— И это тоже. Опять же — а вдруг он что расскажет, что нам знать не положено? И будем мы потом все в этом самом. По уши — рассудительно заметил Семёнов.

— Тогда надо, чтобы он к немцам не попал. Что скажешь, Жанаев? — спросил горожанин неподвижно сидящего сослуживца. Азиат кивнул.

— Ну, нам тоже к немцам попадать не стоит. Лучше все‑таки к своим.

— Что, так с коровой и пойдем? — перевел разговор на другую тему Петров.

— Чем плохо? Бензина корове не надо, спать теплее, жить сытнее — вполне серьезно ответил Семёнов. Он точно знал, что без коровы в хозяйстве — совсем никак. Ни молока для еды, ни навоза для поля. А тут — хорошая такая корова, справная. Не бросать же! Хотя, конечно, к своим ее вряд ли вывести удастся — грохот боя уже не был слышен, да и немцы, которых он видал недавно, вели себя совершенно беспечно, по — тыловому.

— Только идет медленно, как черепаха — уел крестьянина горожанин.

— Да знаю я. Но вот пока харчом каким не разживемся — только на Зорьку и надежда. От тебя‑то, Петров, толку как от козла молока. Даже мышей ловить не умеешь. Я б тебя даже домашним котом бы не признал, только языком ехидничать ты горазд! — совершенно неожиданно даже для себя выдал тираду Семёнов.

— Я токарь, мне мышей без надобности ловить. А надо будет — я мышеловку сделаю, на что у тебя ни соображения, ни смекалки не хватит — мрачно возразил Петров.

— Ладно, буду шить чуни — миролюбиво отказался от перепалки Семёнов, забрал рукава от шинели, тапки Лёхи и вытребовал у сослуживцев их запас ниток. У каждого было с собой по три иголки с нитками — одна с белой для подшивки воротничка, одна с черной — для всякого и одна с зеленой — обмундирование зашить. Если порвешь что. Только вот у Семёнова с Жанаевым иголки были воткнуты за клапан пилотки, а легкомысленный Петров, кряхтя, выудил из пистон–кармана смертный свой медальончик, как назывался эбонитовый пенальчик с откручивающейся крышечкой — у горожанина в нем вместо свернутой в трубочку записки с его данными там лежали как раз иголку. Семёнов не замедлил укоризненно на Петрова посмотреть, на что тот хитро подмигнул. Ну да, было такое поверье, что если заполнишь эту записку — так и убьют сразу. Потому Семёнов записку не заполнил, так бумажка пустой и лежала, а Жанаев, заядлый курильщик, таскал пустой медальон, бумажку на самокрутки пустив.

Ниток было мало, приходилось проявлять солдатскую смекалку. В итоге получилось такое, что наблюдавший за процессом Петров выразил уверенность, что дрыхнувший без задних ног гость точно свихнется, как только увидит свою «обувку». Семёнов спорить не стал, чуни и впрямь получились страховидные. Но зато в них можно было уже идти более–менее не глядя под ноги. А что касаемо с ума сойти, так в армии на этот счет куда как просто. Да еще и во время войны. Тут Семёнов тихо про себя улыбнулся, вспомнив, когда взводный говорил, что боец и младший командир на войне ничему удивляться не должен и все воспринимать обязан по — воински, мужественно. И подкрепил это свое высказывание старой историей — как во время войны в их полку тыловик–фельдфебель натурально свихнулся, когда вылез после пьянки из своей каптерки и увидел идущих мимо зеленых лошадей. Ну, то есть он не свихнулся сразу, а решил, что допился до чертиков и терять ему нечего, потому продолжил пьянку и вот после этого окончательно вышел из строя. А лошади те и впрямь были зелеными — их покрасили маскировки ради, тогда, в начале той войны на маскировке все свихнулись и маскировали все, что можно. Получалось зачастую глупо — вот к слову и лошади подохли. Не перенесли покраски. Оно и понятно — лошадки‑то живые, не забор какой. Семёнову жаль было этих животин, погибших по чьему‑то недомыслию, в этом он вполне кавалериста Уланова понимал. Вот другой пример — когда французы сделали на заводе крашеную стальную копию мертвеца немецкого — здоровенного взбухшего от гниения прусского гренадера, валявшегося на нейтральной полосе в важном месте — этот да, впечатлил. Стальной футляр, выдерживавший попадание винтовочной пули, французы доставили на передовую, ночью выволокли гнилой труп, а на его место установили подменку, в которой прятался тшедушный французский арткорректировщик с телефоном. И такая штука сослужила добрую службу, позволив французской артиллерии разносить все, что надо быстро и точно — глаза‑то у нее были совсем близко от целей.

