чтобы выжить, люди в первую очередь должны были найти еду, а чтобы добыть еду, они должны были бороться, так как средства к проживанию можно было добыть только путем усердия и самоотречения. Борьба за то, чтобы получить от природы все необходимое для жизни, всегда была главной проблемой человечества. Это то, что в первую очередь занимало ум и энергию человека и всегда оставалось фундаментальным фактором существования.

Борьба за жизнь – это в первую очередь борьба за еду, а так как еду и другие необходимые для жизни вещи получают преимущественно из почвы, то эта борьба преобразуется в то, как получить больше продукции с имеющихся земель или получить дополнительные территории. В первом случае человек использовал свой ум для того, чтобы увеличить объем добываемых у природы необходимых ему средств к существованию. Орудия и приемы, которые он создал для помощи в решении данной задачи, известны как ремесла. Обращаясь к ним, можно выявить различные ступени самообеспечения, показывающие различные способы, с помощью которых люди боролись за существование, такие как охота, рыболовство, скотоводство и сельское хозяйство. Грубо говоря, они могут быть классифицированы в порядке развития и сложности, где охота и рыболовство будут находиться на низшей ступени, а сельское хозяйство – на более высокой. Следует, однако, заметить, что все они не представляют собой эволюционные стадии, через каждую из которых обязательно должны пройти все народы. Например, мы знаем, что «охота, несомненно, относится к одному из экономически обоснованных занятий, которые сохраняются во всех последующих стадиях, а земледелие практиковалось многими племенами, которые никогда не проходили через кочевой период и не держали домашних животных, за исключением собаки, – условие, подтверждаемое историей многих народов Северной Америки. Опять-таки в Черной Африке земледелие и кочевая жизнь были одинаково широко распространены». Но в целом справедливо, что большая часть необходимого для жизни добывается с имеющейся территории, которая успешно служит для этой цели. Развитие технологий, таким образом, сделало возможным добывать из земли больше. Но, как мы уже отмечали, существует другой первостепенный фактор, или условие жизни, – количество людей, которых следует обеспечить этими средствами. Если земля изобильна и плодородна, а население относительно мало, существовать просто, а если много людей живет на относительно маленьком участке земли, борьба за жизнь становится более напряженной. Ситуация, с которой сталкивается каждая группа (сообщество), заключена в рамки отношения количества ртов к еде или, поскольку еда добывается из земли, от отношения количества населения к площади территории. Отдельные превентивные меры, такие как аборт и детоубийство, могут некоторым образом отрегулировать ситуацию и снизить количество населения до определенного уровня, но если эти факторы не эффективны, складывается ситуация перенаселенности, и на группу (племя) оказывается сильное давление в плане выживания. Тогда группа людей вынуждена либо получать от земли больше, либо занять дополнительную территорию. Первый вариант медленный и сложный, второй позволяет достигнуть более быстрого облегчения сложной ситуации. Следовательно, когда территория становится перенаселенной, то есть когда на ней проживает больше людей, чем можно накормить, или даже когда такой уровень еще не достигнут, сообщества людей вынуждены двигаться на новые земли. Результатом этого стали бесконечные исторические и доисторические миграции. Желание обладать большим количеством земли или землей лучшего качества для того, чтобы улучшить условия жизни, называется земельным голодом. Он может также возникать от желания повысить качество жизни. Даже если район не перенаселен, люди могут хотеть обладать лучшими средствами к существованию, чтобы улучшить качество своей жизни, и могут быть вынуждены не только совершенствовать технологии, но также двигаться на более хорошие земли, если их привлекает возможность затрачивать меньше труда для того, чтобы обеспечить себя. Земельный голод в этой последней форме также ведет к захвату земли, а для более развитых народов он, возможно, имеет наибольшее значение.

Наиболее первобытные племена добывали средства к пропитанию главным образом охотой и собирательством; некоторые выживали исключительно за счет рыболовства и занятия сельским хозяйством. В первом случае требовалось достаточно большое количество земли, так как данный способ предполагал постоянные перемещения в поисках добычи или захват земель и еще потому, что землю использовали только экстенсивным способом, а иногда только используя дары природы. Так группам приходилось перемещаться в поисках новых земель. Делая так, тем не менее они обычно сталкивались с другими группами людей, соревнующимися за право обладать землей или уже владеющими ею. Границы племени обычно были очень четко определены, и любое посягательство или другие проявления агрессии неизменно встречали сопротивление. Так борьба за выживание вела и ведет к конфликтам.