Менеджер Лёха

Когда Лёха проснулся — все тело болело и ныло. Сон приснился идиотский, словно он попал в прошлое как какой‑то идиот — попаданец и его захватила в плен группа советских солдат. Да такой реальный сон, чуть ли не с запахами, логичный, связный, впору другим рассказывать. Давно такие красочные сны не снились. Все же пить не надо на ночь, это вредно. Потом такие сны снятся. Лёха потянулся, скинул с себя одеяло. Широко зевнул, протер заспанные глаза — и ужаснулся. Трое солдаперов. Свежая могильная насыпь, пальто это военное, вместо одеяла… Нифига не сон. Чистый реал. Лёха вздрогнул. И стало очень тоскливо, так тоскливо, что в животе забурчало.

Один из солдат — тот, что дояр — поднялся, подошел поближе и кинул Лёхе два каких‑то серых кулька.

— Примерь — сказал он.

— А это что — опасливо посмотрел Лёха на странные кули.

— Обувка тебе, чуни называются — пояснил солдат.

Чуни оказались такой обувью, что любой дизайнер бы удавился. Гуччи с Версаччи в рыданьи, иначе не скажешь. Пляжные тапки были вшиты как подметки в мешки из шинельных рукавов. Шедевр неандертальской культуры! Лёха осторожно сунул ноги в дырки. Озябшим ступням стало сразу теплее, это как‑то примирило Лёху с этим рукоделием. Или скорее рукоблудием, больно уж вид был неказистый.

— Они ж с ноги свалятся после первого же шага — жалостливо протянул Лёха.

— А мы, перед тем как идти, их обмотками примотаем — у Жанаева есть запасные — спокойно ответил дояр, азиат все так же молча кивнул.

— А когда идти?

— Завтра с утра пораньше и двинем.

— А куда?

— К своим, куда еще. Тебя вывести надо, да самим возвернуться.

— И далеко идти?

— А это ты лучше меня скажешь. Как война‑то шла?

Лёха тяжко задумался. Нет, он не был совсем уж тупым, помнил, под Москвой немцев остановили, но вот когда… Потом вроде Сталинград был. Берлин точно брали, Лёха читал, что только в одном Берлине наши изнасиловали миллионы немок, значит город взяли, иначе как бы немок‑то трахать… Писец, какая дурь в голове крутится…

— Не помню я — вздохнув, признался Лёха.

— Вообще ничего не помнишь? — недоверчиво спросил злобный боец. Впрочем, сейчас он был скорее не злобным, а озабоченным.

— Ну, кое‑что помню. Немцев под Москвой разгромили, а потом в Сталинграде.

— Ничего себе, куда забрались — присвистнул злобный.

— Это где? — проявил свою малограмотность дояр.

— Дярёвня — передразнил того злобный — бывший Царицын. На Волге.

— А! — воскликнул дояр.

— Толку нам мало, до Москвы‑то… Вот если б ты что знал, что тут делается или будет делаться вот прямо сейчас… — намекнул злобный.

— Ну, тут партизаны будут потом. (Тут Лёха вспомнил жуткий фильм, который было дело, смотрел, скачав с торрентов)

— И каратели будут деревни с жителями жечь — закончил он.

— Ну а ты кем там работал‑то? — спросил заинтересованно дояр.

— Менеджером. В офисе.

Оба красноармейца переглянулись, видно было — что не поняли.

Лёха как мог, объяснил.

— Делопроизводитель в конторе — резюмировал злобный, несколько свысока и презрительно хмыкнув. Лёха не стал спорить зря, хотя такое определение его покоробило, больно какое‑то оно было убогое. Про то, что еще и продавцом подмолачивал почему‑то говорить совсем не хотелось.

— Ну что вы на меня так смотрите — не выдержал он — сами, небось, попади в мою шкуру, не лучше бы смотрелись.