Вторжение одного охотничьего племени на земли другого являлось наиболее частой причиной враждебности среди американских индейцев, которые очень ревностно относились к своим границам. В устье реки Маккензи (северо-запад Канады) войны, причиной которых было нарушение границы, были постоянными; любого, кто охотился за пределами собственной территории, убивали. Спорное право плоскоголовых (индейцы-сэлиши назывались так, поскольку добивались определенной формы головы, используя плетеный головной убор, сжимавший податливые кости черепа ребенка. – Ред.) охотиться на бизонов на востоке от Скалистых гор было причиной длительной вражды с черноногими (сиксиками). Вторжение на охотничьи угодья других племен было причиной войн между жителями Центральной Калифорнии, Омахи и племенами нижнего течения Миссисипи и т. д. Дикие племена долины Мехико «атаковали всех, кто заходил на их территорию, вне зависимости для чего – для охоты, собирания фруктов или сражения». Охота на землях другого племени была одним из наиболее распространенных поводов войны в Австралии. Неразрешенное убийство дичи непременно вело к столкновению. В Тасмании, так же как в Австралии, границы охотничьих земель были строго определены, и переступить их означало подвергнуть себя риску быть убитым. Споры по поводу границ были одним из наиболее распространенных поводов к кровопролитию среди маори. Следующим поводом были женщины. Отсюда происходит поговорка маори: «Земля и женщины – источники войны». Среди других полинезийских племен захват земли и охота в спорных районах были частыми источниками враждебности, тогда как у японских айнов «причинами ссор и битв обычно становились мужчины одной деревни или района, которые шли охотиться на территорию, которая принадлежит другим».

Среди скотоводов войны за землю были даже еще более частыми и кровавыми. Кочевые племена обычно более многочисленны и постоянно находятся в движении. В Африке, особенно на юге и востоке, борьба не на жизнь, а на смерть за обладание местами водопоя и пастбищами приводила к непрекращающимся войнам, сопровождавшимся уничтожением одних племен и принудительным переселением и исчезновением множества других. Более или менее развитые скотоводческие племена сегодняшнего дня часто воюют по тем же самым причинам, и исторические миграции и вторжения варварских народов на территорию Европы, Азии и где-либо еще принадлежат к той же категории. У бедуинов главной причиной войны была зависть к тем, кто обладал подходами к воде и пастбищами, в то же время покрытые травой земли и право пользования ручьями для ирригационных целей являются главным источником ссор у берберов Марокко.

Ссоры из-за границ и борьба за новые земли характерны не только для охотников и скотоводов, но также, хотя и в меньшей степени, среди народов, занимавшихся земледелием и рыболовством. Рыболовство – занятие оседлых племен, которое часто дает повод для войн. Когда границы рыболовных зон хорошо определены, посягательство на них со стороны других племен тем не менее может привести к войне. Так нередко случалось в Полинезии. В другом случае рыболовство стало источником разногласий среди индейцев Северной Калифорнии. «Когда один народ ставил на реке препятствия и расставлял сети, увеличивая таким образом количество лосося, находящегося в распоряжении племени, другим не оставалось ничего иного, кроме как сражаться или умирать от голода». Такие случаи, однако, достаточно редки, и рыболовство может считаться относительно мирным занятием.

Земледельческие племена также являются преимущественно оседлыми, и они обычно остаются в одном месте для того, чтобы собрать посеянный ими урожай зерна. Поскольку земледельцы меньше перемещаются, они в какой-то степени не настолько кровожадны, как скотоводческие племена, и менее часто ввязываются в войны. Тем не менее земледельцы также подвержены земельному голоду и могут вторгаться на чужие земли, если их вынуждает к этому необходимость или если их привлекают плодородные почвы. Так могут возникать ссоры. Среди занимающихся земледелием индейцев конфликты из-за земли не были редкими. В нижней Калифорнии такие племена часто были замешаны в кровавых войнах из-за спорных границ; это обычно случалось в периоды сбора зерна и фруктов. Междоусобные войны начинались из-за споров за собственность и прав на воду между земледельческими племенами индейцев юго-запада. «Границы между племенами являлись бесконечной причиной провокаций, ведущих к войне» среди земледельцев Канарских островов. Главной причиной войны среди африканских багешу являлось вторжение на земли другого клана. «Они ревностно охраняли границы своей земли, и, если другой клан пересекал границы возделываемых земель, они отстаивали свое право на нее с помощью оружия». Аборигены Борнео (Калимантана) и островов Фиджи часто сражались из-за своих земель. Цивилизованные иранцы воевали преимущественно за сельскохозяйственные угодья. «Дорийское завоевание было делом рук бедного и закаленного племени, родные горы которого больше не позволяли ему обеспечивать свое существование и которое поэтому двинулось вперед искать удачи в отдаленных землях с мечом в руках. Греческие колонии появлялись по тем же мотивам частично вследствие разорительных набегов, которые заканчивались так же, как впоследствии окончились походы викингов – завоеванием и расселением, частично путем мирной эмиграции. Более поздние войны – и междоусобные, и межнациональные – происходили по той же причине, то есть из-за борьбы за еду и землю».