— Это ты в смысле чего? — удивился злобный.

— Ну, какая война была 70 лет назад? — перешел Лёха в наступление.

— Империалистическая.

— Первая мировая. И она считай всего тридцать лет назад — поправил его злобный.

— А до нее — турецкая была — сказал колхозник.

— Вот. Вот и прикиньте — если б вы там оказались бы — что бы вы смогли полезного рассказать?

Оба бойца, не сговариваясь, почесали в затылках. Жанаев ухмыльнулся.

— Это ты нас уел — признался злобный.

— Ну, я мог бы устройство пулемета рассказать. Мосинку опять же, как‑никак магазинная винтовка в то время была бы ко двору… — начал загибать пальцы колхозник.

— Я бы, пожалуй, по станкам мог бы поговорить. И электричество знаю. Телеграф там, телефон. Опять же все покушения на Александра Освободителя помню.

— За царя значит, а еще комсомолец — ехидно прищурился колхозник.

— Тот царь полезный был, вас же, балбесов освободил — вспыхнул злобный.

— Ну, если так, то и я, может, чего полезного скажу… — заметил Лёха.

— Ладно. Тогда думай, что можешь полезного рассказать. Нам пока видно твои рассказы толком ничего не дадут — сделал вывод дояр. Боец по фамилии Жанаев тем временем стал устраивать лежанку, застелив ветки плащ–палаткой. Улеглись вчетвером, накрывшись шинелями. Было тесно, неуютно и, несмотря на напяленные чуни — холодно ногам.

Боец Семёнов

Утром пришлось вставать ни свет, ни заря — притулившаяся сбоку корова поднялась на ноги и ясно дала понять, что пора ее доить. Поеживаясь от холода и отчаянно зевая, Семёнов подоил ее, позавтракал молоком от пуза и опять нацвиркал полную каску. Разбудил Жанаева, тот тоже приложился. Стали собираться. Петров присоединился, только гость из будущего спал как сурок. В общем, предстояло довольно хлопотное дело — во–первых, корову надо было напоить, значит надо искать подходящий водопой с удобным подходом. Во–вторых, надо добраться незаметно до какой‑либо деревушки, в которой нет немцев и устроить обмен, чтобы избавиться от коровы и запастись жратвой. Конечно с такой коровой расставаться было жаль, но животина эта не вьючная, не беговая, ходит медленно… Да и хлеба с кашей уже сильно хотелось, молоко это замечательно, но чуток не то для мужиков. Брюхо как барабан, а жрать все равно охота, хоть и не так резко, как без молока. Перед выходом, пользуясь тем, что жиденький туманчик стоял в лесу — развели аккуратный незаметный костерок в ямке с поддувом — и пожарили мясо на палочках. Соли не было, посыпали пеплом. Жанаев сожрал спокойно, Петров носом крутил и почему‑то вспоминал броненосец Потемкин, выразительно на Семёнова поглядывая, но тот намеков не понял, потому что не до того было. Мясо, конечно, было не очень аппетитным, но в желудок улеглось весомо и плотно. Назад не попросилось. Собрали вещи, постояли у могилы командира и решительно разбудили Лёху. Азиат выдал для него свои запасные обмотки и совместными усилиями потомка обули. Видок у него был жалостный и убогий, оставленное ему мясо он понюхал брезгливо и отказался, молока зато напился вдосыт.

— Как молочко? — невинно спросил Петров, очевидно готовя очередную ехидству, но Лёха простодушно признал, что такого вкусного молока давно не пил. То есть так давно, что вообще. Токарь помотал головой, но от нападок воздержался.

Глянули последний раз на полянку — не забыли ли чего и двинулись по лесу. Семёнов — как и положено человеку в лесном деле сведущему — впереди, следом Петров, корова, Жанаев с прутиком и замыкающим Лёха. Через несколько часов неспешного пути, наконец, попался подходящий ручеек, Зорька радостно кинулась пить воду, остальные устроили привал.

Семёнов поглядел на своих товарищей и решил, что стоит ему не сидеть тут, глядя, как корова пьет, а пройтись кругом, поразведывать что да как. Предупредил бойцов, чтобы поглядывали и не дремали оба сразу и пошел.