Земля желанна, но не сама по себе, а как способ добывания средств к существованию. Ресурсы ее могут быть уничтожены или добыты немедленно или оставлены на будущее. Материальные блага, сохраненные для будущего использования, представляют собой энергию, достаточную для борьбы за существование. Одним словом, они представляют собой накопленный капитал. Они вызывают агрессию, поскольку, если земля привлекает завоевателей, они сами хотят жить и работать на ней. Следовательно, прежде чем группа (сообщество) может получить прибыль и удовлетворение от накопленных продуктов, она должна подтвердить свои права на них, при необходимости – силой оружия. Право на собственность всегда доказывалось силой, и только группа, которая способна отразить агрессию, может сохранить это право за собой. «Ресурсы принадлежат победителям» – доктрина старая как мир. Таким образом, продукты, получаемые при использовании земли, даже больше, чем земля сама по себе, вызывали агрессию и желание защищаться и поэтому представляли собой причину для войны.

Люди всегда надеялись получать что-либо, но при этом не отдавать ничего. Ограбление другой группы людей казалось способом претворить эту надежду в жизнь и до недавнего дня считалось легитимным способом обеспечить свое существование. Это простая альтернатива тяжелому пути непосредственного производства и накопления; она также гораздо привлекательнее из-за азарта, который приносит война, и разнообразия добычи, которую она предлагает, вместо монотонности и скуки мирного существования.

Так как набеги во все времена и во всех уголках мира, когда завоеватели забирали все ценное, что могли найти и унести, были результатом войны, желание захвата добычи всегда было одной из самых распространенных причин войны. Это особенно справедливо в отношении первобытного общества, чья собственность была преимущественно передвижной. Успешное завоевание, в том понимании, которое распространено в развитом военном деле, было практически неизвестно, потому что дикари, в соответствии с особенностями своего образа жизни, редко желали получить землю в постоянное пользование, а также потому, что политическое развитие их общества было недостаточным, чтобы реализовать свое преимущество. Войны за добычу или набеги особенно часты там, где живут кочевые племена, а накопление собственности считается разумным. Они представляют собой ощутимое и эффективное преимущество перед завоеваниями даже там, как признает Норман Энгелл, где благосостояние состоит преимущественно из переносимой собственности, а победитель обогащается за счет того, что использует и превращает побежденных в рабов. Многие племена часто подобным образом целиком обеспечивают свое существование. Ограбление других групп считалось нормальным способом добывания пропитания, таким же легитимным, как сельское хозяйство или любой другой способ добывания средств к самообеспечению. Такой «образ жизни бедуина», как Липперт охарактеризовал доминирование подобного типа войны у кочевых скотоводческих племен, дожил и до наших дней. Ему следуют как на море, так и на суше.

Перспектива получения добычи и последующая месть вору являются наиболее явными причинами, по которым дикие племена вступают на тропу войны. Такие войны велись практически повсеместно, как будет показано в нижеследующем приложении З. Это считается достаточно обычным в Азии, Океании и Америке, но истинной родиной такого образа жизни является Африка.

Войны за добычу также характерны для более культурных народов. Древние иранцы постоянно ощущали давление со стороны варваров, живших на севере и жаждавших наживы, и в ответ на набеги проводили бесконечные карательные экспедиции. Древние евреи часто вели войны с целью получения добычи, унося с собой всевозможную добычу и лишая своих врагов каких-либо средств к существованию. Набег на самом деле был наиболее подходящим для географических условий Палестины типом войны. На юге иудеи сталкивались с амалекитянами и другими кочевыми племенами; на востоке – моавитяне и мидьянитяне; на западе жили совершавшие рейды на земли евреев филистимляне. (Филистимляне, морской народ, жили вдоль побережья и совершали нападения на землю Израиля. – Ред.) Желание наживы было очень сильным военным мотивом для людей эпохи Гомера. «Набеги за добычей были обычной практикой и не считались позорными. На море и на суше пиратство считалось нормальным явлением и редко осуждалось». Даже во времена Фукидида в отдельных районах Северо-Западной Греции успешное пиратство считалось почетным, и ранние греческие города, такие как Афины, Спарта и Микены, строились на некотором расстоянии от моря с учетом угрозы морских набегов. Величие Рима было в значительной степени достигнуто за счет захватываемой добычи и дани, которую платили провинции. Северные варвары считали войну достойным способом добычи средств проживания и вели войны для того, чтобы обеспечить себя. Набег признавался важным мотивом на протяжении всего периода открытий и колонизации, когда европейцы были очарованы сказками о неисчерпаемом благоденствии дальних континентов. Та же причина войны очевидна и в недавние времена. Курдские племена Османской империи по большей части представляют собой кочевые племена грабителей. У бедуинов война обычно принимает форму экспедиций с целью получения добычи. Эти племена постоянно грабили друг друга, и, если предоставлялась возможность, они уносили шатры вместе со всем содержимым. В Аравии ваххабиты сражались, чтобы пропагандировать свою веру, но они избегали нападать на Ирак, Месопотамию и Сирию из-за недостатка там добычи. Берберами Марокко «грабеж прохожих воспринимается как абсолютно уважаемый способ выживания, и с этой целью часто предпринимаются вылазки в долины или предместье какого-нибудь города». Скотоводческие племена, как мы видим, определенно следуют методу выживания бедуинов. Их форма существования делает необходимой странствующую жизнь и приводит к бесконечным конфликтам с другими племенами. Необходимость защиты стад и постоянной агрессии ведет к высокой концентрации населения, а постоянная война имела следствием развитие лидерства, дисциплины и патриархальной организации. Скотоводческие племена, таким образом, хорошо организованы для войны, и их образ жизни создал значительные возможности для набегов. Они постоянно жили и живут в состоянии войны, потому что у них всегда есть повод сражаться – они могут обогатиться за счет удачной экспедиции. Крадут в данном случае чаще всего скот. Любое племя, которое увело стадо другого племени, становилось гораздо более богатым и лучше подготовленным к борьбе за существование.

Обладание стадом было для скотоводческих племен поистине решающим для выживания фактором. Для них разведение скота было «благородным» занятием; они уделяли скоту огромное внимание; они даже думали о стаде как об основе социального разделения общества. Они четко определяли стадо как естественную основу самосохранения, и это влияло на образ жизни племени на всех стадиях его культурного развития.

Об африканском племени бахима (Уганда. – Ред.) говорят, что «они делают мягкие накидки для животных, которых они любят как детей, воспитывают их и разговаривают с ними, задабривают их и плачут, когда они болеют; в случае смерти любимца их горе безмерно, и известны случаи, когда люди оканчивали жизнь самоубийством из-за потери любимого животного». «Самой большой гордостью и радостью у мкамба является его скот, и ничто не обладает для него такой же ценностью». Его жена имеет второстепенное значение, «потому что в конце концов она расценивается как часть стада». Экономической основой общества динка является стадо. Скот – это их валюта, и за невесту также расплачиваются скотом. Среди них ничто не дает такой престиж и социальное положение, как обладание большими стадами, и авторитет вождя, который потерял свое стадо, моментально падал. В случае нападения мужчины были заняты перегоном скота в безопасное место или его защитой – защитой того единственного, что стоило охранять, – не свои дома или семьи, а стада. «В этом заключена любопытная деталь скотоводства, – пишет Камминс, – определение, которое наиболее полно показывает картину жизни динка. Воин был слишком практичным, чтобы противостоять превосходящим его силам для защиты своего двора или семьи, но проявлял безудержную храбрость в попытках спасти или защитить свои стада». Бечуаны так же относились к своему скоту. Обладание скотом делало их социальную позицию более прочной. Их поговорка гласит: «Человек, у которого нет скота, не является человеком». Скот был практически единственным достоянием этих людей; скотине покровительствовали с того света предки.

Некоторые народы так же относились к лошадям, например якуты, вся жизнь которых была связана с верховой ездой. «Так проявлялись все их лучшие качества, отсюда брали начало искусства и ремесла, сочинялись песни и легенды, развивалась система общественной жизни. Так берет свое начало обычай сообща преодолевать невзгоды и бороться с трудностями». На все, что раньше делали якуты, повлиял характер этих сильных животных, которые потом стали основой их благосостояния и существования.

Поскольку скот так сильно влияет на скотоводческие племена и настолько желанен им, эти племена всегда готовы украсть стадо другого племени. То, что Норткот говорит о кавирондо, может быть применено ко всем примитивным скотоводам: «По характеру они очень честны, за исключением тех случаев, когда дело касается скота, – это искушение, которому не может сопротивляться ни один житель Восточной Африки». Поскольку кража скота стала обычным методом пополнения собственных стад и глубоко укоренилась в их жизни, она воспринималась как совершенно правильное и законное занятие. Ливингстон уместно отмечал: «В тех племенах, где практиковалась кража скота, данное занятие не считалось противоречащим морали, в отличие от простого воровства. До того, как я хорошо выучил язык [макололо], я однажды сказал вождю: «Ты украл то и другое стадо». «Нет, я не крал их, – был ответ. – Я только перегнал их». Слово gapa (перегнать) идентично горскому термину с таким же значением». Перегон скота, в соответствии с подобными обычаями, совершенно законен. Так эти племена обеспечивают свое существование. Война за скот нормальна, и она ведется постоянно. Поскольку такие племена живут за счет грабежей, то отказаться от войны – значит отвергнуть свой естественный образ жизни; состояние мира для них ненормально.