Нашел разъезженный проселок, но следов от шин на дороге было полно разных, а кто тут на шинах кататься может — ясно сразу. И точно, только перемахнул через дорогу — затарахтел мотор, и по дороге прокатилась странная машинка с тремя немцами — словно как корыто на колесиках. И даже весло у них было сбоку приторочено! Петров все время ехидничал на тему того, что Семёнов из деревни, но машины Семёнов видал разные и такой не видал ни разу. В общем, по этой дороге идти не хотелось. Дал от греха подальше приличного кругаля в другую сторону, влез в болото какое‑то, промок до пояса. Пока выжимал одежку и на скору руку сушился на солнышке — решал, стоит ли все‑таки туда лезть, потому как заметил он там нечто странное — словно бы белело что‑то, причем большое, сквозь ветки пробивалось. Решил, что стоит все‑таки, не бывает в лесу белого в таком размере. Выломал себе жердь — чтоб дорогу щупать перед собой и полез снова.

Болотце оказалось неглубоким, а белым оказался парашют, зацепившийся за верхушки малохольных елок, торчащих из этого болотца. Уже представляя, что найдется на конце этих веревок, которые тянулись от опавшего шелкового купола в болотную водичку, Семёнов потянул за стропы, пошло тяжело и метрах в трех от него из воды грязным бревном высунулась лысая голова. Впрочем, нет. Не лысая, это шапка такая кожаная, гладкая. Летчики такие носят. Понятно, в общем. Семёнов отпустил стропы, мертвец тихо исчез в взбаламученной воде, но теперь найти его было несложно. Оказался наш, старшина ВВС. Что особенно заинтересовало Семёнова — ростом и габаритами покойник был точно как Лёха. Повезло, что называется. Не было бы счастья, да несчастье помогло.

Натянул свою волглую от воды одежку и двинул дальше. Скоро свезло и второй раз — опять попалась дорожка, только на этот раз малоезженая, из следов — только тележные. Да и тех мало, значит деревушка такая плюгавая, что германцам не интересно. Вот и ладушки. Все‑таки подобрался поближе, поразглядывал. Все так, немцев нет, а сама деревня — смех один. Прикинул, в какой дом постучится вечером, оценил, как подобает толковому красноармейцу пути подхода и отхода и довольный двинулся обратно.

В лагере все было по–прежнему, Зорька старательно пережевывала жвачку, Жанаев приглядывал за порядком, а вот Петров и Лёха ожесточенно о чем‑то спорили. Семёнов сел рядом, вытянул ноги и попытался вникнуть в разговор. Но сразу понял — не понимает ничерта. Телевизоры, компутеры, адапторы и прочие такие же совершенно непонятные слова так и сыпались из Лёхи и Петров к огорчению Семёнова даже вроде что‑то понимал в этом. Потому как сказал, словно отрезал:

— А толку? Ты знаешь, как они работают и что нужно, чтобы их сделать? Вот если тебя директором завода поставят? И чтобы они работали потом, как ты рассказывал? Изобретатель‑то в Америке? Ты его оттуда в мешке привезешь?

Лёха вроде как собирался что‑то сказать, но закрыл рот и как‑то сник. Петров махнул рукой и посмотрел на вернувшегося из разведки сослуживца.

— Как оно ваше ничего? Жрать добыл?

— Тебе бы все жрать, утроба ненасытная. Я вот нашему гостю ботинки нашел качественные и одежду справную И деревенька неподалеку подходящая.

— Деревенских раскулачил? — усмехнулся Петров.

— Ты о чем?

— О ботинках и одежке — продолжил лыбиться горожанин, хотя и знал, что для Семёнова тема раскулачивания была неприятна.

— Там увидишь сам. Зорька напилась?

— А то! Как насос работала, не пойму, куда в нее столько влезло. По моим прикидкам на двухсотлитровую бочку накачала.

— Не, литров пятьдесят–сто самое большее…

— Это ты серьезно? — удивился Петров.

— Конечно. Она считай, только молока литров двадцать дает. Вот и прикинь, сколько ей воды надо.

— Плетешь! Не было у нее двадцати литров.

— Сейчас да — и некормленая и непоеная шаталась, да еще и напугали ее. А так — двадцать точно даст. Ладно, не о том речь, пошли, нам еще топать и топать.