Африка предлагает огромное разнообразие иллюстраций жажды наживы, в частности скота как причины войны. На всем континенте, где главным занятием было выращивание скота, его угон наиболее часто встречающийся повод к войне.

Среди галла и амхара, которые вели войны за скот, каждый воин получал определенную часть добычи, а лидер (вождь) – львиную долю добычи. Большая часть войн в Восточной Африке велась из-за скота. Скотоводы ваника воевали только для того, чтобы украсть скот, таким же было главное занятие масаи. «Масаи не занимаются и не будут заниматься ничем, что не связано с выращиванием скота или набегами... Вся их жизнь проходит в выращивании скота или его угоне. Все сражения происходят случайно. Их жадность к скоту непреодолима». На них тоже иногда нападают, и поэтому до зубов вооруженная охрана сторожит скот день и ночь.

У племени динка «целью каждого набега является захват скота, и в оправдание этого набега они вспоминали истории о каком-нибудь набеге, совершенном на них противником в прошлом». На деле все их войны происходили с целью кражи скота или представляли собой ответный набег. Между населенными пунктами Шамбе и Вау на юге Судана живет четыре клана динка, каждый из которых воюет со всеми остальными, а набеги с целью захвата скота являются источником новых поводов для войны. Агар, самый богатый и воинственный клан, является источником ужаса для всех соседей. Каждому клану и племени приходилось постоянно защищать или завоевывать стада, и это сильно повлияло на военные возможности динка. Племя голос избежало рейдов динка, потому что у них не было ничего, что могло привлечь захватчиков. Мухи цеце и другие насекомые сделали невозможным существование скота на их земле. Поэтому племя голос – спокойный, миролюбивый народ. Акамба, для которых скот является основным предметом гордости (и радости в жизни), постоянно совершают набеги с целью захвата скота (и подвергаются ответным набегам). Около 1850 года акамба начали войну с галла, крадя их скот и выводя его из Китуи, а позднее сами стали жертвами постоянных набегов масаи, которые увели огромное количество их скота. Племя должно было постоянно быть начеку, и для того, чтобы не потерять весь скот, стадо обычно делилось на части, и его пасли в разных частях страны. Соседние терака, подобно голосам, были избавлены от набегов; они слишком бедны, чтобы масаи ими заинтересовались.

В районе озера Баринго (Восточная Африка, Кения) смертельные войны за стада и пастбища сделали практически невозможным для некоторых племен выращивать свой скот в безопасности. Масаи или другие воинственные племена часто крадут у таких племен большую часть их стад. Как только слабое племя вырастит некоторое поголовье скота, оно сразу становится объектом внимания достаточно сильного племени, которое готово забрать эту собственность силой, и некоторые племена грабились так часто, что были вынуждены уходить в горы. Главным занятием бахима было скотоводство; они миролюбивый народ, который редко воюет с другими племенами, потому что обладают большим богатством. «Тем не менее им приходилось защищаться, поскольку другие племена всегда смотрят на их богатые стада ревнивыми глазами, и, как только предоставляется шанс, они стараются угнать одно из стад». Да и сами бахима иногда не могут удержаться от искушения угнать несколько коров, оставшихся без должной защиты. Результатом таких поступков могла быть война, хотя это случалось достаточно редко.

В Ньясаленде (ныне Малави. – Ред.) и прилегающих районах набеги за скотом были постоянными, и наиболее активными в этом были ангони. На Мадагаскаре сакалавы всегда были готовы увести скот и поживиться за счет своих соседей. В Южной Африке война часто выливалась в охоту за скотом. Большинство разрушительных набегов зулусов предпринимались с целью увода скота соседних племен. Фрич говорит, что войны южноафриканских племен даже при европейцах принимали форму набегов за стадами. Война – любимое занятие кафиров (т. е. племени банту. – Ред.) не из-за того, что они были кровожадными, а потому, что она предполагала наживу в виде скота, и кафиры рассчитывали на праздник и роскошную мясную диету. Для готтентотов стада являлись практически единственным поводом к войне, постоянные столкновения становились результатом воровства стад, вторжений на чужую территорию или уничтожения чужих пастбищ. Макололо и матабеле описывают как племена, которые очень любят набеги за скотом. Ватута уничтожали деревни во всех направлениях, уводя скот, а когда страна оказывалась опустошенной, они начинали искать поживы на новых землях. Бакгалагади когда-то обладали огромными стадами, но им постоянно угрожали, и они были вынуждены переселиться в пустыню.

Кража скота была самой распространенной причиной войны среди ба-мбала. В Того войну обычно начинали с целью добычи скота и другой наживы. Значительную часть свободного времени племени будума, жившего около озера Чад, занимали набеги с целью угона скота у соседних племен. Их главным занятием было выращивание скота, большая часть которого была дерзко украдена у других племен, и они терроризировали все окрестные племена.

В Индии скот играл небольшую роль в национальной экономике, поскольку животные считались священными и, следовательно, не могли быть убиты для еды. В Кафиристане (северо-восток Афганистана и прилегающие земли Пакистана. – Ред.) тем не менее было не так, и там часто предпринимались хищнические набеги за скотом. В Северо-Восточной Азии разведение скота более распространено, и поэтому войны за скот были более частыми. Во всех легендах и традициях якутов, например, воровство скота представлено как один из наиболее распространенных поводов к войне. Американские аборигены не были скотоводами. Но юго-западные индейцы переняли практику скотоводства от европейцев, и так появилась новая причина войны. Апачи, к примеру, быстро научились совершать постоянные набеги на пима и уводить весь скот, до которого могли добраться. Когда в прериях появились лошади, конокрадство стало главной причиной войны, например, у омаха.

Войны за скот также были обычным явлением и для более развитых народов.

Евреи Ветхого Завета совершали нападения на своих врагов и в качестве военной добычи забирали скот – овец, быков, коз и ослов. Согласно египетским надписям, там организовывались набеги за добычей, особенно за скотом, который уводили в большом количестве. В эпоху Гомера угон скота был обычным поводом для войны. Он расценивался как «законный метод пополнения отар и стад и способом обретения благосостояния... Для храброго человека быть убитым во время набега, в том числе за скотом, было обычным способом встретить смерть; Одиссей спросил Агамемнона в загробном мире, был ли он убит во время такого набега; это не считалось позорным».

Курдские племена и поныне являются угонщиками скота. Похожим образом бедуины привязаны к хищническим набегам; во время нападения на поселение их главным намерением было увести лошадей и верблюдов. Иногда все, что они захватывали во время набегов, делилось в соответствии с предыдущим соглашением; в других случаях каждый всадник грабил для себя самого, и то, до чего араб дотрагивался наконечником своего копья, считалось его единоличной собственностью; так, если арабы находили стадо верблюдов, каждый торопился дотронуться до как можно большего количества верблюдов своим копьем раньше остальных, выкрикивая при каждом прикосновении: «О, N, будь свидетелем! О, Z, да сохрани тебя мое искусство!» Берберы Марокко также вели войны главным образом ради наживы и совершали набеги, чтобы увести стада лошадей и быков, которые находились на пастбищах. «Все продукты и движимое имущество, даже скот, становилось добычей первого, кто клал на них руки, хотя добыча между победителями часто не делилась».

Помимо набегов друг на друга, скотоводы-кочевники постоянно похищали у крестьян то, что было выращено ими на земле. Это пример одного из древнейших конфликтов между земледельцами и скотоводами. Вторые, бесспорно, более воинственны и кровожадны, чем первые, чей оседлый образ жизни больше располагает к миролюбию. Наше собственное пограничное общество представляет собой пример конфликта и антагонизма между «огороженными» и «неогороженными» людьми. Этнография приводит массу примеров в подтверждение данного факта.

Воинственные матабеле Южной Африки являются угрозой для всех соседних сельскохозяйственных племен, подобно мадагаскарским сакалава, которые грабят соседние племена. Среди племен гор Чин в Индии (ныне запад Мьянмы (Бирмы). – Ред.) до недавнего времени существовал «сезон набегов», продолжавшийся примерно с октября по март, после сбора урожая, когда не было больше важных работ в полях. «Тогда горцы проявляли жестокость в отношении тех, кто работал в полях, держали в напряжении чайных плантаторов Ассама и практически уничтожили жалкие приграничные посты короля Авы (в Бирме (Мьянме). – Ред.). Похожим образом койари, которые населяли горы, удаленные от побережья Новой Гвинеи в глубине островов, «спускались иногда вниз на побережье с целью грабежа плантаций моту», а народ татана, живущий около Порт-Морсби, который не обладает плантациями, живет за счет набегов на тех, кто ими обладает. Тоарипианы (племя, жившее на побережье Новой Гвинеи) «искренне верили, что у них было право брать с каждой плантации то, чего они желали везде, где находили». Когда поселенцы спасались от их вторжений, тоарипианы забирали с плантаций все, что могли найти. На Маркизских островах существовал такой же антагонизм между горными племенами и народами долин. Каждая группа вела войну с целью нажиться за счет «антиподов» – захватить то, что произвели другие. «Горцы возжелали плоды с хлебных деревьев тех, кто жил в долине, а те, в свою очередь, часто ходили в горы, чтобы воровать орехи, которые там росли». В Новом Свете конфликт между кочевниками и оседлыми племенами наиболее хорошо виден на примере апачей и пима. Пима возделывали землю и были мирным народом, чья воинственность была ограничена карательными набегами в отношении других племен, в особенности кочевых и воинственных апачей.