Собрались быстро и пошли. Семёнову очень не нравилось, что потомок носом шмыгает. Не очень видать ночевка в лесу понравилась. Это и понятно, ночи уже холодные. Зато поэтому комаров меньше стало, а этот из будущего к комарикам непривычен. Видимо там, в будущем, комаров извели на нет вообще. Совсем вплотную к болотцу Семёнов решил всей компанией не идти. Остановились в полукилометре, выбрав удобную для привала полянку.

— Слушай, Семёнов, надо бы насчет коровы пару моментиков обсудить, давай‑ка, мы к ней подойдем — сказал Петров, поднимаясь с земли.

Недоумевая, что это вдруг такое насчет коровы зачесалось у городского, Семёнов отошел к мирно жующей Зорьке. Петров встал спиной к сидящим спутникам, показал пальцем куда‑то корове в ухо и сказал довольно громко:

— Значится, у этой твоей Зорьки есть такая вот вещь…

И уже тихо, шепотом почти, подмигнув со значением, продолжил:

— Этот гусь дурак дураком, нарассказывал мне тут такого, что как бы нас с тобой за цугундер не взяли, когда к своим придем. Паршиво выходит, совсем паршиво. И к немцам нельзя, чтобы попал, он конечно балбес и ничерта толком не знает, но нельзя, чтобы он у них трепался…

— Да брось ты, нормальная корова! Ты в них ничерта не понимаешь! А туды же, умничаешь вот! — возмущенно ответил ему Семёнов и, убавив голоса, спросил встревожено:

— А что он тут тебе такого нарассказывал, пока я отсутствовал?

— Долго объяснять. Если коротенько — коммунистическая партия продалась англичанам с американцами и Советский Союз продали с потрохами. И про Сталина такого нарассказывал, что сидеть не пересидеть, если что. И хорошо еще, если сидеть только. Может мы этого фрукта чпокнем тихо? Пользы от него куда меньше, чем вреда будет. Я таких знаю.

Семёнов задумался. Поглядывая на корову. На Петрова, на Лёху. Потом решительно сказал:

— Нет, не годится. Взводный ясно приказал — к нашим доставить. Понимаешь, тут такое дело — я не знаю, что он полезного сказать может. И расспрашивать его не собираюсь. Да и тебе не советую. Спросят — говорили с ним о чем‑либо? А мы в ответ — никак нет. Ни о чем не говорили.

— А тебе так и поверят, держи карман шире — хмыкнул Петров.

— Ну, там видно будет. Да и просто так человека гробить, ни с того ни с сего — не дело. Может он вообще твой правнук — сказал колхозник.

— Фамилия у него не та — ухмыльнулся мрачно токарь.

— А ты может потом дочку родил. В смысле не ты, конечно, но, в общем, и такое может быть. Или там от внучки. Пойдем пока утоплого старшину укуюшим — предложил Семёнов.

— А этот барин что? — показал глазами на выдохшегося от похода по лесу потомка Петров.

— Не стоит. Потом сам увидишь — негромко ответил колхозник. И двинулся к болотцу. Разделись, полезли, чертыхаясь, в холоднющую темную воду.

Когда бойцы вытащили тяжелое мокрое тело на твердый бережок, Петров осторожно плюнул в сторону и согласился:

— Да, он бы тут наблевал бы нам, как мой сменщик после своей первой получки…

— А что — отравился чем? — поинтересовался, походя Семёнов, прикидывая, как сподручнее будет стянуть одежку с трупа.

— Ершом угостился, а сам зеленый, только после фабрично–заводского, фабзаяц одно слово, вот и развезло. Гляди- ка пистоль есть — и небрезгливый Петров начал расстегивать глянцевито блестящую, набухшую водой кобуру. Семёнов покосился на него, но ничего не сказал, укладывая аккуратно местами подмокшее шелковое полотно парашюта, дивясь на роскошную дорогую тонкую и легкую ткань и на отличные веревки строп. Вот в хозяйстве бы пригодилось и то и другое — и рубашки и платья бы отменные пошить можно было бы, и сносу б не было, а уж крепкая веревка для крестьянина — первеющее дело, всегда пригодится. Семёнов из дома никуда без веревки не выходил. Без веревки и ножика.