Эта ситуация иногда развивалась в «групповое рабство», которое лучше всего проявляется в систематической эксплуатации землепашцев кочевыми народами. Великолепным примером этого являются масаи, «настоящие воины и налетчики», которые держали у себя в подчинении оседлые племена, чтобы те охотились и пахали землю. В Ньясаленде племена асенга, атумбука и ачипета были подчинены воинственным и доминирующим ангони, мирные ваньянджа также порабощены своими соседями ангони. Бечуаны победили макалахари и сделали их своими рабами. Последние были принуждены жить в западных районах, где паслись стада, и их заставляли убивать скот и платить дань своим хозяевам, которые жили в районах, где ощущалась нехватка воды. Ваганда похожим образом подчинены вахума; макаколо держали в услужении племя макалака; масарви – потомки бечуанов и бушменов – являются рабами бечуанов, матабеле и марсуте, в чьей стране они живут. Ба-йака превращали в рабов те племена, которые завоевывали. Бакгалагади являются слугами батлхапингов, баролонгов и бахурутше. Племени ялунка (у реки Нигер) разрешено их покорителями софа «существовать практически на правах рабов и помогать во всем своим хозяевам». Ратцель создал ясную карту Африки, показывающую, как повсеместно кочевые племена являются хозяевами землепашцев. Эта область тянется через весь континент к северу от экватора и вдоль восточного побережья к юго-восточным областям в глубине континента. Земледельческие племена, более того, были окружены со всех сторон скотоводами.

В качестве дальнейшей иллюстрации данного явления «группового рабства» калифорнийские хупа держали своих соседей в подчинении и массовом рабстве, южноамериканские чаны были порабощены чиригуанами, а маори из Новой Зеландии делали завоеванные племена своими вассалами. Арабы держали негров борку в подчинении и грабили их во время уборки урожая, а в других племенах того же региона кочевая группа управляет оседлой группой той же самой численности. Туареги поделены на могущественные «плодородные племена» и вассальные, или «плененные», племена. Израильтяне вошли в Ханаан как кочевники и стали повелителями ханаанцев. Покорение гиксосами Египта является другим подтверждающим примером; подобное происходило среди всех народов одного уровня развития.

Человек сам по себе может быть военной добычей. Мы уже делали обзор войн, имевших своим мотивом каннибализм. Желание превратить врагов в рабов также постоянно являлось причиной войны. Часто пленными были женщины, и это, как будет показано ниже, также стало причиной практики похищения женщин. В любом случае война предпринимается с намерением доказать статус племени и помочь ему в борьбе за существование путем пленения врагов, заставляя их работать, продавая их или требуя за них выкуп.

Помимо определенных частей Африки, где торговля рабами была хорошо развита и где война велась для того, чтобы получить пленников для продажи, война за человеческую добычу или рабов обычно ведется с целью получения работников, которые будут выполнять унизительную, но необходимую работу. Спенсер говорит: «Везде наблюдается тенденция заставлять одного человека работать на другого». Это применимо главным образом к земледелию и частично к рыболовству – занятиям, которые являются монотонными и скучными и которые люди любят заставлять делать других. Сражения, охота и скотоводство, как мы уже видели, считаются примитивными людьми единственными стоящими занятиями. Они интересные, захватывающие и гораздо больше по вкусу дикарям, чем нудная работа по вспашке земли (и иным операциям по ее возделыванию), посеву и т. д. Так, когда племена стали зависеть от земледелия, поскольку оно стало основным источником средств к существованию, и поэтому стало больше работы, которую могут делать женщины, мужчины предпочитали принуждать к подобной работе врагов, помогая таким образом женщинам своего племени (а не самим выполнять монотонную работу). Рабство также поощрялось чувством этноцентризма, желанием получить что-то, ничего при этом не делая, и «любовью к суверенности, составной части тщеславия». Именно на стадии земледелия рабство впервые развивается в настоящий социальный институт. На более низких стадиях развития пленных на войне обычно не брали, а если и брали, то съедали, мучили, приносили в жертву или, в отдельных случаях, усыновляли. Это был единственный способ использования пленных врагов, известный примитивному человеку. Более развитые племена иногда держали рабов для домашней работы, но до начала эры земледелия ученые не находят следов полноценного рабства. А в земледельческих сообществах рабы стали настолько экономически важны, что пленники неизменно обращались в рабство, и миграция человеческих существ увеличилась. Рынок рабов поддерживался войнами, которые велись именно с целью его пополнения. Необходимость в рабах стимулировала завоевательные набеги и создала настоящие нации завоевателей, особенно в Африке.

В некоторых случаях рабство было скорее случайной, а не осознанной целью войны. Это было случайностью там, где рабство являлось средством использования пленников; это было целью там, где агрессия предпринимается с целью получения пленников для работы или продажи. Рабство как способ использования пленников будет обсуждаться ниже. Здесь же приводятся примеры войн, главной целью которых был захват врагов. С незапамятных времен африканцы часто обращали друг друга в рабство, и их также часто порабощали другие народы. Рабство настолько часто становилось их уделом, что слово «негр» стало подразумевать раба и наоборот. На французском языке понятия «работорговец» и «работорговля» – negrier и traite des negres. Многие наши выражения, например «работать как негр», имеют то же происхождение. Ранние египетские рисунки изображают рабов-негров. Веками европейские торговцы и мореплаватели ужесточали условия уже существовавшего в Африке рабства, поощряя войны и набеги с целью сохранения торговли людьми, а недавно эта функция перешла к арабам. На всем континенте рабство и угон скота борются за право первенства в качестве основной причины войн.

Оромо (галла) (Эфиопия) совершали кровопролитные набеги на своих соседей с целью захвата пленников, которых они отводили на ближайший рынок рабов и продавали арабским работорговцам по текущей цене. С приходом ислама рабство стало известно в Афаре и Сомали. Амхара (Эфиопия) вели войну по одной из двух причин – либо из-за скота, либо из-за рабов. Большинство войн, которые велись в Восточной Африке, происходили по той же причине. История побережья суахили – это история следующих один за другим завоеваний арабов с целью захвата рабов, тогда как суахили, будучи наполовину арабами, наполовину неграми, обращали в рабов всех по всем направлениям. В озерном районе востока Центральной Африки война была преимущественно охотой за рабами. «Опасный сосед или враг может быть легко устранен, если у него уводили большое число подчиненных ему людей и продавали их на рынке. Это превращало войну в большей степени во внезапные и неожиданные набеги». В Азимбе и Чипиталенде войны предпринимались главным образом для того, чтобы накопить пленных для рынка – в данном случае покупателями были португальцы, а в Ньясаленде ангони делали карьеру в набегах за рабами, пока британская оккупация не положила этому конец. Ангони ловили женщин, чтобы жениться на них, и мужчин, чтобы те помогали им сражаться.

Ангольское племя либоллос вело войны, как только представлялась возможность получения пленников в качестве рабов. Ба-джоукс разоряли территорию ба-пинди и угоняли множество рабов на португальскую территорию, пока их в конце концов не выдворили из страны. Ба-пинди являются каннибалами, и они покупали у та-конго рабов для еды. После одной из бесчисленных войн ба-бунда были обязаны платить дань, частично в форме рабов, племени баква-мосинга; а племя ба-мбала потеряло много своих людей в древних войнах, так как их обращали в рабов. Когда каджурава заставили кагоро платить дань, последние посылали отряды, чтобы похищать случайных странников, которых они передавали завоевателям; эту практику они прекратили лишь недавно.

В Того война велась исключительно из-за добычи – скота или рабов. Салага, столица царства Гонья, была обязана своим внезапным ростом и процветанием работорговле. Этот расположенный в Западном Судане город был главным рынком рабов, которых приводили из Центральной Африки. Их секретно проводили через территории, контролируемые европейцами, к Золотому и Невольничьему Берегу Западной Африки. В более ранние времена на рынке в Салаге ежегодно продавалось около 15 тысяч рабов. Клозе описал разрушения, причиненные набегами за рабами: «Убийства и поджоги являются обычными для этого бизнеса. Большие селения и целые районы опустошались во время набегов и становились пустынными». Хотя сегодня человеческая торговля не может быть международной, мусульмане до сих пор используют некоторое число рабов, а почти все вожди и состоятельные люди Того держали рабов, которые возделывали поля и формировали своего рода рабочий класс. Клозе говорит, что не в природе негров заниматься мирным трудом и что определенная степень принуждения является естественной; поэтому он считал, что в Западной Африке рабство необходимо.

На побережье Лоанго (близ устья реки Конго) рабы частично приобретались за счет хищнических набегов в глубь континента. Вокруг озера Чад племя котоко совершает набеги за рабами и продает пленных племени будума, которые используют их для рыболовства. Социальная организация западноафриканского королевства Бенин основывалась на рабстве; их рабы преимущественно пригонялись из страны Собо; лежащий к востоку Бенин постоянно находился в состоянии войны с соседями, чтобы получить рабов для собственного использования или на продажу. Среди народов Невольничьего Берега (между устьями рек Нигер и Вольта. – Ред.), говорящих на языке эве, «очень широко распространены похищения; и поскольку люди являлись рыночным товаром, то красть людей значило красть товар».